Будьте здоровы и держите себя в руках

Я даже подумал, не попросить ли Володю К. вернуть прежнюю погоду. Но понял, что тогда мне придется остаться в этом отделении – только уже совсем в другой роли.

С тех пор я больше никогда не разубеждал пациентов в их бреде и не просил продемонстрировать свои способности.

Это абсолютный закон для психиатров.

Лечить Володю К. мне было после этого случая сложно. Но каким-то образом я все-таки восстановил его доверие к себе.

Будьте здоровы и держите себя в руках.

16. Ледяная пробка

На субботу и воскресенье, как правило, я уезжаю за город. На дачу. Скорее, это даже не дача в обычном понимании, а так называемый загородный дом. В 15 километрах от Москвы. Назовем это место так, как его называет мой внук Егор – “Веселый городок”.

На выходные я привозил туда свою 90-летнюю маму (теперь уже нет), жившую в Москве отдельно, но неподалеку от меня. Своего уже упомянутого внука. Туда же приезжали, когда не были заняты, мой сын с женой и с моим старшим внуком.

Собственно говоря, ради того чтобы собирать всю семью за общим столом, я и купил этот загородный дом в “Веселом городке” в конце 90-х.

Вот такая романтическая идея меня посетила и эгоистическая одновременно – всех видеть сразу, но раз в неделю. Насмотреться типа на всех до такой степени, чтобы… через шесть дней захотелось увидеть вновь.

Не всегда обходится, конечно, как в нормальной семье, без разборок – все-таки четыре поколения вместе под одной крышей, – но проходит время, и все, слава Богу, снова собираются за одним столом.

Этот загородный дом отбирает у меня кучу времени, довольно много денег и массу нервов, но желание всех видеть вновь все-таки покрывает все расходы. Увидеть и расстаться. Чтобы потом опять увидеть. Впрочем, это отдельная тема…

С “Веселым городком” мы как-то постепенно срослись. По субботам внук Егор ходит здесь в секцию борьбы. Забавно, что там все дети чуть-чуть “ботаники”. Два толстяка; один застенчивый; один маленький и хилый, но вундеркинд; один косолапый и двое кавказской наружности. Родители отдали в эту секцию своих сыновей, чтобы те смогли за себя постоять. Мотив лежит на поверхности. Это примета времени. У меня мотив был тот же. Собственно, я не об этом. Это тоже отдельная тема. Я о загородном доме.

Купил я его уже в готовом виде у Кости Сапрыкина. Не хотелось влезать в строительство. Хотелось всего сразу. Маме было под 80… Ну и т. д.

Дом самого Кости Сапрыкина был рядом – раза в два больше моего. Этот, который стал моим, Костя построил на продажу.

Когда сделка состоялась, мы шли от банка, где произошла передача денег, вместе.

Костя Сапрыкин – отец двоих детей, которым он уделял много времени, мягкий, часто бывавший в Италии, правильный – вдруг нам с женой говорит: “Ничего, если мой товар пока полежит на первом этаже уже вашего дома? Я не успел его вывезти…” “Ничего, – говорю я, – пусть товар полежит. Мы въезжать в дом сразу не собираемся. Потом я хочу там кое-что переделать…” И тут моя тихая жена тихо спрашивает: “Простите, Костя, а что это за товар у вас лежит в уже нашем доме? Очень любопытно…” – “Гробы… Это гробы, – просто так, не прекращая движения, отвечает Костя. – Между прочим, отличные гробы. Дизайнерские, комфортные, итальянские. Лучшие в нашей стране. Если что, вы имейте в виду. Своим я делаю большие скидки. Вот Ворошилова знаете? Ну… «Что? Где? Когда?» – и дальше с гордостью: – В моем гробу хоронили!” И от Кости после этих слов повеяло каким-то ледяным холодом.

Это, между прочим, ни о чем не говорит: кто-то же должен продавать качественные, дизайнерские, комфортные итальянские гробы.

