Предания о самураях

Место свидания в саду Мантё

Уже давно стемнело, когда Мито-но Котаро вернулся из Таруи с важными для своего хозяина известиями. Как ни странно, его господин еще не вернулся к себе домой в Аямэга-сато. Сэнсэя никто не видел. Заранее договорившись о встрече со своим господином, тот отправился дальше по дороге на Аохаку и доехал до этого города, не встретив ни Сукэсигэ, ни Оникагэ. Потолкавшись там и сям, порасспросив людей, после полуночи, он отказался от продолжения поисков и направился домой. При этом он рассчитывал на то, что его хозяин уже там. Он как раз выехал из города, когда услышал крик женщины, донесшийся с рисовых полей. Луна все еще ярко светила. В ее свете можно было рассмотреть группу мужчин, идущих по до-баси (узкой до рожке) между полями. Плотно сбившись вместе, они явно кого-то тащили. Снова ясно прозвучал женский крик: «Арэ! Арэ! Помогите! Спасите!» Мито-но Котаро тут же ступил на тропу. В этом месте протекал ручей, через который был переброшен покрытый землей и дерном мост. На середине этого моста Котаро остановился, расставив руки в стороны. Когда те мужчины приблизились, они уставились на него с ненавистью и возмущением. Здоровяк, как видно их главарь, произнес: «Мова! Откуда взялся этот парень? Упал с неба птичьим пометом или выполз из земли, как крот? Ну-ка, подлый нахал, убирайся с пути. Ты загораживаешь нам проход. Тем самым ты избежишь наказания, так как мы слишком заняты делом». Котаро рассмеялся: «Доха! Что-то ты чересчур расхрабрился со своими дерзкими речами. А ваше дело мне вполне понятно. Вы – разбойники, похитившие женщину, чтобы ее продать. И дальше я вас не пущу. Проваливайте немедленно!» Услышав такие слова, разбойники несказанно возмутились и рассвирепели. Здоровяк приготовился к схватке, рассчитывая сбросить Котаро в ручей. Один из соучастников тронул его за руку, как будто не веря своим ушам. «Этот паренек пьяный, что ли? О чем он говорит?» Главарь банды ответил ему так: «Не время тут разбираться. Он требует освободить нашу женщину. При всем этом он выступил против нас в одиночку. Сбросим в ручей этого храброго простолюдина! В воде он и остынет от своего куража».

Опустив на землю свою добычу, они бросились на Котаро, впереди всех был здоровяк. Его массивное тело служило преградой для остальных разбойников. Поднырнув под него, Котаро схватил главаря разбойников за локти. Плавно поднял его над головой и взмахом тела здоровяка послал ближайших нападающих вправо и влево в рисовые поля вниз головой. В следующий момент этот вожак уже барахтался в воде и погружался в ее глубину под мостом. Нападения остальных разбойников Котаро дожидаться не стал. Ворвавшись в их ряды, он принялся разить противника руками и ногами. По собственному желанию или вопреки ему, они тоже в скором времени оказались по пояс в жидкой почве рисовых полей. Только одному из разбойников нанес преднамеренный удар буси; бил он так сильно, будто собирался вогнать его голову в плечи. Его соратники подняли и поставили его на ноги, причем он стал на пару дюймов короче. «Оя! Как же смешно смотреть на такого укороченного Томиэ! Как ты себя чувствуешь, приятель?» Томиэ уже не соображал, как себя чувствует и где сейчас находится. Оказался ли он на Фудзисане или Сюмисане,[57] в Оми или в Ёми? Он на самом деле ничего не соображал. Увидев, в каком тот находится состоянии, разбойники в страхе бросились на помощь своему вожаку. Вожак же изо всех сил пытался перебраться на противоположную сторону рисового поля, разбрызгивая во все стороны грязь и воду. Его сподвижники сразу сообразили и последовали его примеру, то есть отправились в том же направлении назад в Аохаку.

