Перед прочтением — сжечь!

Потому что только небольшая горстка писателей-патриотов ещё не обособила себя от народа и продолжает жить одной нуждой с ним, тогда как большинство наших деятелей от политики и культуры спят и видят себя жителями либо областного центра, либо нашей белокаменной столицы, либо даже гораздо более отдалённых от нас городов планеты, так называемых — центров цивилизации.

(Я думаю, все прекрасно понимают, о чём я, а кто не понял этого сам, тому и объяснять бесполезно…)

Но мы — не с ними!

Мы скажем этим гражданам: катитесь колбасой в свои сраные заграницы, и если можно, то поскорее!

А мы будем жить тут и говорить людям правду.

Ну, а если это кому-то не нравится, то у нас для них найдутся аргументы и посильнее. Потому что интеллект интеллектом, но можно ведь, как говорится, и по мусалам заехать.

Вот так-то!..»

В аналогичном духе старались писать и Голоптичий с Плюшевым, а местный поэт-сатирик Никанор Стервовеликов ещё и облекал то же самое в столбцы примитивно зарифмованных четверостиший. Политические выпады перемежались в них живописаниями алкогольных похождений членов литературной студии, в результате чего получались примерно такие вот опусы:

…Есть у нас поэт — Стас Плюшев, Этот водочку не глушит, Больше любит он по бабам, Грезя мировым масштабом. Но зато Толян Шикута — Лишь плесни в стакан, он тута! Примет дозу в триста грамм — Нет спасения врагам! Сперва он демократов обругает, Потом пойдёт немножко порыгает, Ну, а потом начнёт читать стихи, Что, как у всех нас, очень не плохи…

Одно время на эти субботние сборища начала было захаживать и Светка, которая любила поэзию и надеялась послушать там стихи настоящих, хотя пока ещё и не признанных поэтов. Но творческие заседания «Молодых Гениев Отчизны» представляли собой самые заурядные мужицкие попойки, где члены студии пили, почти не закусывая, много-много водки, грязно матерились, тушили в единственной тарелке с едой окурки папирос, дрались друг с другом да рьяно расхваливали сочинения своего руководителя и писанину друг друга. Не пили здесь всего три человека — это уже упомянутые выше Голоптичий с Плюшевым да ещё поэт Глеб Колтухов. Ян со Стасом воздерживались от спиртного по причине своего постоянного пребывания в состоянии «охоты» — они беспрерывно шныряли вокруг себя поблескивающими от похоти глазками, опасаясь прозевать какую-либо появившуюся в поле их зрения юбку, а три раза лечившийся от алкоголизма и вшивавший в себя «торпеды» Колтухов, как всякий, кто не совсем добровольно расстался с привычкой к спиртному, был всегда раздражён и нервирован, и, куря одну за другой бесчисленные сигареты, то и дело рассказывал историю о том, как ему однажды посчастливилось ехать до Вологды в одном вагоне с выгнанным из Литературного института Николаем Рубцовым, и тот якобы благословил его на литературное поприще. (Хотя на деле захмелевший от купленной Колтуховым водки поэт сказал тогда своему случайному попутчику, донимавшему его чтением сырых дилетантских стихов, следующее: «Хер с тобой, братан, марай бумагу!.. Поэзия и не такое выдерживала…»)

Что же касается самого руководителя студии, то для Селифана Ливановича такой проблемы, как пить или не пить, не существовало вовсе. Литр водки был его обычной ежедневной нормой, и при этом он практически как бы даже и не пьянел, только лицо его от выпивки наливалось свекольным цветом да время от времени он словно бы выпадал из общего застолья, уплывая в какое-то кратковременное полузабытьё-полудрёму, выныривая из которого, вдруг быстро выхватывал из кармана огрызок карандаша и блокнотик, и записывал в него какие-то пришедшие ему во время этого кратковременного транса мысли. Из этих обрывочных и фактически не обрабатываемых впоследствии полурифмованных-полупрозаических записей профессор составлял впоследствии так называемые «Дневники», которые ему на деньги найденных спонсоров, а то и просто в складчину издавали сами студийцы. «…Если для кого-то, к примеру, настольной книгой является пресловутая Библия, то для меня такой книгой служат без преувеличения замечательные „Дневники“ Селифана Ливановича Водоплавова, — говорил как-то (ещё до попадания членов студии в категорию оппозиционеров) в своём интервью газете „Маяк“ поэт Глеб Колтухов. — Это выше не только пресловутой писанины Солженицына, но и, не побоюсь этого слова, почти всех сегодняшних литературных уродов. Мы тут проводили недавно высоко объективный социологический опрос с целью установления рейтинга русских писателей, и он дал поразительные результаты. На первом месте по читательской востребованности стоит профессор Селифан Водоплавов, на втором — поэт Ян Голоптичий, на третьем — Стас Плюшев, на четвёртом — сатирик Никанор Стервовеликов, на пятом — наша землячка поэтесса Арина Взбрыкухина, на шестом — мой покойный друг Николай Рубцов, на седьмом — московский поэт Стецько Баранив, на восьмом — ваш покорный слуга, и только на девятом — Александр Пушкин!.. Все остальные пресловутые классики располагаются ещё ниже — там, где им, собственно, и положено быть. Думаю, это убедительно говорит о качестве той прозы, которую нам демонстрирует в своих без преувеличения великолепных „Дневниках“ Селифан Ливанович Водоплавов…»

