Перед прочтением — сжечь!

Николай Переяслов

ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ — СЖЕЧЬ!

Но бурь уснувших не буди —

Под ними хаос шевелится…

Ф. И. Тютчев.

Глава 1

«КОНВЕЙЕР УДАЧИ»

Если бы я мог представить себе хоть сотую долю того, каким ужасом обернётся всё это и для нас троих, и почти для всех ста тысяч жителей города Красногвардейска, я бы этого мудака Лёху даже и слушать не стал — вытолкал бы взашей, и катись колбасой со своими бредовыми идеями! Потому что началось-то всё это именно с него и ни с кого другого, а если уж быть абсолютно точным — то с того самого момента, когда в последних числах апреля он прибежал ко мне перевозбужденный, как всегда, и, перескакивая с пятого на десятое, потребовал сию же минуту пойти и купить какое-то универсальное штатовское мини-издательство вместе с прилагаемыми к нему эксклюзивными правами на первое в России издание самого полного и, что особенно важно, иллюстрированного собрания сочинений американского короля романов ужасов Стивена Кинга и почти целым вагоном бумаги. У нас тогда было в наличии ровно шесть с половиной тысяч баксов на троих — всё, что оставалось от нашей недавней работы «челноками», когда мы целый год, как ишаки, таскали на себе из Польши, Турции и нашей милой матушки-столицы пренеподъёмнейшие клетчатые сумки со всевозможным барахлом, которое потом месяцами пытались толкануть на двух местных рынках своим полунищим землякам, с горем пополам отрабатывая на этом одолженные под проценты на закупку товара кредиты. Когда это нас, в конце концов, окончательно измотало, у нас еле-еле накопились на троих (третьим, само собой, был мой давний кореш Виталька Великодный, с которым я целую кучу лет тому назад сидел в школе за одной партой) эти самые шесть с половиной тысяч зелёных, и теперь мы целые дни и ночи думали, как бы понадежнее вложить их в дело, чтобы, наконец-то, хоть немного вылезти из засасывающей нас хуже, чем трясина, безнадёги.

И вот тут-то Лёха и встретился с тем, неизвестно откуда взявшимся в нашем городе, стариком, который предложил ему эту роковую и для нас, и, как потом оказалось, для жителей чуть ли не всего Красногвардейска сделку.

Продать всего за шесть с лишним тысяч долларов полный комплект абсолютно новенького оборудования для мини-издательства фирмы «Pandemonium» 2002 года выпуска — это было всё равно, что просто взять да и выкинуть его на городскую свалку, а потому я сразу же справедливо заподозрил, что оно или ни хрена не работает, или же где-то украдено, а значит, дня через три-четыре после его покупки к нам заявятся накачанные до безобразия ребята со стрижеными затылками и выбьют из нас не только напрасно оплаченную нами технику, но в придачу к ней и те последние ценности, что ещё оставались у каждого из нас в виде наших отнюдь не шикарных квартирок. Так сказать, в знак компенсации за испытанные ими переживания.

Но Лёха просто на задницу падал, доказывая, что старику нужно срочно делать платную операцию, и что каждый день промедления может оказаться для него последним, а потому ему теперь совсем не до финансовых выгод. И если бы не эта причина, то он бы вообще не стал продавать оборудование, потому что Стивен Кинг на русской почве — да ещё с иллюстрациями знаменитого Голдина Маккауэна! — это не просто выгодное дело, а самая что ни на есть настоящая золотая жила, и мы окажемся круглыми идиотами, если дадим сейчас этому шансу уйти в другие руки. Тем более что деньги на покупку издательской линии у нас как раз сейчас есть, сухой и не нуждающийся в ремонте подвал площадью более 500 квадратных метров на углу улиц Коммунистической и Рыночной обещает предоставить за небольшую арендную плату Лёхин свояк Мишаня, работающий в одном из городских ЖЭУ, так что надо немедленно покупать оборудование и запускать в работу конвейер нашей удачи.

Короче, я уж и не помню всех Лёхиных аргументов, но он-таки уломал нас с Виталькой войти в долю и стать соучастниками (или, как сказали бы создатели образа Остапа Бендера — концессионерами) в этой его очередной авантюре. Какое-то пятое или шестое чувство подсказывало мне, что из этого не получится ничего хорошего — из Лёхиных затей вообще (как говорится — в принципе) не могло получиться ничего путного, не случайно же у нас накопилась уже целая антология сочинённых про него горьковато-ироничных стихотворений: «Коль за дело взялся Лёха — значит, делу будет плохо», «Был бы банк в руках у Лёхи — в банке сдохли б даже блохи», «Дали хлеб испечь мы Лёхе — получили только крохи», «Если балом правит Лёха — значит, жди переполоха», — ну и ещё десятка два таких же опусов, отличающихся друг от друга только специфическими деталями, характеризующими то, чем мы пытались заниматься в соответствующие их написанию периоды жизни. Даже чудом скопившиеся у нас к этому лету шесть с половиной тысяч баксов были, как я теперь понимаю, не столько сознательно заработаны и сэкономлены нами самими, сколько оставлены нам судьбой (или роком) специально лишь для того, чтобы у нас появилась возможность купить это проклятое американское мини-издательство…

Но как бы там ни было, а не сделать шаг навстречу своему почти единственному другу я не смог, ибо, опровергая мое представление о том, что, чем дольше ты живёшь на свете, тем большим количеством друзей обрастаешь, жизнь уже и за эти прожитые мною неполные тридцать два года успела самым решительным образом опровергнуть и убедить меня практически в абсолютно обратном. Увы, с течением улетающих за спину лет друзей не только не становится больше, но с каждым прожитым днём их круг только сужается и сужается. И дело даже не в том, что какие-либо болезни или несчастья забирают их отсюда в мир иной, хотя, надо признаться, похоронить своих сверстников за эти годы я уже тоже успел с избытком — к примеру, Витюху Огнева убило на стройке сорвавшейся с крана бетонной плитой уже на второй или третий год после нашего школьного выпуска, Толян Бугров погиб в конце восьмидесятых годов в горах Афганистана, а Олежка Подволокин до такой степени опился в начале девяностых спиртом «Рояль», что у него хлынула изо рта и носа кровь, и пока бегали за три дома к соседям, чтобы вызвать от них по телефону скорую помощь, да пока та тащилась от больницы через весь наш город, он уже скончался. Спалил себя этим заморским зельем…