Котаро подошел к их жертве и наклонился над ней, чтобы развязать веревку, которой она была опутана. Как только он это сделал, их глаза встретились. «Ацу!» – воскликнул наш самурай. «Котаро-доно!» – откликнулась дева. Котаро поспешно принялся освобождать ее от пут. От удивления он восклицал: «Как же ваша светлость оказались в такой час и в Аохаке? По правде говоря, ками (боги) проявили свою доброту к Котаро, что поручили ему выполнение такого задания. Прошу принять мои услуги и смириться с праздным любопытством вашего Котаро. На пути из Таруи мы рассчитывали застать вашу светлость в Аямэ-га-сато. Сомнений не остается в том, что он давно уже вернулся». – «Не утруждай себя новыми поисками, – ответила Тэрутэ. – Он как раз находится в доме Мантё в Аохаке. Нам предстоит о многом поговорить, но все-таки стоит опасаться возвращения тех разбойников с подкреплением». Котаро думал точно так же. Нельзя было терять ни минуты. Поскольку Тэрутэ утратила способность ходить самостоятельно, Котаро посадил ее на плечи и поторопился в безопасное место, которое находилось в Аямэ-га-сато. Когда Тэрутэ поведала Котаро о своих злоключениях, тот сжал губы и шумно вдохнул воздух от удивления и глубокомысленных размышлений. Он сказал: «Сообщения из Таруи представляют очень большую важность. Братья Асукэ уверены в том, что им грозит нападение по распоряжению из Киото. Об этом необходимо сообщить его светлости. После событий нынешней ночи вашему Котаро нельзя приближаться к дому Мантё. Что же предпринять?» В конечном счете было принято решение о том, что Котаро должен отправиться в Аохаку на следующий день, подойти к дому Мантё как можно ближе и поискать возможности переговорить со своим господином. Постороннему человеку могла грозить беда, ведь Тэрутэ узнала Манкэи в здоровяке среди своих похитителей, один из которых получил серьезное увечье. К тому же выглядело маловероятным, что спасение Тэрутэ свяжут с ее господином Сукэсигэ. Итак, рано утром на следующий день Котаро отправился в город, оставив Тэрутэ в своем доме одну полноправной хозяйкой. Котаро вел себя как мужчина и самурай. Все, что он хотел, ему приносили или оно приходило само собой.

