Будьте здоровы и держите себя в руках

На большой тележке три пациента в байковых пижамах в сопровождении двух сотрудников пищеблока вывозили огромный куб сливочного масла килограммов, наверное, на сто. Впрочем, может быть, мне так казалось. Этот куб масла взвешивали в присутствии дежурного врача с точностью до грамма. Записывали вес в специальную тетрадь, а потом большим ножом или струной резали на кубики поменьше, и эти кубики бросали в чаны выше человеческого роста с кашей или пюре.

Врач должен был присутствовать при этом до тех пор, пока масло не растает.

В то самое дежурство я ушел чуть раньше окончания этого таинства. Мутило. Но пришлось вернуться за забытой ручкой. Врачу без ручки никуда.

Я застал следующую картину: на борту чана висела повариха, а сверху торчали только ее ноги и розовое, толстое, с начесом белье. Огромным половником она пыталась выловить из каши уже не кубик, а шарик масла – так как у кубика грани уже оплавились. Увидев меня, бедная работница пищеблока испугалась и чуть не упала и не утонула в этом чане, наполненном рисовой жижей.

Слава Богу, все обошлось, а то мне пришлось бы спасать повариху от неминуемой и глупой смерти.

А я вряд ли на это решился бы.

Как-то дежуря по все той же больнице имени, между прочим, Петра Петровича Кащенко, я обнаружил, что в санаторном отделении пропали две напольные китайские вазы. То есть только что я проходил по коридору отделения и вазы были, а через двадцать минут иду обратно, а ваз нет. Ночь. Часа два. Я звоню в отделение милиции.

– Здравствуйте, это дежурный врач по больнице имени Кащенко Бильжо Андрей Георгиевич.

– Дежурный слушает. Лейтенант милиции Иван Петров. Чем могу помочь?

– Понимаете, товарищ лейтенант, у нас в отделении пропали две напольные китайские вазы. Очень ценные.

– А что вы хотите, чтобы мы сделали?

– Нашли эти вазы!

– Как?

– Пришлите милиционера с собаками, – говорю я.

– Доктор, вы сошли с ума! – это он врачу-психиатру. – Собаки в это время спят!

Скажу сразу для тех, кто волновался за вазы, – они нашлись. Были спрятаны на больничной помойке. Но, наверное, у многих возник вопрос: откуда в психиатрической больнице вообще могли оказаться напольные фарфоровые китайские вазы. Не врет ли автор? Нет, автор не врет.

Дело в том, что психиатрическая больница имени П. П. Кащенко была построена до революции, в 1875 году по приказу московского градоначальника Николая Александровича Алексеева. Крупные суммы на строительство больницы внесли Боткин, Третьяков и многие другие меценаты. Однако недостающие – и немалые – деньги внес сам московский городской голова. Вот так!!!

Кстати, убил его из пистолета душевнобольной прямо в его собственной – Алексеева – приемной. Последними словами градоначальника была просьба никак не наказывать убийцу.

Больница потом носила имя Николая Александровича. Его она носит и сейчас.

А в честь Петра Петровича Кащенко называлась она в советские годы.

Так вот, и китайские напольные вазы, и мебель xix, а то и xviii веков, включая напольные часы с боем, – все это находилось в санаторном отделении больницы. Эти вещи перенесли из административного корпуса. Во времена СССР они были на строгом учете, и унести их домой или на дачу какому-нибудь медицинскому чиновнику было невозможно. Сегодня, когда воруют все и составами, и уже нет самого санаторного отделения, нет той мебели и тех напольных китайских ваз, я думаю, уж лучше бы их тогда на моем дежурстве сперли больные.

Будьте здоровы и держите себя в руках.

14. Один случай из моей психиатрической практики

Как-то в одном крупном книжном магазине у меня была встреча с читателями. И один из них попросил меня рассказать о каких-нибудь историях из моей психиатрической практики. В общем-то, меня об этом много раз просили и раньше. Но я избегал и, как правило, избегаю это делать потому, что непрофессионал по-прежнему представляет психиатрию по рассказу Чехова “Палата № 6” или тут же задает вопрос о “психиатрических репрессиях”.