Должен признаться, что я как-то попробовал однажды читать напечатанный в «Маяке» фрагмент очередного из водоплавовских «Дневников», и сначала даже не понял, что это такое. Подумал было, что это просто ошибка корректоров, которые по недосмотру поместили в газету не сам «Дневник», а только какой-то из его рабочих вариантов, черновые наброски к нему. Да и как этого было не подумать, если опубликованное напоминало собой не столько профессорские размышления, сколько записки сумасшедшего! Ни каких-то полноценных или хотя бы законченных мыслей, ни фиксации окружающей реальности, ни анализа прочитанных произведений — одни только расползающиеся, как тараканы по столу, случайные строчки. У меня до сих пор валяется этот выпуск «Маяка», так что я хорошо помню, как это всё там выглядит. Да, впрочем, вот он, этот номер, так что, пожалуйста, сами убедитесь:

«…Все говорят, если я буду по столько пить, то скоро сопьюсь. Первый раз я услышал это предостережение в свой адрес ещё сорок лет тому назад. Ха-ха…

* * *

Эх, ты, мой народ, народ! Опять тебя взяли дельцы в оборот! Видно, есть изъян в твоей природе, Если тебя дурят то Ельцин, то Мавроди…

* * *

Литература — это халтура. Сколько лет она детей собой в школе мучит, а никого стать лучше не научит.

* * *

Все вокруг кричат: „Православие! Смирение! Покаяние! Собор!..“ А мне на их Собор — плевать, как на забор.

* * *

Вчера на заседании МГО обсуждали очередной выпуск ежемесячной московской газеты „За день до литературы“. Хотя, что там обсуждать? Всем ведь и так всё ясно. Дударенко — Придуренко. (Вариант: Мударенко.) А больше-то и добавить нечего…

* * *

Литература — бабья натура. Такая же дура.

* * *

Что они все носятся с этим Православием? Мол, смирение, покаяние, то да сё. А рожи-то у батюшек покруглее, чем у Чубайса. Зато большинство прихожан выглядит так, что хоть живьём на кладбище относи. Америка вон — тоже христианская страна, а что-то я не слышал, чтобы она в чём-нибудь каялась, потому, наверное, там и живут все лучше нас…

* * *

Конопельников лежит под столом, как глыба. В стельку пьяный, но не жид — и за то спасибо!

* * *

Мне говорят, что я спиваюсь.

Официально говорю: я этим сорок лет уж занимаюсь…»

…Посетив как-то два или три заседания этой студии, Светка туда больше ходить не стала — говорит, что никакой настоящей поэзией там и не пахнет, все только хлещут водку стаканами да наперебой восторгаются профессорскими «Дневниками». Ну, а к тому же, призналась она, её там замучили своими нудными приставаниями Голоптичий и Плюшев.

Надо сказать, что, помимо полутора десятков членов «Молодых Гениев Отчизны», был в Красногвардейске ещё один пишущий человек, статьи которого время от времени публиковали даже столичные издания и с которым давно и непримиримо враждовали профессор Водоплавов и его команда. Звали его Антон Северский, он называл себя литературным критиком и два раза в месяц печатал в газете «Маяк» обзоры центральных журналов и рецензии на сочинения местных авторов, включая публикации в «Красногвардейском литераторе».

Что касается неизживаемой профессорской ненависти, то её Антону обеспечивали три непростительных обстоятельства. Первое — это сам факт публикации им своих статей в таких общероссийских изданиях как «За день до литературы», «Писательская газета» и журнале «Наш соплеменник», на страницах которых профессору Водоплавову за всю его жизнь не удалось напечатать ни единого фрагмента из своих многочисленных «Дневников». Второе — это разгромный характер рецензий на произведения членов МГО и тот критический тон, который Антон позволял себе при анализе водоплавовских творений на страницах газеты «Маяк». (Сюда же следует добавить и то обстоятельство, что он остался единственным местным литератором, которого новая администрация не лишила доступа к районной газете, и это вызывало неукротимое бешенство всех отлучённых от её страниц членов студии.) Ну и, наконец, третье и самое важное основание для профессорской ненависти к Северскому объяснялось тем, что, анализируя то или иное литературное произведение, Антон в первую очередь смотрел на него через призму Божественных заповедей, определяя, таким образом, попирает ли их писатель своей идеей или укрепляет, и — в соответствии с этим — ведёт ли его произведение душу читателя к спасению или же подталкивает её к погибели. Профессора же от одного только упоминания о Боге, Православии и таких его категориях как смирение, покаяние и им подобные буквально всего бесило и корёжило. «В России царит неприкрытый геноцид, на шахте № 3–3 бис на днях опять произошла авария, унёсшая жизни четырёх забойщиков, а православные иерархи и их подпевалы, называющие себя литературными критиками, неустанно призывают нас смиряться да каяться, смиряться да каяться, — не скрывая своего раздражения, писал он в одной из своих традиционных „Метеосводок“, которыми открывался практически каждый выходящий номер „Красногвардейского литератора“. — С какой же это, казалось бы, стати районные и городские власти, столь решительно изгнавшие со страниц своей газетёнки всю настоящую литературу, так охотно предоставляют в ней место для откровенно религиозной пропаганды? Не с той ли, думается, что именно им-то как раз и необходимо от народа то самое смирение, к которому без устали призывает своих читателей так называемый литературный критик Ан-он Сев-ский?..»