Но не менее бесповоротно, чем в свою преждевременную смерть, друзья уходили каждый в свою собственную жизнь — один в карьеру, другой в тюрьму, третий в предпринимательство, четвёртый в семью и детей, пятый в блядство или в пьянство, и далее, как говорится, со всеми остановками. Главная же истина, открывшаяся мне на пороге четвертого десятилетия после встреч с некоторыми из бывших моих одноклассников и друзей юности, состояла в том, что прошлое оказалось совсем не тем материалом, который способен соединять человеческие личности в единое целое, сплетая их судьбы неразрывнее морского каната. Никакие самые сладкие «А ты помнишь?» не в состоянии сделать людей необходимыми друг другу, если их не связывают совместные проекты в настоящем и перспективные планы на будущее.

Я с особенной ясностью понял это, увидев, как к моим неполным тридцати двум годам от меня отпали практически все, с кем меня связывали одни только воспоминания, и остались лишь те, с кем объединяли вместе какие-то общие дела. Наверное, это и стало причиной того, что ни я, ни Виталька не смогли послать Лёху на хрен сразу же, как только он озвучил своё предложение о покупке этого грёбаного мини-издательства, и, уловив эту нашу нерешительность, он с удесятерённой энергией принялся за нашу обработку и, в конце концов, задолбал-таки своей настырностью до такой степени, что уже около одиннадцати часов вечера мы, как три самых последних лоха, всё же потащились со своими деньгами в гостиницу «Высотная», девятиэтажный корпус которой действительно казался жителям Красногвардейска настоящим небоскрёбом среди облупленных четырёхэтажных «хрущёвок».

— Молодые люди, вы куда это так разогнались? — притормозила нас в вестибюле гостиницы дежурная администраторша. — У нас посещение гостей разрешается только до 23.00, так что приходите завтра. Сегодня уже всё, отбой.

— Но у нас договорено, — заартачился Лёха. — Позвоните в 713-й номер, и вам подтвердят, что нас там ждут.

— Это американец, что ль? — уточнила администраторша, и я заметил, как крутившиеся тут же в вестибюле расфуфыренные девицы с вываливающимися в вырезы платьев грудями мгновенно навострили ушки.

— Почему, «американец»? — переспросил Лёха. — Игорь Семёнович его зовут. Кацман…

— Ну да, — кивнула головой администраторша. — Я о нём и говорю. Игорь Кацман, гражданин США. Одноместный люкс № 713.

Она подняла трубку внутреннего телефона и набрала нужные цифры.

— Алло! Господин Кацман? Тут к вам тут пришли гости, три человека. По какому вопросу? Сейчас узнаю…

— Он спрашивает, зачем вы к нему идёте, — сообщила она Лёхе.

— Мы-то? Будем у него издательство покупать, — по-простецки объяснил тот, и я с опозданием пнул его ногой в щиколотку, а гостиничные шлюхи ещё сильнее вытянули шеи и напрягли слух.

— Обсудить, — поспешно добавил я. — Обсудить, возможна ли такая покупка в принципе…

Нам разрешили подняться на седьмой этаж, где проживал Игорь Семенович, и, войдя в указанный номер, я увидел довольно приличных размеров апартаменты, приготовленную для сна кровать, к которой был придвинут полированный журнальный столик с лекарственными пузырьками и целой, наверное, дюжиной журналов «Плейбой», а также настороженно встречающего нас остроносого высохшего старика с бетховенской шевелюрой, хрипло покашливающего в платок и то и дело глотающего какие-то жёлтые таблетки. Был ли он действительно очень болен и напуган предстоящей операцией или просто зол от природы, но мне тогда страшно не понравился его болезненно-слезящийся и одновременно злорадно-торжествующий взгляд, словно он не просто обеспечивал себе этой сделкой хирургическое лечение, а впаривал нам вместе с печатающими машинами и свою болезнь, перепихивая таким образом свои муки с больной головы на здоровые. Хотя Лёха, кажется, говорил, что проблемы у него были не с головой, а с желудком…

Впрочем, минут пять спустя после нашего прихода, когда Лёха сообщил ему, что мы готовы прямо сейчас выложить требуемую сумму за принадлежащее старику издательство, тот и сам подтвердил информацию о своей болезни, признавшись, что у него только что обнаружили рак желудка, и вся его дальнейшая жизнь теперь зависит от срочности проведения операции. Но за неё необходимо срочно выложить десять тысяч баксов, а у него все денежные средства оказались вложенными в начатое дело. Именно поэтому он и вынужден теперь решиться на то, чтобы практически за бесценок уступить нам проект всей своей жизни.

— Вы действительно можете заплатить мне деньги прямо сегодня? — обратился он ко мне.

— Можем, можем, вот они! — выхватил Лёха из портфеля целлофановый пакет с долларами.

— Ну, тогда я…

В эту минуту распахнулась дверь номера, и на пороге появилась одна из крутившихся в холле гостиницы проституток.

— Привет, мальчики! Интимно отдохнуть не желаете? — игриво спросила она, а глаза аж прикипели к вываленному Лёхой на стол пакету с деньгами.

— Нет, нет, двигай отсюда! — вскочив с кресла, перегородил ей собой дорогу успевший было уже усесться Виталька — единственный среди нас троих женатик, точно огня, боящийся ревности своей молодой супруги.