Таким образом, Тэрутэ осталась предоставленной самой себе. И вот какая мысль посетила ее: «Ах! На сегодня приходится день поминовения моей почтенной усопшей матери (тёдо сёцуки мэй). Надо бы вознести молитву. Вне всяких сомнений, где-то рядом должен находиться монастырь, где можно заказать службу». Но у нее отсутствовал мон; вся она, даже ее каждый волос, принадлежала своему господину. Вероятно, в ее нынешнем доме можно было отыскать деньги для подношения. Она осмотрела все углы и щели сверху донизу. Но и в пыли, толстым слоем покрывавшей обитель холостяка, не нашлось даже следа хотя бы одной монеты. Не встретилось ничего ценного. Сукэсигэ и Котаро владели только своими мечами и конями; больше ничто ценности для них не представляло. Как раз в этот момент с дороги донесся приближающийся звон колокольчика: дзинь, дзинь, дзинь. Тэрутэ выглянула наружу. Напротив нее проходил исключительно святой человек Сюгёся Комё Хэндзё Дзюбо Сэкай (окруженный сиянием паломник, равномерно освещаемый со всех десяти сторон этого мира). Тэрутэ отвесила поклон, когда голова в глубокой соломенной шляпе, как у гриба, повернулась к ней как будто в раздумье. «Прошу ваше преподобие войти в мой дом. Сегодня у нас поминальная трапеза в честь усопших. Снизойдите до молитвы ради их благополучия». Жрец поклонился. Тэрутэ принесла теплую воду для омовения его ног. Сначала он поставил на пол ои,[58] снял соломенные сандалии и обмыл ноги. Потом вошел в дом, и хозяйка проводила его в комнату, где стоял временный алтарь (Буцу-нома). Зажгли лампы; в скором времени задымились ароматические палочки. После этого жрец достал свой свиток. Позванивая в свой колокольчик, он начал монотонное чтение мессы по покойной: «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» После службы Тэрутэ поклоном выразила свою благодарность. В ее глазах стояли слезы. «Милостивый государь, мне откровенно стыдно за то, что нечего предложить в качестве подношения, кроме горячей воды. Все дело в том, что хозяин в отъезде, а я осталась одна. За сердечную заботу об этих дорогих мне мощах прошу выслушать слова благодарности. Больше у меня ничего нет… кроме этого вот зеркала. Ни для кого оно никакой ценности не представляет, кроме меня. Но все равно прошу его принять». Из-за пазухи она вытащила небольшое зеркало «Восемь драконов» и передала его жрецу. Взяв его в руки, он внимательно оглядел его, с шумом всасывая воздух. С таким же пристальным вниманием он посмотрел на Тэрутэ. Лицо жреца под рыжими волосами было изрезано морщинами, но Тэрутэ разглядела доброту в его взгляде. Страха у нее не возникало. Она ощущала рядом с собой словно железную опору. Почему так? Она не знала. Жрец же повернулся к буцудану. Трепетно вынул каймё, принадлежавшее Сатакэ Ацумицу, то есть ее светлости жене. Небольшие свитки дрожали в его руках. Неспешно он положил их на место. Затем поднялся и прошел в дальний угол комнаты. Тэрутэ с удивлением проследила за ним. Распростершись и положив лоб на руки, Мито-но Косиро заговорил: «Длительные поиски завершились. Мы на самом деле нашли Тэрутэ-химэ, известную как наследницу дома Сатакэ. Мито-но Косиро должен представить отчет своему господину». – «Мито-но Косиро! – произнесла Тэрутэ. – С тобой на самом деле говорит Тэрутэ. Здесь находится Каннон, украшавшая шлем Синры Сабуро; здесь же находится свиток с родословной. Но как случилось, что Косиро-доно занимается поиском Тэрутэ?» Здесь Косиро сообщил о своем брате, служившем в качестве каро. «Косукэ принес извинение за самоубийство. Соизволит ли ее светлость выслушать объяснение случившегося? Все сполна заплатили за свои преступления. Головами Тоды и Фудзинами украсили паром на переправе у Муцууры. Тело обесчещенного Гэнтаро, обнаруженное в Юки, стало пищей для волков на склонах Асиосана. А сам он нашел ее светлость, чтобы до самой смерти служить ей в деле восстановления доброго имени дома Сатакэ». В этом повествовании о многолетних страданиях сверкали слезы девы и слуги. Встреча принесла обоим много радости.