Правды ради надо отметить, что ни к какому покаянию и смирению перед городской, районной и какой бы то ни было иной из мирских властей Антон Северский никого и никогда в своих обзорах не призывал, да и вообще ни о чём другом, кроме современного литературного процесса, не писал, но в одной из статей о местной литературе он позволил себе высказать резко отрицательное мнение о качестве профессорских «Дневников», попутно упрекнув его также в неоправданных нападках на Православие. И с этого самого момента деятельность «Молодых гениев» словно бы получила свой настоящий всепоглощающий смысл. Каждый новый листок «Красногвардейского литератора» открывался теперь тройным залпом в адрес Антона Северского — профессор долбил его в своих «Метеосводках», Голоптичий топтал в колонках редактора, а Плюшев допинывал в передовицах. На оборотной стороне листка эстафету подхватывал Никанор Стервовеликов, громивший ненавистного ему критика в бесконечных рифмованных сатирах, наполненных самой откровенной заборной бранью. В последних выпусках своего листка птенцы гнезда Водоплавова перестали стесняться даже самой грубой матерщины, а потому стервовеликовские сатиры стали приобретать примерно такой вид:

…Зашёл я в газету (зовется «Маяк»), идёт мне навстречу какой-то дурак, его я увидел — стошнило меня, с тех пор не могу теперь выпить три дня. Признаюсь, ту рожу я сразу узнал, и хоть он кивнул мне, его я послал прямёхонько в зад… А куда же ещё? Он — критик, а с ними — особенный счёт!..

Спустя самое непродолжительное время материалы без слова «жопа» стали считаться в «Красногвардейском литераторе» уже чуть ли не зря пропавшей газетной площадью, с его страниц напрочь испарились даже последние упоминания о литературном творчестве, и существование газеты, таким образом, свелось практически исключительно к полемике с одним человеком. Впрочем, до звания настоящей полемики это всё-таки явно не дотягивало, так как Антон Северский не только не отвечал на все эти выпады в свой адрес, но, похоже, что печатаемую профессором Водоплавовым и его командой белиберду даже и не читал, продолжая всё это время заниматься своими привычными делами — обозревал в «Маяке» свежие номера журналов «Новый миф», «Ох, табор» и «Наш соплеменник» или же анализировал нашумевшие книги. Прослышав о нашей затее с выпуском иллюстрированного Маккауэном собрания сочинений Кинга, он сам, без всякого заказа, пришёл однажды в наш подвал на углу улиц Коммунистической и Рыночной и принёс написанное им предисловие, которое имело название «И ничего от Бога или Света». Анализируя в нём творчество Стивена Кинга, он писал:

«Нет ничего глупее, как становиться в гордую позу и говорить, что сочинения этого писателя не имеют никакого отношения к настоящей литературе. Имеют. И нравится нам это или не нравится, а Стивен Кинг, без сомнения, является одним из одарённейших на сегодняшний день американских беллетристов, специализирующихся на сочинении так называемых „романов ужасов“. При этом его вымыслы окружены настолько плотной атмосферой узнаваемой всеми реальности, что они как бы растворяются в ней, проглатываясь читателем, как проглатывается с глотком воды растворившийся в ней аспирин УПСА. Так психологическое состояние смертельно обиженной всеми героини романа „Кэрри“ изображено писателем настолько сильно и точно, что все совершенные ею потом в гневе и отчаянии сверхъестественные поступки воспринимаются хотя и с чувством содрогания, но зато без малейшего логического недоверия.