Правда, моя жена тут как-то побледнела и стала меня за локоть куда-то тянуть и что-то на ухо шептать… А потом, вдруг, решительно попросила Костю “товар” поскорее все-таки из нашего дома убрать. Как-то ей не по себе стало. А хотелось, чтобы было как-то по себе.

Костя ответил, что понимает, что есть люди суеверные, и все сделает. В смысле – уберет из нашего дома свои итальянские гробы.

Потом мы еще не раз общались с Костей по-соседски. Рядом с ним всегда находился огромный человек со сломанным верхним правым резцом.

И это тоже совсем ни о чем не говорит – тем более что и у меня, и у моего сына тоже сломан верхний правый резец.

Мне его сломал Саша Чекалин, когда мне было 8 лет, бутылкой из-под “Советского” (другого не было) шампанского. Чекалин бутылкой размахивал перед тем, как бутылку сдать, а я улыбался, радуясь будущему мороженому, купленному на вырученные деньги.

Моему сыну в том же возрасте, что и мне, врезали по зубам клюшкой – он улыбался, радуясь забитой шайбе.

Как сломали зуб “большому”, я не знаю.

Однажды стоим мы втроем: Сапрыкин, “большой” и я. “Надо бы территорию вокруг благоустроить”, – говорю. Сапрыкин меня в этом очень поддерживал: он же часто бывал в благоустроенной Италии по гробовому бизнесу. Я продолжаю, что есть плохие люди, которые выбрасывают пакеты с мусором из машины. “Большой” улыбается, горделиво показывая свой сломанный зуб: “А ты номера машин запоминай. Мы этих людей потом в асфальт закатаем…” Сказал и засмеялся каким-то ледяным смехом. Я было тоже засмеялся, но очень коротко – быстро понял, что “большой” сказал это серьезно.

Костю Сапрыкина убили в собственном офисе на одном из его подмосковных строительных рынков. Расстреляли в упор. Днем. В обеденный перерыв.

Хоронили Костю в его гробу. Дизайнерском, удобном, итальянском.

Потом мне сказали, что, оказывается, у Кости Сапрыкина были еще свой морг, макаронная фабрика и маленький водочный заводик – в общем, все необходимое. И что он и все его друзья – борцы. Впрочем, и это ни о чем не говорит: может быть, в детстве он был “ботаником”.

Дом Сапрыкина вскоре опустел. Прекратились послебанные фейерверки. Какое-то время еще появлялась Костина вдова с “большим” на джипе. А потом и они исчезли. Теперь бегают по участку только две огромные собаки, и живет охранник в маленькой пристройке.

Вспомнил я все это потому, что давно в моем доме за обеденным столом не собиралась вся наша семья – четыре ее поколения. А не собиралась она по причине образовавшейся после Нового года ледяной пробки в трубе и – как следствие – отсутствия в доме воды. А тут ледяная пробка растаяла, и в выходные мы все вновь встретились за столом. И дом ожил.

А в пустом доме Кости Сапрыкина, на который я часто смотрю в окно, ледяная пробка, похоже, уже навсегда.

Может быть, кто-нибудь когда-нибудь напишет трактат “История новой России в ее загородных домах”.

Будьте здоровы и держите себя в руках. И пусть у вас никогда не будет ледяных пробок.

17. Осенняя пора

Она начинает чувствоваться дома. За окном солнце, которое борется с облаками. Солнце отстаивает из последних сил свою свободу. Оно идет на компромисс ради свободы. Оно отдает тепло. Оно светит, но уже почти не греет. В переносном смысле, еще греет, но в прямом – уже нет: глаза радует, а тело – нет.

Дома холодно. Приходится спать в шерстяных носках. Поговаривают, что именно так спал в Туруханском крае Сталин, так любимый большинством в моей стране. Расстрелявший двоих моих дедов, не успевших при своей жизни дедами стать.

Я пишу этот текст рано утром, сидя на чердаке в своей мастерской, включив электрическую печку. Я надел меховую безрукавку, купленную более 20 лет назад на каком-то провинциальном рынке. С ее внутренней стороны пристрочена белая тряпочка, на которой вручную химическим карандашом написано: “Изготовлено артелью инвалидов”.