— Да ладно, ладно, подумаешь! — не сумев обойти его широкую фигуру, фыркнула пухлыми губками шлюшка, неохотно отрывая свой взгляд от зеленеющих сквозь целлофан банкнот.

— Мы заняты, девочка, — с сожалением произнес Кацман. — Сегодня мы заняты. Так что оставь нас.

Ещё раз что-то недовольно фыркнув, девица нарочито медленно развернулась и, повиливая почти не прикрытыми мини-юбкой бёдрами, покинула номер.

— Заприте дверь, — со вздохом попросил Кацман Витальку. — И не надо быть такими грубыми. Надо слушаться зова своей плоти и давать ей как можно больше радости. Как можно больше…

Повздыхав ещё какое-то время о том, что не ему суждено вкусить успех этого заведомо беспроигрышного дела, которое принесёт нам не просто деньги, но откроет дорогу на Багамские и Канарские острова, сделает доступными самые сладостные наслаждения, включая ласки красивейших женщин мира (при этом старик так мечтательно закатил глаза и задергал кадыком, что я испугался, как бы он не захлебнулся слюной), господин Кацман, в конце концов, быстро, но в то же время очень тщательно пересчитал вынутые из целлофанового пакета доллары, написал на листке бумаги расписку в их получении и дал телефон юриста, сказав, что ему оставлена доверенность на оформление купчей, так что все остальные бумаги мы можем получить через него.

При этих словах я почувствовал откровенный мандраж и мысленно простился как с нашими небогатыми сбережениями, так и с самой идеей издания иллюстрированного Кинга в России, однако на следующий день у нас и в самом деле состоялась встреча с юристом, мы заплатили ещё кое-какие денежки в качестве государственной пошлины (для чего Витальке пришлось раскошелить — само собой, в долг, под наши будущие доходы — своего старшего брата Шурика, зарабатывающего транспортными услугами населению на стареньком, перекупленном им у какой-то торговой фирмы микроавтобусе «РАФ», ещё сохраняющем на своём кузове слегка поцарапанный рекламный слоган: «Не тормози — сникерсни», имеющий несколько двусмысленное прочтение в свете правил дорожного движения), и через несколько дней дело было завершено окончательно — документы оформлены и заверены гербовыми печатями, а деревянные ящики с маркировкой «Pandemonium» и несколько здоровенных рулонов бумаги перевезены с товарной станции, где они хранились, в арендованный у Лёхиного свояка подвал с решётками на окнах, где всё это пока что и было оставлено, суля каждому из нас близкое обогащение и что-то такое ещё, от чего у меня как-то нехорошо сжималось в груди сердце. Может быть, оно уже на каком-то мистическом уровне чуяло затаившуюся в нашей затее опасность, а может, это была просто такая реакция на известие о смерти Кацмана, которого, как стало вскоре известно, на следующий же после нашего к нему визита день нашли в своём номере со следами прикладывания раскалённого утюга к животу и ягодицам, отчего, по-видимому, у старика и остановилось сердце. Нас после этого пару раз вызывали в нашу районную прокуратуру, и следователь по особо важным делам Бахыт Кондомов по часу с лишним допрашивал каждого, прикидывая, нельзя ли изобразить дело так, что это мы же сами и вернулись на другой день, чтобы отобрать назад у старика уплаченные ему за издательство шесть тысяч пятьсот баксов. Но версия откровенно обломилась, и Кондомов от нас вскоре отвязался, а вот тревожащий осадок из-за всей этой истории так у меня в душе и остался, и это мне как-то сильно досаждало.

— Надо обязательно позвать из церкви батюшку, отца Вениамина, чтоб он освятил наше предприятие, — смиряя шевелящиеся во мне мрачные предчувствия, предложил я. — Сейчас без этого не принято начинать ни одно дело.

— Но на это ж, наверное, тоже деньги нужны? — встрепенулся Лёха. — А в нашей казне на сегодняшний день и без того осталась одна пустота. Прям, как в романах Пелевина, — он был самым начитанным из нас троих, а потому любил ввернуть в разговоре какую-нибудь писательскую фамилию или цитату из нашумевшей книги.

— Ничего, для такого дела и одолжить не грех. А то, если удачи не будет, на фига тогда и всю эту канитель устраивать? — я повернулся за поддержкой к Витальке, но тот только крякнул в ответ что-то нечленораздельное и, взяв в руки небольшой ломик, пошёл вскрывать упаковку ближайшего из ящиков…

Но, так или иначе, а увеличивать сумму взятых нами в долг денег пришлось всё равно — нужно ведь было ехать в областной центр оформлять лицензию на издательскую деятельность, потом покупать картон, типографскую краску и целлофан (хорошо хоть старик успел приобрести бумагу, избавив нас ещё и от этих расходов!), а, кроме того, мы вынуждены были нанять на работу также нескольких человек, которые, не будь дураками, сразу же потребовали выдать им хотя бы небольшой аванс… Хочешь, не хочешь, а мы не могли не пойти им в этом навстречу. Куда нам было деваться? Из нас-то самих, скажем откровенно, печатники были куда как аховые — книги до этого мы только на прилавках магазинов и видели.

Так что я всё-таки оторвал из взятого нами кредита несколько сотенных бумажек и в первых числах июня, когда всё, наконец, кое-как устаканилось и было готово к запуску нашей типографской линии, сделал небольшой крюк на окраину города и, заглянув в церковь святого Михаила Архангела, спросил, нельзя ли мне позвать на минуточку отца Вениамина.

— Дак, а его, милый, нынче-то и нет в городе, — со вздохом сказала мне стоявшая за свечным ящиком женщина и тут же пояснила, что он отправился в свою ежегодную поездку по району — будет объезжать дальние хутора и посёлки и служить там требы. В глубинке ведь, разъяснила она, как раз больше всего и проживает больных да парализованных, да всяких неходячих стариков, которые целый год ждут к себе приезда батюшки, чтобы он или причастил их, или соборовал, или же хотя бы исповедовал в совершённых прегрешениях…

Ничего не поделаешь — пришлось мне написать отцу Вениамину записочку с просьбой об освящении нашего издательства и, вложив её вместе с деньгами в конверт, оставить до батюшкиного возвращения в город на свечном ящике.