Как это ни странно, но сила таланта Кинга такова, что все описываемые им чудеса и инфернальные ужасы ни капельки не кажутся неестественными или надуманными. Вот, к примеру, сценка из его романа „Сияющий“, сюжет которого опирается на, казалось бы, исключительно фантастическое допущение того, что пятилетний малыш Дэнни обладает способностью слышать мысли окружающих его людей. Посмотрим, с какой блистательной реалистичностью писатель обыгрывает это отнюдь не реалистическое свойство своего юного героя! Вот мимо малыша проходит пожилая дама в шубе, которая похотливо смотрит на руководящего погрузкой чемоданов служащего гостиницы, и Дэнни слышит, как у неё при этом рождается отчётливая, хотя и непонятная для его пятилетнего сознания, мысль: „ХОТЕЛА БЫ Я ЗАБРАТЬСЯ В ЭТИ ШТАНЫ!“ Малыш буквально напрягается, пытаясь понять: „Зачем ей штаны этого дяди? Ей что, холодно даже в длинной шубе? А если ей так холодно, почему она не наденет свои штаны? Его мама носила штаны почти всю зиму…“ — И, будучи, таким образом, смешанным с узнаваемым и приземлённым, сверхъестественное и виртуальное обретает черты самого что ни на есть реалистичного, и проглатывается читателем даже без осознания того, что прочитываемый ими сюжет — это фантастика. Ну, а человеку с хорошо развитым воображением фантастика даёт возможность развернуть перед читателями самые невообразимые миры, населив их самыми фантасмагорическими существами. Ведь, судя по признаниям, сделанным Кингом в его исповедальной вещи, называющейся „Как писать книги“, он вырос почти исключительно на фильмах ужасов, которые в своём детстве смотрел чуть ли не каждый вечер.

В пользу того, что Кинг обладает несомненным литературным талантом, свидетельствует и сам его стиль — то почти протокольный, скупой на описательность и служащий единственно для изложения происходящих событий, а то, наоборот — щедрый на изображение всевозможных второстепенных, но хорошо узнаваемых деталей и не лишённый (пускай даже и не всегда эстетичных из-за своей жестоковатости, но, тем не менее, по-своему оригинальных) метафор, типа: „Из полураскрытых губ раны медленно сочилась на ладонь густая кровь“; „Его мысли метались, как крысы, запертые в клетке и ищущие выход, которого не было“; „Визг рванулся обратно, прочь, и канул во тьме её нутра, как камень в колодце“, а то и просто, без всякой там кровожадности, замечательных по своей образной яркости тропов, к примеру, таких, как: „Глаза Брайена смотрели на него с больничной койки открытые и пустые, как школьные классы в августе“; „Вещи, расставленные вдоль стен, только подчёркивали внутреннюю пустоту гаража; он зиял, как открытый беззубый рот“. Или же — немного помягче, как, допустим, метонимия „Над горами показался серебряный доллар луны“.

К сожалению, при всей ярко выраженной литературной одарённости Стивена Кинга, мир его прозы — это мир без Бога и без Света, мир, где человек оставлен исключительно один на один с нечистью или же чьей-то безумной жестокостью. И в этом смысле, конечно, его сочинения обличают Америку сильнее любых обвинительных документов, так как показывают полную обречённость страны, отказавшейся однажды от помощи свыше. Бороться с инфернальными сущностями теми же методами, что и с обычными преступниками, бессмысленно, так как застреленный на наших глазах оборотень появляется завтра снова, казнённая в прошлом столетии ведьма вновь оживает в веке нынешнем, дух зла переходит из одного выпитого им тела в другое, нарисованные в детском сознании пули не знают преграды, и так далее. И нет ни малейшей надежды ни на кого, кроме знаменитого стального друга по имени Смит-энд-Вессон, сжимаемого в твоих собственных руках, или осинового кола, вколачиваемого тобой в сердце поверженного вампира…

Едва ли не единственный случай, когда бесовские силы были посрамлены при помощи веры в Бога, встречается в романе Стивена Кинга „Безнадёга“, но и то он словно бы испугался открывшейся вдруг перед ним перспективы, и уже в следующем романе этого цикла, называющемся „Регуляторы“, возвратил действие в более привычный для него однополюсный мир, в котором обитают только вселенское зло да противостоящий ему один на один человек, а воплощенный в Боге полюс добра отсутствует.

Но всё это — реалии давно уже забывшей о Господе и верящей единственно только в силу доллара да своего оружия Америки, тогда как погружение в эту инфернально-безбожную атмосферу читателей нынешней России — дело весьма-таки непредсказуемое и откровенно опасное, ибо утрата русским человеком Бога практически тут же кидает его в крайнюю противоположность, превращая из смиренника и праведника в самого рьяного служителя сатаны.

Так что Стивен Кинг на русской почве — это почти то же самое, что эпидемия чумы в лагере беженцев, когда стоит жаркий июнь и в целой округе нельзя отыскать ни капли чистой воды. Зло, облечённое в слово, получает через него идеальную возможность распрограммироваться в виде материальных сущностей. Сам Кинг за свои романы уже получил недавно первую порцию расплаты, угодив среди бела дня под тяжёлый автофургон, нанесший ему многочисленные переломы и увечья. Ну, а что получат в качестве инфернального „довеска“ к его книгам читатели России — об этом пока что ведает только один Господь Бог. Но я очень сомневаюсь, что этот внелитературный „довесок“ принесёт им хоть какую-нибудь маленькую радость…»

Ознакомившись с содержанием текста, и Лёха, и даже индифферентный обычно ко всему окружающему Виталька решительнейшим образом воспротивились его печатанию в качестве предисловия к нашему изданию Кинга. Во-первых, сказали они, первые тома собрания уже отпечатаны и брошюруются, так что никакое предисловие в них уже при всём желании не вошьёшь; во-вторых, даже если вставить этот текст только в те тома, что ещё не ушли в производство, то это всё равно очень сильно удорожит издание, на что у нас уже совершенно нет денег; ну и, в-третьих (и это едва ли не главнее всего остального), содержание предисловия таково, что прочитавший его человек никогда не станет покупать предлагаемую ему книгу — а, стало быть, какой же тогда для нас смысл в его печатании?