Осень – пора обострений многих болезней, но прежде всего – психических.

В конце сентября в отделения психиатрических больниц возвращаются знакомые пациенты. Птицы улетают из дома. И пациенты улетают… из дома. Из архива больницы возвращаются к тебе тобой написанные истории болезни. Написанные черными чернилами перьевой авторучкой. Черными – потому что листы в истории болезни зеленого цвета. Перьевой авторучкой – потому что от нее меньше устают пальцы. На шариковую нужно сильно нажимать. Писать приходилось очень много – можно было заработать так называемый писчий спазм.

Я до сих пор все свои тексты пишу черными чернилами перьевой авторучкой. На среднем пальце правой руки у меня от нее мозоль.

Осенью при поступлении в психиатрическую больницу лидируют больные с депрессиями. (Какое классное – по своему идиотизму – получилось предложение.) Эти больные с трудом передвигают ноги. Они молчаливы, подавлены, тоскливы. Или тревожны. Или… Или… Или… Депрессий много, и они все разные. А весной большинство этих больных были веселыми, разговорчивыми, легкомысленными, яркими. Осенью в них перегорает какая-то лампочка. Осенью вообще перегорают лампочки.

У Пушкина было, впрочем, все наоборот – атипично.

(Пушкин вообще атипичный.)

Осенью он был продуктивен, и осень, как известно, Александр Сергеевич любил. Поэтому.

Однажды ко мне в отделение в сентябре поступил студент МГУ – эфиоп из Аддис-Абебы. Он был абсолютно черного цвета, не коричневого, а именно черного, даже с синевой, как баклажан. Когда он вошел ко мне в кабинет для беседы и сел слегка боком, я на несколько секунд почувствовал себя пациентом своей больницы. Дело в том, что его профиль был профилем А. С. Пушкина. Один к одному – как в парках культуры и отдыха вырезали быстро и одним движением ножниц из черной бумаги профиль отдыхающих. Кстати, этот эфиоп знал немало стихов Александра Сергеевича. И считал его народным эфиопским поэтом. Он тогда рассказал мне, к моему удивлению, что в Аддис-Абебе стоит памятник нашему (или их) великому поэту. Так вот, в истории болезни африканского друга принимавший его в приемном покое дежурный врач написал, что в студенческом общежитии его буквально вытащили из петли. Он пытался повеситься, причем делал это не в первый, а в какой-то энный раз.

Я стал выяснять у улыбающегося эфиопа, что его беспокоит, какие у него проблемы. И вот как он объяснил мне свое поведение: “Когда солнце, доктор, мне хорошо, радостно и хочется жить. А как только солнце скрывается за тучи, жить не хочется, а хочется повеситься”.

В день этой беседы за окном санаторного отделения больницы имени П. П. Кащенко светило солнце, но на небе начали появляться облака и тучи.

Мы показали эфиопа профессору, собрали большой консилиум, думали, как его лечить. А потом коллегиально решили, что климат России ему просто противопоказан. Я позвонил в посольство Эфиопии и сказал, что мы отдадим “Пушкина”, только если увидим билет на самолет “Москва – Аддис-Абеба”, который улетает в день выписки.

Через три дня на дипломатической машине с флажком Эфиопии, счастливый и улыбающийся, недоучившийся студент МГУ прямо из психиатрической больницы имени Кащенко мчался в аэропорт Шереметьево-2.

А практически в это же время года спустя несколько лет посол в Израиле, замечательный Александр Евгеньевич Бовин, сидел в кресле под огромным деревом на стриженой лужайке своей посольской резиденции и, глядя в небо, ждал, что там появится хоть одно облачко, а еще лучше – тучка и хотя бы на некоторое время скроет это бесконечное и безжалостное солнце. Так он говорил нескольким “творческим” работникам, среди которых тогда находился и я, – под этим деревом на стриженой лужайке.

Но в Израиле над головой было чистое, безоблачное небо. И в Эфиопии – чистое и безоблачное. И вряд ли там есть тост, имеющий отношение совсем к другому: “Давайте выпьем за чистое небо над головой”. Кстати, сегодня этот тост очень актуален.