Истории, которые я расскажу, скорее про то, как на меня влияли мои пациенты – то бишь на мою психику, на мое мировоззрение.

Итак, первый случай.

В психиатрии, особенно клинической, связанной с наукой, было принято писать большие истории болезни. Описывать надо было всю жизнь человека и характерные особенности его близких и даже дальних родственников.

Больного, то есть пациента – так будет корректнее, – мне дали очень сложного. Никто не мог разобраться в том, что с ним происходит, – ни один из профессоров. Дали мне его не потому, что я, ординатор первого года, был таким умным, а чтобы я написал большую, подробную клиническую историю болезни и доложил – в психиатрии говорили: “показал пациента” – психиатрическим светилам.

Надо сказать, что пациент мой был амбулаторным, то есть в отделении не лежал: жил дома, работал и периодически приходил консультироваться.

А было это самое начало 80-х годов. Сергей К. – назовем его так – был человеком очень интеллигентным и очень образованным – он был композитором и музыковедом. Закончил Московскую консерваторию и писал диссертацию по теме “Скандинавский джаз”. На джазе мы как-то с ним и сошлись. Я в то время ходил в лучший джазовый клуб в Москве – в “Доме медиков”, – располагавшийся в особняке княгини Шаховской, что рядом с театром имени Маяковского. Потом там, кстати, была “Геликон-опера”. Впрочем, к истории болезни моего пациента это не имеет никакого отношения.

С Сергеем К. мы встречались. Ежедневно. Он рассказывал, я записывал.

Беспокоила его, как он говорил, тревога, бессонница, подавленность, раздражительность, и иногда его посещали мысли о том, что жизнь пуста и бессмысленна… Ну и т. д. В общем, он описывал довольно типичную картину депрессии. Но чего-то в его рассказах не хватало. При такой невротической клинической картине должна была быть какая-то причина для этих расстройств, чего-то мой пациент не договаривал.

Мы встречались вновь и вновь. Говорили о разном. Я все пытался нащупать, что у него не так в жизни. Вроде и диссертацию пишет, музыку сочиняет… Почему его интересует именно скандинавский джаз? И что за страдания? Так обычно страдают от безответной большой любви. А жил Сергей К. вдвоем с мамой.

И вот как-то я его спрашиваю… Просто решил проверить, работает ли тест на амбивалентность, который часто применял один очень известный московский психиатр, чтобы узнать, легко ли пациент принимает решение:

– Скажите, пожалуйста, Сергей, как быстро вы выбираете галстук, когда куда-то идете?.. Или когда в магазине его покупаете?..

А сидел я перед ним в чистом белом халате и в галстуке – так было принято одеваться советскому врачу-психиатру. Потому как если халат мят и галстука нет, то это уже не врач, а работник плодоовощной базы.

Впрочем, уже в то время западные психиатры вели прием без белого халата, но в галстуке. (Смотри американское кино, где во многих фильмах психиатр – абсолютный герой. И, между прочим, красив, силен и умен. Ричард Гир, Брюс Уиллис и др. – а не полусумасшедший, стряхивающий с себя чертиков психиатр советского кино.)

И вдруг после моего невинного вопроса про галстук Сергей К. решительно заявляет: “А я, Андрей Георгиевич, галстуков вообще не ношу! – и после короткой паузы: – Потому что галстук – это мужской атрибут!..” Вот тебе раз!

И все… И дальше его прорвало. И стала выстраиваться стройная клиническая история его страданий – или иначе: картина непростой жизни человека.

Сергей К. еще в школе понял, что он не совсем такой, как его одноклассники. Его тянуло к мальчикам, но как-то по-другому – не как к своим, а как к девочкам.

В старших классах Сергей понял, что он гомосексуалист – и это приговор. Напомню, что описываемые события происходили в 70-е годы, а разговаривали мы в начале 80-х – за гомосексуализм тогда сажали. Это было позорно. В этом нельзя было признаться никому.

Между тем Сергей К. успешно поступил в консерваторию и… влюбился. Влюбился по уши – в своего однокурсника. Они были друзьями, что называется, не разлей вода. Так считали все, кто их знал. Да так оно, собственно говоря, и было. Но для Сергея К. это было больше, чем дружба. Много больше! Эта была страсть, в которой он никому не мог сознаться и которой никак не мог проявить. Он с этим жил. Один. Стеснялся, мучился, страдал.