Другим делом, на котором мне удалось настоять помимо отложенного пока что освящения издательства, было написание предисловия к собранию сочинений Кинга, которое я вознамерился заказать кому-нибудь из столичных критиков. Правда, если говорить совсем уж откровенно, то это была не столько моя собственная идея, сколько — Светкина, которая почему-то с самого начала чуть ли не в штыки встретила эту нашу затею с печатанием книг Стивена Кинга.

— …Да вы что! — чуть не подпрыгнула она, узнав, чем мы последнее время занимаемся. — Вам всё ещё мало нашествия бесовщины на Россию? Всех этих Хэллоуинов, Дракул, «Секретных материалов» и прочей мерзости?.. Я как-то прочитала сдуру несколько книжек этого Кинга, так до сих пор теперь не могу забыть один из его рассказов — это просто ужас! Там какой-то мужик, хирург по профессии, оказывается выброшенным после кораблекрушения на необитаемый остров, где нет даже травы, которую можно было бы жевать, чтобы не умереть от голода. И поэтому, чтоб продержаться до того момента, когда его отыщут спасатели, он отрезает от себя сначала ступню одной ноги, потом ступню другой, потом — голени, потом — выше, и так съедает эти части тела, пока от него не остаётся один только безногий обрубок. Ты представляешь — таким вот образом он съедает сам себя чуть ли не до пояса!..

— Но его хоть, в конце концов, спасают?

— В том-то и дело, что нет! У Кинга вообще чуть ли не все вещи заканчиваются трагически. «Кэрри», «Кладбище домашних животных», «Кукурузные дети», «Газонокосильщик». Или вот ещё — «Туман», в котором весь мир оказывается заполнен какими-то жующими тварями да пауками, «Буря столетия», в которой родителям, чтобы спасти себя и свой городок от гибели, приходится отдать дьяволу собственного сына…

— Кошмар! И что — нельзя было ничего сделать?

— Что было можно, они сделали. Но они ведь там все материалисты, а потому и с дьяволом пытаются бороться одними лишь материалистическими средствами, словно бы и не догадываясь, что можно призвать на помощь Бога. Да ты разве сам не читал его книг?

— Нет, кажется. Не помню…

— Как же ты тогда берёшься выпускать в свет то, чего не знаешь? А вдруг это окажется страшнее ящика Пандоры?

— Но ты же сама говоришь, что прочитала несколько его книг. Значит, Кинг уже издавался в русских переводах, и ничего страшного не случилось?

— Пока — не случилось… Но ведь и он до этого выходил в свет только отдельными порциями, даже издательство АСТ, выпустившее его полное (хотя и не иллюстрированное, как у вас) собрание сочинений, печатало его в течение двух или трёх лет, если не дольше, а вы хотите выплеснуть на читателя сразу все его произведения одновременно, да ещё и с картинками! Надеюсь, ты когда-нибудь слышал о законе перехода количества в качество?

— Что ты имеешь в виду? — я начал откровенно уставать от этого разговора, мне хотелось или поскорее начать целоваться, или же распрощаться и отправиться домой спать, но Светка, похоже, завелась надолго и останавливаться не собиралась.

— Я имею в виду то, — пояснила она, — что слово по своей природе может вести себя и как уголь, и как порох — то есть способно распрограммировать вложенную в него энергию как в успокоительно-согревающий огонь духовного горения, так и в разрушительный взрыв античеловеческих страстей и шизофренических видений. Ну, вот скажи мне, что такое полное собрание сочинений, как не критическая масса, которая превращает кусок урановой руды в ядерный заряд невероятной силы? Мало того, что это представляет собой не что иное, как вторжение враждебной нашему менталитету культуры на русскую почву. Но я ещё подозреваю, что изданное в одночасье собрание ужасов Кинга может распрограммироваться в какое-нибудь массовое помешательство, толкающее читателей к воссозданию описанных в его книгах поступков и ситуаций. А это не так уж и безобидно, как кажется. Только в его «Противостоянии», например, от выпущенного из секретной лаборатории вируса погибают почти все жители планеты, так что наступает практически конец цивилизации. Ты хочешь, чтобы это стало завтрашней реальностью Красногвардейска?..

— Ну, ты сказанула, в натуре…

— Вот я и говорю тебе: лучше бы вы какие-нибудь стихи печатали. Поэзия всегда была намного духовнее и чище прозы.

— Да кто её сегодня читает, эту твою поэзию? Её же никто не покупает!

— Неправда, на книги настоящих поэтов всегда есть спрос! Как бы ни менялось время, а люди любили и продолжают любить стихи Пушкина, Блока, Есенина… Да и разве только их одних? А Георгия Шенгели или, скажем, Александра Кочеткова? Помнишь его чудесную «Балладу о прокуренном вагоне» — её в фильме «Ирония судьбы» Андрей Мягков за кадром читает? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, сама же с упоением продекламировала:

…Трясясь в прокуренном вагоне, он стал бездонным и смиренным, трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал, когда состав на скользком склоне вдруг изогнулся страшным креном, когда состав на скользком склоне от рельс колёса оторвал. Нечеловеческая сила, в одной давильне всё калеча, нечеловеческая сила земное сбросила с земли — и никого не защитила вдали обещанная встреча, и никого не защитила рука, зовущая вдали…

— Ну, ты тоже… — хмыкнул я скептически. — Нашла достойную замену. «Нечеловеческая сила, в одной давильне всё калеча…» Чем же этот твой кочетковский «хрен» слаще нашей кинговской «редьки»?