Всё это было сказано мне в присутствии стоявшего здесь же посреди подвала Антона Северского, который ничуть на эти слова не обиделся, а только тяжело вздохнул и, забрав свои листочки, удалился. Через несколько дней его статья была опубликована в пятничном выпуске газеты «Маяк», где печатались всякие новости культуры, брачные объявления и материалы на второстепенные темы, и сразу же после этого к нам в подвал зачастили нетерпеливые покупатели.

— Ну, чё, скоро вы там свои ужасы продавать начнете? — спрашивали они, оглядывая растущие вдоль стен штабеля уже упакованных рабочими в пачки книг.

— Скоро, скоро, — с оптимистическим вожделением потирал руки Лёха.

Не оставила без должного внимания этой публикации в «Маяке» и команда «Красногвардейского литератора», выстрелившая очередным своим листком сразу и по Антону Северскому, и по Стивену Кингу, и по нам грешным одновременно.

«…Одни из уродов хотят сколотить себе на славе заокеанского сочинителя страшилок какой-никакой капиталец, а другой торопится тут же пристегнуть к этой сомнительной акции своего пресловутого Бога, — гремел, распекая всех нас, поэт Глеб Колтухов. — Был бы сегодня жив мой друг Коля Рубцов, он бы нашёл намного более близкие для народного слуха слова, чтобы охарактеризовать всех этих окололитературных придурков, а я лучше сяду на свой старый велосипед да поеду в подмосковный посёлок Заветы Ильича к поэту Цыгановичу смотреть, как он пьёт там стаканами водку…»

Примерно в таком же духе выступили в те дни и другие члены МГО, кто в стихах, а кто в прозе поиздевавшиеся над публикацией Северского и нашим издательским проектом. Как всегда, конкретно, хотя и без всякой логики, высказался в своей рифмованной балладе сатирик Стервовеликов:

…Тут опять загалдели о Боге, — вечно он, как медведь из берлоги, тычет морду свою в нашу жизнь. Кто там вякнул о нём, покажись? Покажись — дам пинка тебе в нос и закроем о Кинге вопрос…

Сам Селифан Ливанович написал в этот раз что-то весьма фрагментарное и путанное, напоминающее скорее бормотание пьяного мужика у пивнушки, нежели статью профессора литературы. Его очередная «Метеосводка» пестрела сокращениями, многоточиями, выражениями «и т. д. и т. п.», «ну, вы понимаете, о чём я», «все и так всё знают», «нет необходимости объяснять» и им подобными.

Зато блистал в своей редакторской колонке Голоптичий.

«Смутные эпохи всегда пьянят мозги любителям погреть руки за чужой счёт — одни норовят заработать себе деньги на несовершенстве закона об авторском праве, другие спешат поднять свой упавший интеллектуальный авторитет, нещадно эксплуатируя при этом имя навязанного нам из-за границы Бога… Ну да ничего! Мы ещё посмотрим, на чьей улице будет настоящий праздник. В народе ведь не зря говорят, что цыплят считают по осени», — глубокомысленно заканчивал он свою язвительную реплику, не подозревая о том, что дожить до ближайшей осени будет не суждено уже не только ему самому, но и практически никому из всех членов их литературной студии, за исключением одного человека…

Глава 3

«ПРОЦЕСС ПОШЁЛ…»

…А между тем, конвейер нашей удачи раскручивался все сильнее и сильнее, постепенно заполняя подвал отпечатанными страницами, а наши души — надеждами. Переплетчики приступили к одеванию книг в привлекательные цветные обложки, и вдоль стен уже начали выстраиваться первые партии готовой продукции в виде складываемых в аккуратные штабеля упакованных в коричневую бумагу пачек. Приходя по утрам в подвал, я окидывал взглядом эти пирамиды, и сердце обмирало в радостном предчувствии счастья. Казалось, вот сейчас разверни любую из крайних упаковок и увидишь внутри не отсверкивающие глянцевым блеском обложки книг, а тугие пачки зеленоватых долларовых бумажек или радужно рассыпающиеся залежи евро.