Снаружи послышались голоса людей. Приняв их за путников, пришедших за картинками сэнсэя Сотана, Тэрутэ решила выйти к ним. Эти достаточно забавные мелкие монастырские подношения приобрели репутацию своего рода амулетов, защищающих от пожара, оберегов. Котаро рассказал Тэрутэ об их с господином образе жизни. Посетители не стали для нее каким-то сюрпризом. Косиро остался внутри дома, он слышал крики, голос Тэрутэ, звавшей на помощь. Снаружи он увидел ее, вырывающуюся из рук крупного парня. Мито-но Котаро беспомощно стоял рядом. Несколько якунинов наблюдало за происходящим с ухмылкой. Здоровяк бросил Котаро: «А вот тебе, вор, повезло в том, что не удалось предъявить обвинения в злодеяниях. Мы встречаемся уже второй раз. Меня зовут Манкэи, и я служу банто у Мантё. Эта женщина сбежала с нашего постоялого двора. А я возвращаю ее туда. Эх! Красавица, тебе предстоит серьезный разговор с хозяином. Тебя заставят служить по приговору самого матибугё». Котаро оставалось только заламывать руки от ярости по поводу такого оскорбления и от собственной беспомощности. Ни он, ни Тэрутэ не могли сказать ни слова по поводу предыдущего выкупа, заплаченного за Тэрутэ, без нанесения вреда своему господину. Зато в дело вмешался жрец. При виде молитвенных четок и колокольчика Манкэи с якунинами выразил положенное почтение. Жрец потребовал, чтобы те объяснили ему, что здесь происходит. Он сказал: «За эту женщину просят выкуп. Наш Будда требует от своих жрецов оказывать помощь попавшим в беду людям. Она отказывается от твоего общества. Ваш безрассудный жрец заплатит за деву положенный выкуп». Он отвел Манкэи в сторону. Для бедного жреца он располагал неплохими средствами, но для Манкэи этот факт не имел ни малейшего значения. Они шустро поторговались и заключили сделку. Манкэи сообразил, что к чему. Его хозяин получил на руки три сотни гуанов в виде выкупа со стороны сэнсэя. Жрец предложил гораздо больше. Как это ни странно, никто так строго и честно не отстаивает интересы своих наемных работников, как эти братья. Манкэи служил примером откровенного подлеца. Ударили по рукам. Якунины выступили в роли свидетелей. Бросив грозный взгляд на возмущенного Котаро, банто постоялого двора важно удалился восвояси в сопровождении своей свиты. Косиро с Котаро повели Тэрутэ внутрь дома.

Котаро искоса посматривал на незнакомца. «Помощь со стороны постороннего человека неоценима. Милостивый государь, примите смиренную благодарность Котаро, приносимую от имени ее светлости. Прошу тем не менее объяснить вашу щедрость. Вы же внесли весьма крупную сумму». Тэрутэ улыбалась сквозь слезы. Котаро при виде того, что дама и жрец прекрасно знают друг друга, очень удивился. С напускным достоинством и серьезностью жрец произнес: «Я заплатил большую сумму, но рассчитываю вернуть ее с лихвой в каком-нибудь другом виде. Однако, сударь и племянник, лучше поведайте мне, с какой стати этот негодяй посмел назвать Мито-но Котаро вором?» Тут он не выдержал и разразился довольным смехом. Изумленный Котаро выразил почтение своему начальнику. «Уму! Кто бы мог узнать Косиро-доно под такой личиной?! Вы появились здесь как нельзя кстати. А где же мой многоуважаемый отец?» Косиро поднял руку. Тэрутэ сочувственно коснулась рукава Котаро. Тот все понял. Какое-то время он стоял, прикрыв лицо ладонями. Потом учтиво промолвил: «Прошу вас, милостивый государь, рассказать вашему Котаро, как каро Сатакэ встретил свою смерть». Выслушав рассказ своего дяди, Котаро погрузился в размышления. «Я все доложу моему господину. Судьба Котаро лежит в русле его решения». Однако Тэрутэ решила возразить: «Огури-доно может испытывать одну только благодарность к Косукэ за его храбрый поступок. Он предельно убедительно объяснил причину оскорбления. Каро дома Сатакэ не сделал ничего такого, что могло бы вызвать порицание. Своей главной задачей жизни он считал честное служение сюзерену. Его господину было не на что жаловаться. Наоборот, он заслужил самой высокой оценки своих подвигов и крепости духа». Речь Тэрутэ лилась плавно, с достоинством, соответствующим ее положению. В благодарность за высокую оценку скончавшегося Косукэ Косиро и Мито-но Котаро отвесили поклон до земли.