Закончатся солнечные осенние дни в Москве, и наступит уже настоящая хмурая осень. Как научиться не обращать внимания на погоду, на дождь, на слякоть? Не всегда получается. Лезут в голову вместе с дождем дурные мысли, банальные и грустные.

В дождь всегда не хотелось рано вставать, идти в школу, потом в институт. Правда, вечером, когда в мокром черном асфальте с желтыми пятнами листьев отражались фонари, приятно было небольшой компанией забиться в сухой темный подъезд, распивать там портвейн из горлышка и греться у подъездной батареи… А потом грустно бродить по лужам и звонить из телефонной будки ЕЙ – и молчать…

В Норвегии дожди идут все время. В городе Бергене – 360 дней в году. Месяцами без перерыва идет дождь. Однако это не помешало норвежцам найти нефть, построить шикарные дороги и тоннели под горами и над фиордами и занять первое место в мире по уровню жизни. Да и средняя продолжительность жизни там высокая. По выходным всей семьей и с детьми любого возраста норвежцы отправляются в горы, на природу, в дождь. Суровое воспитание дает хорошие результаты.

А в начале XX века, если в дождь дети приходили в норвежскую школу мокрыми, их отправляли обратно домой. Поэтому маленький бергенец Эдвард Григ, чтобы не ходить в школу, стоял специально под дождем без зонта, а то и под водостоком. Из школы его отправляли домой. Расстояние было большим. Дома он занимался любимой музыкой. В результате стал великим композитором – правда, без одного легкого и с букетом болезней.

Это был сеанс психотерапии. Проводил его доктор Бильжо.

Солнце должно быть внутри нас!!!

Будьте здоровы и держите себя в руках.

18. Деды и внуки

Этот текст написан на основе личного опыта и внимательных наблюдений.

Егор – мой внук. Когда я писал этот текст, ему было восемь лет, сейчас – одиннадцать. Представляя его, я говорю: “Это Егор – мой лучший друг”. А я, соответственно, его лучший друг Андрей. И не то чтобы я скрываю свой возраст, как молодящаяся дама, или стесняюсь того, что я дед, – нет. Не в этом дело. А дело исключительно в ухе. Мне не нравится уменьшительное “дедушка”, в нем спрятано немощное – “старичок”. Такой с палочкой, седой бородкой-клинышком и с белым венчиком пуха на голове.

Есть еще слюнявое – “дедуля”. В этом слове кроется что-то уж совсем непристойное – “дуля”.

Другое дело суровое слово “дед”. Между прочим, на флоте так называют старшего механика – стармеха. Я в свое время ходил на разных судах. Я знаю. Но в слове “дед” заключено больничное, формальное – “старик”. Вот когда мое поколение обращается друг к другу: “старик” или “старичок” – это совсем другое дело. С этим обращением я живу, наверное, лет с шестнадцати. Как паспорт получил, так: “Как дела, старик?” – “Нормально, старик”.

Но это обращение для своих – чтобы отличить их от чужих. Кстати, в историях болезни, в разделе “наследственность” пишут “дед”, дальше идет описание характера этого деда – и “бабка”. Дальше идет описание характера бабки. Так что мужской части населения, в смысле обозначения родственной принадлежности, повезло больше.

Но, собственно говоря, я совсем не о словах. Хотя это и забавно, как мне кажется. Я про разницу отношения к родному ребенку и родному внуку.

Когда у тебя появляется ребенок, ты еще ребенок сам. Французские психиатры вообще считают, что пубертатный период, то бишь половое созревание, или переходный возраст (как кому угодно), заканчивается у некоторых человеческих особей аж в 35 лет. Впрочем, у некоторых он длится до старости.

Здесь надо понимать, что половое созревание – это не только появление вторичных половых признаков, но и психологическое, социальное становление личности. В том числе появление чувства ответственности за тех, кого приручил или родил. И прочая, кому-то кажущаяся, дребедень.