Ведь он не был виноват в том, что родился таким.

Надо сказать, что я тогда вообще впервые в жизни увидел гомосексуалиста. Причем без кажущихся неотъемлемыми черт феминизма. Не было никаких ужимок, жеманства, кокетства и сегодня всем известной пародируемой интонации. Я тогда понял, что любой человек имеет право на то, чтобы ему было просто хорошо.

Что за отличие одного человека от другого наказывать невозможно.

В общем, я оказался первым, кому мой пациент Сергей К. выложил свой секрет, который он хранил не одно десятилетие.

Однажды Сергей К. все-таки признался в любви своему другу. Тот сначала не понял, потом испугался, наговорил каких-то гадостей и оскорблений и исчез из жизни моего пациента навсегда. А Сергей, между прочим, совсем не мыслил о какой-то сексуальной связи. Он вообще был девственником. Все его чувства носили исключительно платонический характер.

“Вот его фотография, Андрей Георгиевич, посмотрите…” – и он протянул мне черно-белую фотографию молодого мужчины… Здесь надо перевести дыхание. Мужчина внешне очень был похож на меня тогдашнего – просто мой двойник. Большой лоб, залысины, вьющиеся слегка на висках волосы, усы, густые сросшиеся брови, и из треугольника расстегнутой рубашки выбивался серьезный волосяной покров.

Я невольно проверил, все ли пуговицы на моей рубашке застегнуты.

“Теперь вы все поняли?..” – как-то обреченно спросил он.

Так он просто влюбился в меня! Бедняга. И поэтому все выложил мне. Он выбрал тему диссертации “Скандинавский джаз”, чтобы уехать туда на какую-нибудь конференцию и там остаться навсегда – ведь скандинавские страны были тогда единственными, где однополая любовь не преследовалась законом.

Сергей К. еще приходил ко мне несколько раз. Приносил мне джазовые пластинки. Даже звонил мне домой. Звал на концерты. Но я был по-врачебному строг.

При этом мне было его безумно жаль. Я понимал, что ему очень плохо. А ему, кажется, после разговора со мной стало значительно легче.

Я показал Сергея К. высокой психиатрической комиссии и все рассказал. Я, конечно, рисковал – ведь мог его подставить. Но я почему-то был уверен в своих учителях, во всяком случае в тех, кому его показывал.

Ничего нигде про его нетрадиционную ориентацию комиссия не написала – так решили все. Все понимали, что если об этом написать, то это значит – парню конец! Не видать ему заграницы как своих ушей, да и много чего ему не видать.

Вот такая была история, научившая меня очень и очень многому.

Ну, будьте здоровы и держите себя в руках. Будьте терпимы друг к другу.

15. Второй случай из моей психиатрической практики

Володя К. жил со своей тетей, которая и привела его в больницу имени П. П. Кащенко.

Невысокого роста, круглая, она была работником торговли – Володина тетя. Это было видно по ней самой. Все советские работники торговли были чем-то похожи друг на друга. Возможно, это было еще понятно и потому, что каждый раз, когда она навещала своего племенника, она заодно притаскивала медперсоналу в отделение продукты, которые в магазинах тогда отсутствовали.

Володина тетка рассказала, что забрала племянника в Москву после того, как умерли его родители и все родственники на Алтае – по-моему.

Родился Володя К. в какой-то заброшенной, богом забытой деревне, где все пили. Причем пили не переставая. Перманентно. Один отваливался от длинного стола, его место занимал другой, тут же поднявшийся с пола. Как бы вырастал из земли человек. Пили круглосуточно. Пили и умирали.

Первыми словами маленького Володи К. были: “Дай вина!” – так интеллигентно в этой деревне называли самогон, который лился там бурной рекой.

Добрые сельчане, конечно, не отказывали Володе К. в такой мелочи. Так он начал выпивать в три года. Бегал голым в валенках под столом – “когда был Ленин маленький, носил он тоже валенки…” – и повторял одну и ту же фразу: “Дай вина, дай вина, дай вина”.