Потом они откровенно обсудили сложившуюся ситуацию. Косукэ сказал так: «Для Котаро нет смысла приближаться к Аохаке. Ваш Косиро может разузнать о местонахождении Сукэсигэ-доно и передать ему весточку. Манкэи обязан оказать жрецу достойный прием. Даже если его узнают, нашего жреца никто не свяжет с самураем. Прошу вашу светлость подготовить письмо. Ваш Косиро доставит его по назначению». Тэрутэ села за письмо. С готовым свитком Косиро отправился выполнять свое задание. Тэрутэ могла дать ему совсем мало советов, что делать. Живя у Мантё, она занималась повседневными домашними заботами, поэтому хорошо знала только тропинку до озера и горы. Косиро тщательно обследовал подходы к нужному месту с фронтальной стороны. Он даже собирался войти за милостыней. Получив радушный прием, он убедился в том, что хотя бы в этой части строения пристанища Сукэсигэ не нашел. После суматохи последней ночи Тэрутэ смогла поведать ему кое-что о месте, где ее захватили разбойники. По всему было видно, что следить за ней начали еще внутри дома, так как похитители откровенно ворчали по поводу того, что им пришлось за ней поохотиться. Место нападения находилось в саду с прудом и деревьями, огороженном стеной с тыльными воротами. В скором времени после того, как ее вынесли через эти ворота, они подошли к полям. Тут к ней на выручку пришел Котаро. Косиро вышел через парадные ворота, чтобы поискать тыльный вход в сад. Его глаза вскоре наткнулись на стену с возвышающимися над ней кронами деревьев. Ни щели, ни трещины он в ней не нашел. Приставив свой конго к стене, он забрался на него и заглянул через забор внутрь огороженной территории. Ему крупно повезло. На рока стоял сам Сукэсигэ. Он выглядел грустным и удрученным, как человек, измотанный судьбой и войной. Сукэсигэ пребывал в великом недоумении. В доме Мантё, который он собирался покинуть, его держала неопределенность. Отъезд означал, что придется удалиться от Аямэ-но-сато. Он не мог себе позволить оставаться настолько близко к Аохаке. К тому же ему не хватало известий от Тэрутэ. Без них он не решался покидать Аямэ и поэтому задерживался в Аохаке при постоялом дворе Мантё. Пока он так размышлял, к его ноге прилетел камень, завернутый в бумагу. Он подобрал послание и поднял голову. За стеной мгновенно скрылся человек, а Сукэсигэ услышал звук шагов приближающихся людей. С первого же взгляда он узнал почерк Тэрутэ и поторопился сунуть свиток под одежду на груди, но Ханако все равно его заметила. Она попросила показать ей свиток. Сукэсигэ ответил отказом. А заметив ее недовольство, объяснил, что спрятал от нее незаконченное стихотворение. Он сказал ей так: «Только тщеславный автор, и никто другой, посмеет показать такую писанину. Сначала надо как следует отточить и отшлифовать рифму, чтобы она сияла как зеркало. Прошу проявить терпение и позволить Сотану остаться сэнсэем, а не превращаться в стихотворца. Вы сможете составить свое мнение, когда форма стиха будет доведена до совершенства». Она немного опасалась его, и внимание, обещавшее ласку, ее устроило. Как только его снова оставили наедине с самим собой, Сукэсигэ жадно пробежал глазами содержание свитка. Тэрутэ не только обладала красивым почерком, но и отличалась способностью излагать в эпистолярном стиле наиболее важную информацию. Сукэсигэ полюбовался ее почерком, а потом уяснил содержание послания. Ему следует без промедления расстаться с Мантё и Аямэ. Ситуация в Мияко подходила к поворотной точке. Он не мог пренебрегать интересами своих двоюродных братьев, хотя сёгун имел свои собственные счеты с кланом Асукэ. За Оникагэ никто не присматривал, просто не смел этого делать, и он оставался предоставленным самому себе. На сонные возражения Ханако, когда он покидал ее в постели, Сукэсигэ сказал, что услышал беспокойную возню в стойле своего коня. Довольная таким ответом, она снова уснула еще до того, как он вышел из спальни. В скором времени Оникагэ вывели наружу. Распахнув парадные ворота, Сукэсигэ вскочил на коня и галопом помчался прочь в сторону Аямэ.