— Да хотя бы тем, что над всем драматизмом этих строчек сияет образ высокой человеческой любви! «С любимыми — не расставайтесь, с любимыми — не расставайтесь, с любимыми — не расставайтесь, всем сердцем прорастайте в них!..» Неужели ты не слышишь, что это не просто стихотворение, а поистине — заклинание против сил зла, самый настоящий магический оберег, а?..

— Ну, и что нам теперь делать? Давай мы будем печатать на каждой обложке надпись: «Издательство предупреждает: содержание данной книги — опасно для вашей жизни». Это, по-твоему, кому-то поможет?

— Лучше уж: «Перед прочтением — сжечь!»

Видя перед собой Светкины широко распахнутые зелёные глаза, я мог согласиться с чем угодно, с самыми её нелепыми и абсурдными доводами. А тут и всего-то — подумаешь! — речь шла о том, чтобы сочинения такого неоднозначного писателя не издавать без авторитетного предисловия. Я ведь тоже своему Отечеству не враг, я вижу, чем для нас оборачивается вся эта американизация хренова, приволокшая на наши улицы почти неприкрытую наркоторговлю, проституцию и всякие прочие «общечеловеческие ценности». Так почему бы мне не послушаться совета умной и красивой женщины?

И я принялся убеждать ребят, что кому-то из нас надо непременно съездить в Москву и заказать там какому-нибудь из столичных критиков вступительную статью для нашего издания Кинга.

— Ты представляешь, какой гонорарище затребует за свою писанину этот твой столичный критик? — сильнее всех, конечно, раскипятился Лёха. — Вот выпустим собрание сочинений, пускай они потом его покупают, читают и публикуют в газетах свои отклики. А то ведь сейчас никто никого не читает, а только все ноют да жалуются! Мол, масскультура их, бедненьких, одолела, Чейз да Пелевин виноваты…

— А ты когда-нибудь слышал такое слово: «пиар» называется? — напирал я. — Чтоб изданную нами книгу захотел купить хоть один покупатель, он о ней сначала должен как минимум что-нибудь где-то услышать. Предисловие известного критика как раз и поможет нам её рекламировать, привлечёт внимание рецензентов…

— Но сначала — отвлечёт деньги из наших карманов, — не хотел просто так угомоняться Лёшка.

Однако кое-какую сумму для этого дела мы вскорости всё-таки раздобыли, и дня через три после этого разговора я сел на проходивший через Красногвардейск пассажирский поезд и на следующий день уже был в белокаменной. Там я, никуда не заезжая, нырнул прямо у вокзала в метро и, разглядывая заклеенные рекламой стены вагона («Хорошо иметь ДОМИК В ДЕРЕВНЕ. Молоко цельное. 3,5 %»), доехал по Кольцевой линии до станции «Парк культуры» и, выйдя из неё на Комсомольский проспект, прямиком направился в поисках дома № 13, где, как мне сказали, размещалось правление Союза писателей России.

«Ну, надо же! — ещё мелькнула у меня тогда мысль. — Даже в этом — и то проявляется мистика! Чтобы подстраховаться от действия чертовщины, я приехал не куда-нибудь, а именно в дом, отмеченный номером 13. Что это, если не та же чертовщина?..»

Пройдя мимо красивейшего в Москве изразцового храма Николы в Хамовниках, в котором, как я слышал, было когда-то впервые оглашено решение Синода об отлучении графа Льва Николаевича Толстого от Церкви, я увидел на другой стороне проспекта трёхэтажное жёлтое здание с белыми колоннами и, перейдя по «зебре» проезжую часть, вошёл внутрь. К моему удивлению, никто на вахте даже не поинтересовался, к кому это я направляюсь, и поэтому, миновав небольшой холл с книжным прилавком, я пустился тыкаться во все двери писательской конторы самостоятельно, приготовив себя к тому, что в любую секунду могу нос к носу столкнуться с Евтушенко, Солженицыным, а то и самим Юрием Поляковым.

Но встретившиеся в коридоре лица были мне абсолютно незнакомы.

— Скажите, пожалуйста, — обратился я, заглянув в один из кабинетов, к миловидной светловолосой женщине, — кто бы здесь мог написать предисловие к собранию сочинений Кинга?

— Кима? — продолжая раскладывать на длинном столе какие-то книги и рукописи, уточнила она. — Это из какой организации? Из Приморской?

— Да нет, — поправил я, — не Кима, а Кинга, Стивена Кинга. Это известный американский писатель, и нашему издательству нужно предисловие к его собранию. У вас кто-нибудь может его написать?

— Наш Союз — патриотический, он объединяет таких виднейших писателей России как Валентин Распутин, Василий Белов, Иван Сабило… Да и разве только их одних? У нас много хороших авторов — к примеру, Виктор Смирнов из Смоленска, Матвей Чойбонов из Бурятии или, скажем, Геннадий Попов из Орла… Но американцами мы не занимаемся, это не наша сфера. Хотя… сходите в газету «За день до литературы» к Дударенко — это в самый конец по этому же коридору, только в обратную сторону, а там повернуть налево. Он у нас пишет обо всех на свете, даже о Витухновской и Гульфикарове. Может быть, и для вашего издательства согласится…

— Спасибо, — поблагодарил я блондинку и, проследовав в другой конец коридора, повернул там в небольшой его аппендикс, постучал в полированную дверь с табличкой «Будимир Дударенко» и, открыв её, попал в малюсенький кабинет, в котором среди синих шкафов, набитых газетами и книгами, увидел сидящего за столом бледного коротко стриженного человека в очках, одетого в строгий чёрный костюм, из-под которого прямо-таки полыхала в глаза алая, как пионерский галстук советской эпохи (или же, как описанная Гоголем в «Сорочинской ярмарке» красная свитка), трикотажная жилетка.