Следует, однако же, признаться, что в жизни начали происходить также и менее приятные моменты, и особенно — после опубликования в «Маяке» того самого предисловия к собранию сочинений Кинга, которое нам предлагал Северский. Бог бы с ним, что с этой поры нам ни за что ни про что пришлось принимать на себя половину адресовавшегося ранее одному только Антону дерьма, изливаемого со страниц «Красногвардейского литератора» водоплавовскими борзописцами, но ведь в наш подвал на углу улиц Коммунистической и Рыночной беспрерывным потоком потянулся после той публикации всякий праздношатающийся народец, якобы изнывающий в нетерпении от желания приобрести себе нашу книгопродукцию. Были, правда, среди заглядывавших к нам и деловые люди, предлагавшие свои услуги по реализации печатаемого нами собрания сочинений или же готовые заключить с нами договоры на издание новой продукции после того, как мы закончим штамповать своего Кинга. Но были, к сожалению, и моменты, откровенно настораживающие и вселяющие тревогу — к примеру, такие, как визит начальника нашего городского УВД полковника Дружбайло.

Я первый в то утро увидел его остановившуюся на пороге нашего подвала квадратную фигуру и, отложив просматриваемый экземпляр только что сброшюрованной книги, пошёл навстречу.

— Здравствуйте, Мирон Трофимович, решили заглянуть к нам в гости?

— Решил, решил, — прокряхтел Дружбайло. — Дай, думаю, посмотрю, как вы тут устроились… Не обижает ли кто, и всё такое.

— Да нет, слава Богу, пока всё в порядке, — весело ответил я.

— То-то и оно, что — «пока», — не принял моего жизнерадостного тона полковник и ещё более построжел лицом. — Но «пока» — вещь ненадежная, а вы, как я понимаю, вложили в своё предприятие деньги, да при том, надо полагать, и немалые…

— Да уж! — криво усмехнулся я, вспомнив о выложенных нами за мини-издательство шести с половиной тысячах долларов и целой прорве наших отечественных рублей, которые мы уже успели назанимать под проценты, налаживая раскручивающееся дело. Отдача-то от нашей затеи маячила только где-то в будущем, а выплачивать зарплату печатникам и переплётчикам, покрывать счета за электроэнергию и нести массу других неотложных расходов нужно было уже сегодня. Так что деньги покуда текли только в одном направлении — не к нам, а от нас, да при этом ещё и весьма интенсивно. Даже не знакомый с унынием Лёха утратил за последние дни свою всегдашнюю бесшабашность и как бы слегка затих в ожидании того, во что же вся эта наша затея, в конце концов, выльется.

— Вот я и подумал, — тянул кота за хвост Дружбайло, оглядывая пространство подвала и работающие в нём агрегаты, — не опасно ли содержать такое дорогостоящее оборудование и продукцию без охраны? А?..

— Вы хотите, чтобы мы поставили подвал на сигнализацию? — уточнил я.

— Можно и на сигнализацию, — кивнул он. — Отчего же нельзя? Только это ведь тоже дело не очень надёжное. Сегодня она работает, а завтра, к примеру, Чубайс взял да отключил за долги электричество или, скажем, какой-нибудь хулиган оборвал провод — и она замолчала… Тут нужен непосредственный контроль, так сказать, авторитетная защита. Или, как еще сегодня говорят — «крыша».

— А-а! — сообразил я, наконец. — Так вы предлагаете нам свою «крышу», я правильно понял?

— Её самую, — подтвердил полковник. — Вы же не хотите, чтоб ваше издательство сожгли или там затопили водой…

— Нет, конечно, — погрустнел я, понимая, что нас начинают пытаться «доить». — И сколько всё это будет стоить? В смысле — эта авторитетная защита?

— Пятьсот зелёных. В месяц.

— У нас нет сейчас денег. Всё, что было, мы вложили в покупку оборудования и организацию производства. Я, конечно, обсужу этот вопрос с ребятами, но боюсь, что оплата вашей э-э-э… защиты возможна только из наших будущих доходов.

— Обсуди, обсуди, — согласился полковник. — Только не затягивай это обсуждение надолго, а то, как бы не было потом поздно…

Он подошёл к поддону, на котором стопками стояли уже одетые в переплёт, но ещё не упакованные в пачки книги и, протянув лопатоподобную руку кирпичного цвета, взял верхнюю. «Регуляторы», — прочитал он вслух название составляющего этот том романа и, сунув его себе подмышку, развернулся и, даже не взглянув больше в мою сторону, покинул подвал, а я поплёлся к наблюдавшим за нами со стороны друзьям пересказывать содержание только что состоявшегося разговора.

— …Ну, жучара! — услышав о требовании полковника, выплеснул накопившееся в нём за последние дни напряжение Лёха. — Ну, ты смотри, какой гад, а? Это же самый настоящий рэкет, за это судить надо, разве нет? И вот это — наша родная милиция, борцы с криминалом?.. Да хрен ему, а не пятьсот зелёных! Пятьсот столбов ему в задницу! Телеграфных! Ага!..