Так вот, когда появляется ребенок, ты еще ребенок сам. Ты еще сам не наигрался в разные игры – в том числе половые. Одна психиатресса мне рассказывала: “Посадим ребенка в ванную, дадим ему бутерброд с икрой, а сами идем трахаться. И он нам не мешает”.

А сколько еще существует игр для взрослых мальчиков и девочек. Игра в “главу семейства”, игра в “любовника”, игра в “серьезного мужчину, делающего карьеру”. А еще, кроме того что хочется играть, надо работать над собой. Надо расти, “чтобы чего-то достичь в этой жизни”.

Надо соревноваться со сверстниками, пока есть энергия и силы. “Надо реализовать себя”, – так все говорят. Игра, наверное, называется “реализуй себя”.

Надо не отстать от убегающего вперед – со все возрастающей скоростью – времени.

Надо не выпасть из него, не дать ему ускользнуть.

А еще надо следить за собой.

Встреться и выпить с друзьями.

Заработать на то – на се, на пятое – десятое.

И надо же еще кормить семью.

На все на это и еще на многое катастрофически не хватает времени.

А здесь еще ребенок путается под ногами. “А почему это? А почему то?..” Он, маленький ребенок, мешает большому ребенку. Усталость и порожденная ею раздражительность съедают любовь к нему. Раздражение выплескивается на самого слабого, того, кто не ответит хлестким словом, физическим отпором и не уволит с работы.

Раздражение выплескивается на ребенка – под видом (внимание!) ВОСПИТАНИЯ. “Ну-ка, покажи дневник!..” – это значит, что что-то не так на работе у родителей. Конфликт с начальством. Либо проблемы в сексуальной сфере.

“Как ты сидишь за столом?..” – это не потому, что ребенка готовят к дипломатическому приему, а потому, что начальник – козел и хам – лезет под юбку. А как себя вести при этом, непонятно.

“Ну-ка, быстро в постель!..” – это не потому, что хочется, чтобы ребенок выспался (хотя, возможно, и так), а потому, что муж обещал прийти в семь, а сейчас уже девять, и у него отключен мобильный телефон.

Совсем другое дело – внук. Тебе уже не надо особенно торопиться. Куда? Ты уже спокоен. Ты уже многое понял в этой жизни. Поздно и недостойно тебе суетиться. Ты сам начальник (не важно, большой или маленький). И время, когда ты лез под юбки к подчиненным, прошло. Ты уже наигрался в разные игры. Ты не занимаешься воспитанием внука – “пусть сами воспитывают”. Ты просто наслаждаешься общением с ним. И он это чувствует. И он этому рад. Он не боится сделать что-то не так. Не боится ошибиться и быть за это наказанным.

Ты смело меняешь одно из самых своих приятных времяпрепровождений – общение с друзьями – на общение с ним. Или уж общаешься с друзьями вместе с ним. Он же твой лучший друг!

Ты говоришь с внуком, как со взрослым, и он это чувствует и отвечает тебе тем же.

На его вопрос: “А можно?”, ты отвечаешь: “Можно все”. И он делает ровно то, что можно. Потому что он все отлично понимает. А его вопрос – это просто проверка на “вшивость”.

Ты наслаждаешься общением с ним потому, что понимаешь – время этого общения ограничено. Не в масштабах дня или недели, а в масштабах оставшейся жизни. “Андрей, сколько тебе лет?” – “Мне 61, Егор” – “А это много?” – “Да нет, не очень. Бывает, намного больше” – “Значит, ты не умрешь скоро?” – “Нет, Егор. Я еще этого делать не собираюсь. Я пока собираюсь в спортивный зал. Завтра”.

И он прыгает на меня, и целует, и мы смеемся.

Будьте здоровы и держите себя в руках.

19. Криминальная история. Исповедь жертвы

Это был 1992 год. Я уже работал художником в ИД “Коммерсантъ”, но еще продолжал практиковать как психиатр и нарколог. Для меня это был очень трудный год.

Сгорела построенная моими родителями дача. Папа лежал с инфарктом. И я думал только о том, как побыстрее построить на погорелом месте такой же дом, какой был, чтобы скорее все забыли эту кошмарную явь.