— …Стивен Кинг — это литература второй свежести, — снисходительно улыбнулся он, услышав о моей просьбе. — Сегодня надо издавать книги Александра Проханова. Вы читали его романы «Красно-коричневый», «Чеченский блюз» или «Господин Гексоген»?

— Нет, — отрицательно покачал я головой. (По-правде сказать, я последнее время вообще почти ничего не читал. Раньше — да, я поглощал книги ничуть не меньше Лёхи, глотая их чуть ли не вагонами, так что мог бы, наверное, при необходимости даже соорудить какую-нибудь диссертацию по современной литературе, но после того, как Горбачёв начал, а Ельцин потом довершил демонтаж СССР и вообще всей социалистической системы, благодаря чему бывший советский народ в едином порыве, перескакивая через все завоеванные отцами нравственные ценности, устремился вперёд, требуя себе вместо светлого коммунистического будущего единственно хлеба и зрелищ, а точнее — колбасы и Киркорова, я понял, что литература никого и ничему не учит, никого и ничему. Зайдите в любую из ближайших к вашему дому библиотек — там имеются книги на все случаи жизни, писатели исследовали, проанализировали и вывели в художественных образах самые невероятные бездны человеческой психики, самые сложные коллизии общественных и личных отношений, самые парадоксальные варианты развития государства и общества, и… и никого это ничему не научило. Опять всё идёт по тем же самым виткам развития история, выводящая нас к уже пережитым ранее страной революциям, периодам феодальной раздробленности и экономическим кризисам. Опять каждый из нас, независимо от того, читал или не читал он Шекспира и Шолохова, наступает на те же самые грабли любовных драм, семейных трагедий и политических переворотов. Опять мы ведём себя так, будто и не знаем о существовании таких книг, как «Евангелие», «Капитанская дочка», «Бесы», «Доктор Живаго», «Тихий Дон», «Любовь Яровая», «Мастер и Маргарита», «Козлёнок в молоке» и тысячи других. Так зачем же я буду рвать себе душу чужими страстями, если жизнь на каждом шагу говорит мне, что это всего лишь пустая трата времени? Поэтому я и охладел к столь волновавшим меня прежде страницам, концентрирующим в себе опыт чужой любви или чужой борьбы. Поэтому я и освободил свою жизнь от литературных вымыслов. Когда я последний раз что-то читал? Даже и не припомню уже. Разве что забытый кем-нибудь в поезде журнальчик или, к примеру, газету, в которую была завернута принесенная накануне Лёхой или Виталькой бутылка. А чтобы специально залечь с книгой на диване, наказав, как бывало раньше, домашним, чтоб меня не тревожили — нет, такого я уже и не помню, последнее время мне было явно не до литературы…)

— В сегодняшнем читателе всё ощутимее чувствуется тоска по имперскому мышлению, а единственное, на что способен Кинг — это изображать страхи запуганного своими психопатическими комплексами индивидуума, — говорил мне тем временем Будимир Дударенко. — При всём его несомненном литературном таланте ему не дано показать трагедию человека на изломе исторических эпох, когда в результате политической подлости и тайных заговоров с арены жизни сходит целая общественно-экономическая формация — да ещё такая, как наш недавний социализм!

— Ну почему же? — оживился я, вытаскивая из сумки ещё не сброшюрованные страницы одной из как раз отпечатываемых нами в эти дни книжек, которую я захватил с собой, чтобы было, что дать рецензенту для написания его статьи, да немного почитал, лежа на полке в поезде, и сам. — Вот, я ещё заложил это место, словно предчувствуя, что оно мне понадобится… Тут в повести «Большие колёса» герои как раз вспоминают недавнее прошлое и рассуждают о том, как губительно сказываются на человеческой жизни всевозможные перемены и обновления. Послушайте минутку, это как будто и не об Америке, а о нас и нашей перестройке. Вот: «…Славные были денёчки, — пробормотал Боб. В глазах его стояли слёзы. — С тех пор с каждым днём всё становится только хуже и хуже. Ты замечал?..» «Ещё бы! — кивнул Роки. — Всё переделывается, перестраивается. Всё перегадили, сукины дети! Но ничего… Держи хвост пистолетом, дружище…» Не правда ли, знакомые интонации? Мне кажется, это очень точно проецируется на те разговоры, что ведутся сегодня во всех концах России по поводу профуканного нами социализма.

— Не спорю, не спорю, в этом действительно можно услышать нечто созвучное и нашим проблемам, — согласился критик. — Но Проханов всё-таки многократно сильнее, почитайте как-нибудь его «Красно-коричневого». Или же, к примеру, прозу Владимира Личутина — его романы «Раскол» и «Миледи Ротман», особенно последний… Хорош также Лёня Бородин с романом «Трики, или хроника злобы дней». Ну, а Стивен Кинг — это так, развлекаловка. Лучше уж издавать нашего молодого Сергея Сумбурцева, в прозе которого не меньше ужасов, чем в романах Кинга, но зато хоть угадываются черты современной России…

Поговорив таким образом с обладателем красной жилетки, я ещё минут сорок потыкался в разные писательские кабинеты, но предложение написать предисловие к многотомнику американского короля ужасов никого не заинтересовало. Мне, правда, посоветовали обратиться в расположенный где-то на другом краю Москвы Союз российских писателей, в котором якобы как раз и состоят симпатизирующие западным образцам литературы писатели, пребывающие без ума от таких сочинителей как Кинг, но у меня почему-то окончательно перегорело желание заказывать какие бы то ни было предисловия. А потому, сжевав по пути к метро «Парк культуры» восьмирублёвую булочку с курагой, я окинул прощальным взором шумящий за бесчисленными рекламными щитами («Пришли пять крышек от банок „Нескафе“ и выиграй знаменитую красную кружку») главный город России, затем вернулся на вокзал, взял билет на ближайший обратный поезд, и на следующий день уже был в своём родном Красногвардейске.