Нежной была встреча мужа с женой. Когда Тэрутэ рассказала о своих злоключениях с Фудзинами, о ее судьбе, сёгун Огури с шумом втянул воздух. «Моя мать преднамеренно продала тебя этому мерзавцу Гэнтаро? Вот уж на самом деле порочная женщина! Своими сплетнями она навлекла великий гнев отца на Сукэсигэ. Когда пал дворец, все подумали, будто она погибла. Ни Сукэсигэ, никто из его рото не слышали о ее бегстве. Бог наказал эту злобную женщину. Для самого же Сукэсигэ в ходе выполнения скучного задания всплыла важная проблема. В Сирохате дзиндзя из Аохаки прославились своими подвигами в вознаграждении молящихся. Ради того чтобы проверить их добросердечие, вымолить удачу на войне и в отношениях с женой, перед посещением монастыря Кокудзо Босацу твой Сукэсигэ составил собственную петицию. Вслед за этим познакомился с дочерью Мантё. Славным богом пренебрегать нельзя. Благодарность не заставит себя ждать. Решение будет таким: Аямэно-сато придется покинуть. На заре Сукэсигэ и Тэрутэ будут ждать прихода нашего бога. Косиро и Котаро займутся подготовкой к отъезду: один из них отправится в Оцу с распоряжением для самураев собраться во дворце Яхаги, другой – в Футю с точно таким же распоряжением. К сожалению, наказание Мантё придется отложить на потом. По правде говоря, этот малый повел себя самым подлым образом. Более того, получив выкуп за Тэрутэ, он приказал похитить ее повторно и снова потребовал заплатить за нее деньги. День воздаяния ему по заслугам еще придет. Нам же предстоит заняться делами поважнее».

На следующий день Сукэсигэ вместе с Тэрутэ отправились в монастырь. При всех благих намерениях это паломничество прошло в спешке. Ханако сразу поняла, что сэнсэй Сотан сбежал. Естественно, девушка связала этот поступок с другой женщиной. А когда Манкэи сообщил о том, что Кохаги жила с самураем в Аямэ, и некий слуга доложил, что видел Сотана и Кохаги в дзиндзя (у алтаря), она тут же пришла к такому вот умозаключению: искать Кохаги надо там, где находится сэнсэй Сотан. Взяв с собой мать и Манкэи, не поставив в известность Мантё, она отправилась в Аямэ-гасато. Обнаружить ее пропавшего господина особого труда не составило. Сукэсигэ равнодушно взглянул на парочку, простершуюся в приветствии. За эти дни свежесть красоты Ханако для него поблекла. Тэрутэ, со всей терпимостью, которую женщина может проявить в такого рода случаях, не стала осложнять семейные отношения из-за девушки. Ханако смотрела на нее с ненавистью и возмущением. Сукэсигэ выслушал ее мольбы, а ответ ей дал Косиро. На время он снял одежды жреца и снова предстал самураем. Глядя на него, Манкэи не верил своим глазам и чувствовал страх. Косиро обратился к матери Ханако: «Милостивая государыня, все это дело совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Прошу набраться терпения и подождать его объяснения. Вас с дочерью оно должно устроить. Но судить обо всем вам». Котаро улыбнулся, услышав такое запутанное высказывание. Тэрутэ не смогла удержаться от сострадания. В конечном счете эти посторонние люди попали в жернова большой политики и страдали не по своей воле. Сукэсигэ сохранял монументальное спокойствие Сфинкса. Косиро продолжил свою речь: «Лучше всего вам вернуться домой. Забудьте об этом происшествии. Ваша достойнейшая дочь еще очень молода. К сожалению, сэнсэй Сотан вынужден произнести ритуальную фразу развода». При этих словах Ханако издала вопль отчаяния. Ее мать в ярости вскочила: «Ханако, не стоит унижаться. У этого мужчины вместо сердца камень, раз он так жестоко обошелся с тобой и отдал предпочтение этой служилой девке. Больше ничего от него не добьешься». Ханако бросилась было с мольбами в ноги к Сукэсигэ, но мать с Манкэи оттащили ее прочь. Последний вернулся, чтобы сказать Котаро: «Манкэи и этот яро (невоспитанный человек) встречались уже дважды. Драться на узком мосту – одно дело; а в широком поле – другое. В третий раз Манкэи поступит иначе». Разозленный Котаро вскочил. Через мгновение Манкэи медленно и с трудом приходил в себя на противоположной стороне дороги. Скуля от боли, прижимая руками сломанное ребро, он поковылял прочь, чтобы сообщить о случившемся своему хозяину, уверенный в необходимости сделать это до прибытия в Аямэ-га-сато.