Виталька тоже расстроился. Я уже говорил, что он был единственный среди нас женатик, а семья — это та категория, которая нуждается в деньгах постоянно. Особенно его расстраивало то, что молодая жена каждый вечер встречала его таким выжидательно грустным взглядом, что у него от этого сразу же улетучивалась напоминавшая о себе целый день потенция, и поэтому отдавать кому-то полтыщи ещё даже не заработанных нами баксов было откровенно и жалко, и обидно.

— Подождём, — проворчал он. — Мало ли кто поспешит присосаться к нашему пирогу? Нам надо проявить стойкость и показать, что мы не лохи. Да и вообще, как говорится в русских народных сказках: утро вечера мудренее… — и мы так и разошлись в тот день по домам, не приняв никакого конкретного решения по поводу предложенной нам полковником Дружбайло «крыши».

А, явившись на следующее утро в подвал, увидели, что жизнь без неё может превратиться для нас действительно в одну большую проблему. Все десять вытянутых вдоль земли щелеобразных окон, расположенных по периметру нашего подвала, были напрочь выбиты брошенными в них с улицы сквозь ограждающую решётку, как копья, металлическими прутьями, которые, влетев внутрь, валялись теперь прямо тут же на полу посреди осколков разбитого стекла и нескольких сбитых ими с поддонов книжек. Слава Богу, ни одна из этих арматурин не угодила в аппаратуру, так как отремонтировать всю эту заморскую технику в нашем городе было бы практически невозможно, а приглашение специалиста из Москвы или областного центра обошлось бы нам, надо думать, в такую сумму, что это обессмыслило бы и всякую нашу дальнейшую работу над проектом.

Впрочем, было понятно, что ночные хулиганы хотели не столько навредить нам, сколько дать понять, что без серьёзной защиты у нас и правда могут случаться крупные неприятности. А потому, убрав с пола осколки и вызвав из ЖЭУ стекольщиков, мы посовещались и решили всё-таки позвонить Дружбайло. Сложность решения проблемы заключалась пока что в том, что у нас и в самом деле не было сейчас ни наличных, ни безналичных денег, но зато первые тома кинговского собрания сочинений уже можно было отправлять в продажу. Мы-то, правда, хотели выбросить на прилавки сразу всё полное издание короля романов ужасов, но в связи со складывающейся в реальности ситуацией придётся, видимо, пойти на некоторое изменение планов.

Между тем, телефон начальника ГУВД долгое время не откликался, а затем в подвале появилась бригада стекольщиков, которая сначала долго всё измеряла, потом два часа вырезала необходимые по размеру стекла и занималась ремонтом, а потом столько же обмывала сделанную работу, вынуждая нас торчать поблизости, чтобы они, не дай Бог, чего-нибудь по-пьянке не сломали или не украли.

Однако едва они в конце концов нас оставили, как Лёха тут же принялся тыкать в кнопки взятого напрокат у своего свояка мобильника, и телефон ответил.

— На! — протянул он мне миниатюрную, складывающуюся, как узкий портсигар, коробочку. — Ты с ним вчера уже говорил на эту тему, так что продолжай…

Пришлось взять в руки трубку и долго и униженно уговаривать полковника Дружбайло согласиться приступить к охране нашего объекта на том условии, что первый взнос в размере указанной им накануне суммы мы ему сможем выплатить не ранее десятого-пятнадцатого июля — после того, как нами будут получены хотя бы какие-нибудь деньги от реализации первых томов издания.

— Ну ладно, — устав от этого разговора, решил поставить в нём точку собеседник. — Давайте условимся на десятом. Но только, в связи с постоянной девальвацией рубля, плата будет составлять уже не пятьсот, а тысячу долларов. Задержка выплаты вызвана по вашей вине, так что я здесь, как вы понимаете, ни при чём. О месте и времени расчёта мы договоримся поближе к условленной дате, — и моего слуха коснулись частые, как сигналы включенного счётчика, гудки.

Остаток дня мы доработали, не испытывая никакой радости от поднимающейся прямо на наших глазах кладки из готовых пачек. К тому же становилось очевидным, что места в подвале для всего собрания сочинений явно недостаточно, у нас уже сегодня негде особенно развернуться, хотя отпечатано только четыре первых тома, так что нужно срочно искать помещение для склада готовой продукции. Лёха созвонился по этому поводу со своим свояком Мишаней и тот, поразмыслив, сказал, что готов сдать нам чуть ли не задаром свою недостроенную брусовую дачу в ближнем пригороде. Работы на ней вот уже третий год как остановлены и, хрен его знает, когда смогут быть снова продолжены, а потому мы можем спокойно хранить там свои книги столько, сколько нам это понадобится. Дом сухой, крыша от дождя имеется, окна забиты досками, надо только обеспечить ему охрану, чтобы никто не разворовал нашу продукцию или не залез какой-нибудь бомж да не подпалил её вместе с домом.