«Ладно, — подумал я, вышагивая в сторону подвала, где уже стрекотала, тиражируя кинговские кошмары, наша издательская линия. — В конце концов, у нас ведь есть и свои местные литературные авторитеты, и если понадобится, они наверняка смогут написать о Кинге не хуже московских…»

И надо заметить, я оказался весьма недалёк от истины.

Глава 2

МОЛОДЫЕ ГЕНИИ ОТЧИЗНЫ

Красногвардейск — городок небольшой и, несмотря на статус райцентра и стотысячное население, в которое входят также жители расположенного неподалёку посёлка шахты № 3–3 бис, только на бумаге кажется настоящим городом, тогда как на деле — это обычная провинциальная дыра, уже сам факт рождения в которой неоспоримо говорит о том, что если не ты сам, то, значит, твои родители (а, может, и кто-то из ещё более далёких предков) чем-то очень и очень не угодили однажды Создателю, который вынужден был перешагнуть через Своё милосердие и изолировать ваш род границами этого города. Хотя, конечно, наши места тоже не были обойдены Большой Историей, о чём сохранились достаточно красноречивые свидетельства. Во-первых, это рассказ о том, как в конце сентября 1913 года, в бытность Красногвардейска ещё уездным городом Тиходольском, здесь, в 217-м номере ещё не надстроенной тогда до девятиэтажного уровня гостиницы «Высотная» (носившей в те времена название «Проезжая»), останавливалась на одну ночь, возвращаясь из своей очередной (и как оказалось, последней) поездки в Баден-Баден, известная в конце позапрошлого века танцовщица Мариинского театра (а в те дни уже просто богатая взбалмошная старуха) Альбина Кшисовская, являвшаяся, по слухам, давней любовницей предводителя местного дворянства (и заядлого картёжника) Ираклия Теймуразовича Ипполитова, которая на следующее после своего приезда утро была обнаружена горничной второго этажа утонувшей (или же — утопленной) в ванне с уже остывшей до комнатной температуры водой. При этом в номере не удалось отыскать ни единого рубля ассигнациями и ни одного самого тоненького колечка из числа знаменитых украшений бывшей петербургской примадонны — то ли она промотала все свои ценности по заграницам, из-за чего теперь и наложила на себя руки, а то ли её попросту ограбили, окунув с головой в ванну и затем забрав из номера все деньги и украшения.

Во-вторых, о причастности нашего города к Большим Событиям напоминала висящая на стене Красногвардейского ж. д. вокзала мемориальная доска, из которой следовало, что в начале 1922 года здесь выступал с краткой речью перед местными железнодорожниками тогдашний нарком путей сообщения Феликс Эдмундович Дзержинский.

Ну и, наконец, в-третьих, об этом говорил также двухметровый бронзовый памятник поэту Владимиру Владимировичу Маяковскому, установленный перед административным корпусом шахты № 3–3 бис, где в ноябре 1927 года поэт читал перед забойщиками главы из своей только что написанной поэмы «Хорошо!».

Кстати, похоже, что то непродолжительное, но весьма памятное моим землякам звучание баса певца революции и «врага воды сырой» оставило в жизни нашего района гораздо более глубокий след, чем тайна смерти балерины Кшисовской или пламенная речь «железного Феликса». И воплощением этого следа явилось создание, а также многолетняя творческая деятельность городской литературной студии под аббревиатурным, как это любил и сам создатель ЛЕФа, названием — МГО СП. По уверениям немногочисленных ветеранов студии, ещё сохраняющих в памяти момент её основания здешним революционным поэтом Гурьяном Бледным (впоследствии репрессированным), первоначально её название расшифровывалось как «Молодые Гении Отчизны — „Стило Пролетариата“», но в шестидесятые годы, когда, не без опаски глядя на громящего авангардистов Хрущёва, местные власти начали избавляться от всякой настораживающей ЦК зауми и вгонять культуру родного района в русло привычных норм и стандартов, буквы на двери студии вдруг получили своё новое истолкование и с тех пор стали расшифровываться как «Молодёжная Городская Организация — „Советский Почерк“» (или же, как уточнил в своём варианте кто-то из местных острословов: «Мужики Говна Объелись — Сильно Пердят»). В последовавшую вслед за перестройкой пору демократического реформирования всего и вся словосочетание «Советский Почерк» заменили на «Серебряные Перья», но на варианте анонимного острослова это уже абсолютно никак не отразилось.

Впрочем, истины ради надо заметить, что все эти изменяющиеся названия не оказали почти никакого воздействия на жизнь самой студии, тем более что большинство её членов предпочитали употреблять в отношении себя первоначальный вариант названия — «Молодые Гении Отчизны». К этому же прочтению аббревиатуры МГО тяготел и находившийся в течение двух последних десятилетий на должности руководителя студии преподаватель русской литературы местного культпросветучилища Селифан Ливанович Водоплавов, носивший толстые роговые очки и присвоенную ему студийцами кличку «профессор».

В последнее время студия насчитывала десятка полтора человек самого разного возраста, без особого успеха пробующих свои силы в области прозы, поэзии, краеведения и других традиционных жанров отечественной словесности. В бесспорных литературных «звёздах» тут значились два неразлучных товарища — поэт-лирик Ян Голоптичий и поэт-публицист Стас Плюшев, которые, словно экспонаты программы «За стеклом», просиживали дни напролёт в небольшом стеклянном кафе в центре города, жеманно потягивая там из чашек давно опротивевший им дрянной кофе да пуская в потолок струйки сигаретного дыма. Друзья считали себя неотразимыми сердцеедами, а затянутый в бессменные чёрные джинсы и чёрную же вельветовую рубаху, с которыми, по его мнению, выигрышно контрастировали его серые глаза и желтоватые волосы, Ян Голоптичий был даже однажды удостоен в прессе звания «секс-символа города Красногвардейска», которым его наградила в благодарность за случайную близость заезжавшая около года назад в наш город по каким-то своим демократическим интересам журналистка центральной газеты «Молодёжная правда» Марья Исламова.