После того как Манкэи удалился, Сукэсигэ напомнил о своем распоряжении: «Время не терпит. Косиро и Котаро должны отправиться со своими заданиями темной ночью. Ваш Сукэсигэ с Тэрутэ выйдет с зарей. Путешествующие вместе мужчина и женщина подозрений не вызовут. Яхаги находится не так далеко, чтобы не достичь его до наступления темноты. Оникагэ вполне может доставить двойную тяжесть на расстояние 20 ри (80 километров). Надо посоветоваться с братьями Асукэ». Подготовку в путь заканчивали в спешке. С наступлением темноты Косиро и Котаро, подобающим образом попрощавшись со своим господином и его женой, отправились на запад и север. Оникагэ уже под седлом привязали возле дома. Сукэсигэ с Тэрутэ пошли несколько часов отдохнуть перед дорогой. Неожиданно Сукэсигэ сел на постели. Как гласит старая японская пословица: «Спящий самурай проснулся от стука удила». Он разбудил Тэрутэ: «Надо собираться без промедления. По дороге приближается группа всадников». Все, что можно было сдвинуть, он собрал в своего рода баррикаду. Сукэсигэ посрывал все поддавшиеся ему легкие деревянные двери. Погасили андон. Тут послышался стук в амадо. Громкие голоса требовали от них сдаваться. Сломанные доски после сокрушительного удара полетели внутрь.