На другой день Виталька попросил своего брата Шурика заняться развозкой уже готовых книг по магазинам города, и четыре дня подряд мы грузили пачки в обшарпанный Шуриков «РАФик», а потом разгружали их по книжным магазинам Красногвардейска. Несколько пачек отвезли даже в магазинчик поселка шахты № 3–3 бис, но издательская линия шпарила настолько быстро, что подвал заполнялся продукцией всё плотнее и плотнее, пачки поднимались уже почти до самого потолка, а потому мы засучили рукава и ещё три дня работали грузчиками, перевозя книги на Мишанину дачу.

— Вот видишь, — внимательно оглядев меня в один из этих послепогрузочных вечеров, констатировала Светка, — твой Кинг уже начал высасывать из тебя всю твою жизненную силу. И это — ещё не вырвавшись из-под упаковки, а представь, что будет, когда вы его выпустите на волю?

— Уже выпустили, — устало признался я. — Первые тома его собрания уже поступили в продажу. Так что можешь себе тоже купить.

— Ну уж нет! — открестилась она. — Ни за какие коврижки! Чего-чего, а содействовать своим кошельком экспансии западной масскультуры я не стану никогда.

— А моему бизнесу?

— И твоему бизнесу тоже, потому что он строится на разрушении русской ментальности и грозит опрокинуть нашу реальность в пучину инфернального кошмара. Да и вообще, пока ты тут погружён в свои коммерческие заботы, я лучше съезжу на недельку-другую в деревню к бабушке. А то живём в одном районе, а я уже и забыла, когда её последний раз видела. Кстати… — она игриво взъерошила мне волосы и заглянула в глаза. — Было бы здорово, если бы мы туда смогли отправиться вместе. Бабуля у меня — стопроцентно современный человек, без малейших комплексов. Зато у неё такой чудный сад с черешнями, и они уже, наверное, полностью созрели. А ещё там рядом есть лес и речка… И такой умопомрачительный сеновал, просто закачаешься! Ты давно ночевал под открытым небом?

— Да уж… и не помню, когда, — признался я. — Но с завтрашней ночи нам придётся по очереди сторожить дачу, на которой мы теперь складируем готовый тираж, так что у меня будет реальная возможность освежить свои воспоминания. Вот только жаль, это будет без тебя…

Светка обиженно надула губки, но ничего изменить это уже не могло. Дело есть дело и, не сумев послать Лёху на хер тогда, когда он ещё только прибежал ко мне с этой своей идеей покупки мини-издательства, нужно было теперь доводить то, что начато, до ума.

Тем более что тираж уже начал развозиться по магазинам и надо было только дождаться, когда из них потекут обратные ручейки прибыли.

Мы договорились так, что Виталька будет продолжать контролировать работу печатной линии, а мы с Лёхой пока что возьмём на себя охрану склада. Нанимать для этой цели нескольких дополнительных работников нам откровенно не хотелось — каждый из них норовил задрать свою ставку до самых неимоверных пределов, а мы уже и без того были все в долгах, как в шелках, и ещё неизвестно, окупят ли кинговские страшилки все эти наши расходы или нет.

Но как бы там ни было, а приобретенный нами за шесть с половиной тысяч долларов «Pandemonium» беспрерывно катил через себя отпечатываемые страницы книг Кинга, и на прилавках книжных магазинов города уже стояли, гипнотизируя волю покупателей, «Безнадёга», «Кэрри», «Кладбище домашних животных», «Сияющий» и другие тома его собрания сочинений. Ряд этот постоянно пополнялся, только что, к примеру, был сброшюрован и увязан в пачки сборник его рассказов «Сезон дождя», который мы тут же перевезли на дачу, и поскольку дело уже приближалось к вечеру, то я сразу же и остался его тут сторожить, сменив на этом посту скучавшего на крыльце дома с очередной дочитанной книгой в руках Лёху. Надо сказать, что он, наверное, был единственным из нас троих, кто прочитывал всё, что сходило со «стапелей» нашей печатной линии. Я после Светкиных речей да статьи Антона Северского заглядывал в кинговские романы только от случая к случаю, Виталька Великодный большой любовью к художественной литературе и раньше не отличался, а вот Лёха неожиданно для нас пристрастился к этим глупым романам ужасов и прочитывал всё, что мы печатали.

Взяв у него свояковский мобильник, я сел на ещё не остывшее после его задницы место на деревянных ступеньках и прислонился спиной к перилам.

— Ну, давай, братан! — заметно оживляясь, хлопнул он меня на прощание ладонью по колену, чего я, откровенно говоря, терпеть не выносил и, если и не тыкал ему за это каждый раз кулаком в челюсть, то только потому, что это всё-таки был не кто-нибудь, а Лёха. Я ведь хорошо знал, что «стоит пальцем тронуть Лёху, будет он полгода охать», ну а слушать его нытье и оханье не то чтобы полгода, а хотя бы даже полдня — это такая, скажу я вам, пытка, которой я не пожелал бы и врагу.

Так что, еле успев сдержать уже рванувшуюся было в ответном ударе руку, я, от души матернувшись, резко тряхнул ногой и сбросил его ладонь с колена.