Наутро после той ночи, когда упившаяся до отключки щелкопёрочка отдала себя в объятия беспрестанно целовавшего ей руки Яна, она как ни в чём ни бывало села на поезд и укатила в свою столицу, а несколько дней спустя в толстом пятничном выпуске «Молодёжки» появилась за её подписью большая двухполосная статья под названием «Электорат до востребования». В ней она вела речь о том, что избирателям Красногвардейска практически не за кого отдавать на выборах свои голоса, так как среди кандидатов на посты глав районной и городской администраций нет ни одного человека, имеющего представление о том, что сегодня происходит в стране и что нужно народу. «Достойным претендентом на одну из этих должностей мог бы стать пользующийся широкой популярностью в районе поэт Ян Голоптичий, — делала свои прогнозы журналистка, — но, представляя из себя безусловный секс-символ Красногвардейска, он будет поставлен перед необходимостью заниматься удовлетворением запросов главным образом женской части электората, тогда как выборная система власти предполагает равное внимание государственных органов к проблемам обоих полов. А потому избирателям Красногвардейского района стоило бы перешагнуть через свой ложно понимаемый патриотизм (являющийся, по сути дела, самым обыкновенным местничеством) и поискать себе соответствующих уровню третьего тысячелетия руководителей где-нибудь на стороне. Ну, скажем, хотя бы среди хорошо зарекомендовавших себя во властных структурах представителей Союза Бравых Сил…»

Вскоре после опубликования этой статьи в «Молодёжной правде» она была перепечатана газетой «Областные ведомости», вслед за чем на страницах местной газеты «Маяк», а также в программах районного радио и областного телевидения замелькали интервью с какими-то никому ранее не известными москвичами, обещающими в случае избрания их на должности глав городской и районной администраций превратить Красногвардейский район во вторую Швецию и поднять уровень жизни его населения до среднеевропейского. Тогдашний руководитель районной администрации — бывший второй секретарь райкома партии Иван Семёнович Прямилов — объявил своего возможного соперника прожектёром и популистом и на том успокоился, мэр Красногвардейска Семён Иванович Незворотный вообще никак не прореагировал на начинающуюся возню, а вот пиарщики «варягов» продолжали день и ночь долбить в одну и ту же точку и, в конце концов, додолбились до того результата, который им был необходим. Месяцев за семь-восемь до того, как Лёха прибежал ко мне с этой своей идеей покупки мини-издательства, у нас прошли выборы главы районной администрации и одновременно — мэра города, и в обоих случаях старые руководители поимели полный облом и на их место пришли ставленники Союза Бравых Сил. Районную администрацию возглавил маленький лысоватенький юноша в кругленьких очёчках и с губками «бантиком», которого звали Марсель Наумович Шлакоблочко, а во главе мэрии встал черноволосый бородатый гигант — Сергей Миронович Киль (на предвыборных плакатах его изображали в виде бравого капитана, ведущего шхуну через россыпь бумажных листов со словам «Акция» на каждом и с яркой написью поверх всей картины: «Боишься утонуть в рыночном море? Тогда желай семи футов под Килем!»).

Как это ни странно, но больнее всех эта история ударила именно по «Серебряным Перьям», хотя, казалось бы, какое отношение могут иметь поэты к политике? Но так уж сложилось, что члены литературной студии, получавшие изредка от руководителей прежних администраций деньги на издание своих сборничков, в период предвыборной борьбы безоглядно агитировали народ за Незворотного и Прямилова, а потому сразу же после их поражения были автоматически зачислены новой властью в разряд оппозиции и лишены доступа к муниципальной кормушке. И хотя небольшая комната на втором этаже районного Дома культуры, в которой каждую вторую и четвёртую субботы месяца проводились заседания студии, была за ними всё-таки оставлена, ежемесячную литературную страницу при газете «Маяк» власти, тем не менее, решительно ликвидировали.

Но члены литературной студии не отчаялись. Приняв на себя эту вынужденную (и от того особенно горькую) роль оппозиционеров, Селифан Ливанович и его команда начали раз в месяц выпускать в складчину небольшую двухполосную газетёнку, названную ими «Красногвардейский литератор». На первой её странице обычно выступали сам Водоплавов, печатающий небольшие политические зарисовки импульсивно-эмоционального характера, которые он называл «Метеосводками», а также два его ближайших клеврета — Голоптичий и Плюшев. В выходных данных этого издания Селифан Ливанович обозначался как его учредитель-попечитель, Ян имел звание главного редактора, Стас числился заместителем главного, а все другие члены студии были объединены в категорию «Общественный совет». Поэтому Ян на правах главы печатного издания вёл на первой полосе регулярную «Колонку редактора», здесь же, рядом с «Метеосводками» Водоплавова, печатал свои передовицы Стас, а уже на оборотной стороне листа теснились стихи и юморески остальных пятнадцати членов МГО СП.

Стиль практически всех авторов «Красногвардейского литератора» был продиктован влиянием творческой манеры их руководителя, а традиционные профессорские «Метеосводки» выглядели примерно так:

«…Хотя на календарях сейчас значится весенний месяц апрель, над Красногвардейским районом стоит беспросветная осенняя слякоть. Народ в недоумении и унынии. Ему хотелось увидеть поутру цветочки на лугу и услышать поющих жаворонков, а взгляд натыкается на оккупировавшие небо серые тучи. И эта серость сегодня установилась во всём — в литературе, в политике, в экономике… Те, кто обещали нам устроить здесь вторую Швецию, мотаются на купленных на деньги районных налогоплательщиков самолётах (т. е. на НАШИ С ВАМИ деньги) в Швецию первую, а народ продолжает сидеть в грязи и нищете да ждать, когда господа администраторы о нём вспомнят.

Не вспомнят, дудки!