В восемь лет полумертвого Володю нашли в колее спящим. Рядом лежала пустая четвертинка и половинка головки репчатого лука.

После смерти родителей Володи К. его московская тетка забрала мальчика к себе. С этого времени, то есть лет с десяти, он бросил пить.

Здесь, мне кажется, следует оценить доброту этого советского работника торговли. Говорю это без всякой иронии. Согласитесь, все-таки надо иметь силы и сердце, чтобы черт знает откуда притащить не очень умного, не учившегося в школе мальчика и ему посвящать много времени.

В мое отделение Володя К. поступил, когда ему было лет 18. Это был бредовой больной. Фабула его бреда была очень примитивна – ведь она напрямую связана с интеллектом и эрудицией.

Володя К. делил всех людей на две категории: собственно человеков и “буратин”.

– Понимаете, Андрей Георгиевич, – объяснял Володя, – есть человеки, а есть “буратины”. У “буратин” под кожей все из дерева.

– Ну, ты, я надеюсь, не собираешься ножиком проверять, кто “буратино”, а кто человек? – спрашивал я.

– Да, нет, что вы, Андрей Георгиевич, мне этого не надо. Я чувствую и легко определяю.

– Ну, хорошо, – спрашиваю я. – Вот я кто? Человек или “буратино”?

– Вы, Андрей Георгиевич, человек. И медсестра Таня – тоже человек. А вот санитар Николай Федорович – “буратино”.

“Странно, – подумал я тогда. – Примитивно вроде, а как точно”.

Я и сегодня, глядя на людей и вспоминая Володю К., думаю: вот этот – человек, а этот – точно “буратино”.

И вот как-то сидим мы с Володей в большом и просторном холле кащенского отделения. Здесь вечером происходили свидания родственников с больными, а днем врачи собирали анамнез и писали истории болезни.

Отделение находилось на первом этаже. Потолки высоченные. Окна огромные.

Так вот, сидим мы с Володей и беседуем около этого гигантского окна. А за окном чистое, голубое небо, старые липы, зеленая густая трава – в общем, лето.

И вдруг Володя К. мне заявляет: “А знаете, Андрей Георгиевич, что я могу влиять на погоду?”

– То есть как? – спрашиваю я.

– А так… вот если засуха, например, я могу вызвать дождь. А если, наоборот, дожди – могу сделать так, что они прекратятся. Вы скажите, Андрей Георгиевич, кому-нибудь там, наверху. Наша страна ведь все время борется за урожай. А я помогу, принесу стране пользу.

Настроение у меня было боевым. Я начал изучать психиатрию и был открыт новым знаниям. За плечами имелся уже какой-никакой жизненный опыт. Я видел моря и океаны. Я уже что-то знал и что-то умел. Но хотелось, очень хотелось эксперимента.

– Ну, хорошо, Володя, – говорю я. – Давай, сделай сейчас, чтобы пошел дождь. Подул ветер. А то какая-то уж больно хорошая погода. Даже противно работать.

– Хорошо, Андрей Георгиевич, сейчас сделаю. Подождите немного…

И Володя К. повернулся к окну и стал в него пристально смотреть. А я наклонился и стал писать дневники в историях болезней своих пациентов, чтобы не терять времени даром.

Когда я поднял голову и посмотрел в окно, по небу тихо плыло одно пушистое облачко. Был полный штиль.

– Ну что, Володя, получается?

– Получится. Сейчас, подождите еще немного.

И опять я стал писать, а он пристально смотреть в большое кащенковское окно.

Когда я оторвался от своей писанины во второй раз, то был поражен.

По небу неслись черные тучи. Потом задул легкий ветерок. А потом вдруг случился такой порыв ветра, какой я видел только в фильме “Зеркало” Андрея Тарковского, снятом оператором Георгием Рербергом, – когда трава в кадре вдруг легла на землю, резко изменив свой цвет.

За окном зашевелились старые деревья. И пошел проливной дождь.

Володя отвернулся от окна и посмотрел на меня с торжеством.

Я что-то буркнул себе под нос, собрал истории болезней и отвел Володю К. в его палату.

На работе пришлось застрять надолго – зонта не было, а дождь не прекращался.