Оставив Тэрутэ за баррикадой, Сукэсигэ выступил вперед. «Ория! Что вы себе позволяете, милостивые государи, так вот врываясь среди ночи, следовательно…» – «Молчать! – прозвучал бесцеремонный приказ. – Представься, чтобы мы могли тебя связать. Это – конвой дайгуана (пристава сёгуна) Хикавы Дзинроку, прибывший взять под стражу Огури-доно и его жену Тэрутэ. О вашем присутствии здесь известно Мияко. Владелец постоялого двора по имени Мантё дал полное описание вас обоих. Ни о чем таком не подозревая, он предоставил приют женщине, а ее господин его обманул. Немедленно сдавайтесь и постарайтесь не доставлять нам лишнего беспокойства». На такое бесцеремонное предложение Сукэсигэ ответил так: «Ложь владельца постоялого двора в данном случае видна невооруженным глазом. С этой девушкой обращались неподобающим образом и за нее передали выкуп в присутствии многочисленных свидетелей. А вашего Сотана все знают». – «Словами делу не поможешь. Сдавайтесь, иначе вам крепко достанется. Стража, вперед, схватите их!» По приказу Дзинроку полдюжины человек бросили в рока. Сукэсигэ без особого труда быстро прогнал их с помощью своего меча. На земле остались лежать головы и члены, отделенные от тел бывших их владельцев. Стоны раненых и крики не оставивших своих намерений стражников нарушили тишину ночи. Нарастал шум собирающейся толпы зевак. Дзинроку выкрикивал приказы: «Доставайте луки и стреляйте! Этот человек прославился своей силой и умелым владением мечом. Его голова, представленная Мияко, послужит доказательством вашего добросовестного служения ему. Поразите стрелами обоих: и мужчину и женщину». Похоже, судьба Сукэсигэ и Тэрутэ определилась. Подхватив сломанный амадо, Сукэсигэ решил с этим слабым щитом броситься на врага. В этот момент из-за дома к месту сражения подоспела помощь. При появлении Сукэсигэ его верный Оникагэ легко разорвал привязь и поспешил к хозяину. Лягаясь, кусаясь и тараня, он ломал и разбрасывал тела лучников. Мгновенно Сукэсигэ оказался в седле своего скакуна. Подбежала Тэрутэ, и Сукэсигэ посадил ее на коня позади себя. Сгорая от ярости и огорчения, Хикава Дзинроку схватился за одежду Сукэсигэ. Описав дугу, сверкающий меч опустился на него. Разрубленное пополам тело Дзинроку откатилось по обе стороны дороги. Подстегнутый голосом всадника и уздечкой, Оникагэ рванул сквозь толпу якунинов. Несколько выпущенных в темноту стрел пролетело в сторону Яхаги, Великого океана, в пустоту. Цокот копыт стал стихать. Ругаясь, стражники подобрали своих раненых товарищей, убитого командира и отправились в Аохаку. Остальных оставили на месте до рассвета. Аямэ-га-сато снова погрузилась в деревенскую тишину.

Получив такое известие, Мантё оставалось только скрипеть зубами от обиды и ужаса. Раскрытие личности его служанки и сэнсэя Сотана повергло его в животный страх. Больше всего этому ничтожному владельцу постоялого двора хотелось бы увидеть шкатулку с головой Сукэсигэ. Как жабе перед серпом, ему оставалось только ждать мести знаменитого рото Огури, неизбежной из-за предательства своего господина и оскорбления ее светлости. Каждый случайный путник, каждый совершающий паломничество жрец вызывал в нем холодящее кровь подозрение. Тем временем пришла новая беда. Он мог возлагать слабую надежду на сомнительную связь Ханако с Сукэсигэ, потому всячески охранял и лелеял свою девочку, рассчитывая на какие-либо благоприятные последствия такой связи. Но однажды ночью степень его несчастья достигла предела. Утром Ханако пропала. Вскоре ее тело всплыло со дна глубокого озера Кагами-икэ, и судьба несчастной прояснилась. Лишившись рассудка от горя, когда ее бросил Сукэсигэ, ночью она покинула дом, чтобы, покончив с собой, освободиться от душевных мук. Милосердной руки не протянул ей ни человек, ни божество; и так завершилась жизнь совсем молодой несчастной девушки.

Глава 16

Битва при Яхаги и путешествие Мито-но Котаро

Какое-то время Сукэсигэ ничего не ведал обо всех этих событиях. К Яхаги с его стражей на стенах удалось добраться еще до наступления ночи. Здесь господину и его даме утроили теплый прием. Тэрутэ снова предоставили ночлег, соответствующий ее положению. Трудные дни, на протяжении которых рото Огури собрались по вызову своего сёгуна, пролетели быстро. Феодальное владение Асукэ в Яхаги считалось важным опорным пунктом, так здесь осуществлялась охрана переправы через реку на главном тракте, ведущем на север. Как раз поэтому положение дел для них становилось опасным, а у Ёсимоти K° возникал соблазн доводить свои меры до крайностей. Главной целью в доме Асикага казалось разрушение дома Огури, причем самым радикальным образом. Тем не менее, пока воины созывали совет, Тэрутэ в сопровождении возлюбленной Дзиро Нобуёси гуляла по саду, расположенному в окрестностях местного замка. В протекавшей неподалеку реке утопилась возлюбленная принца Ёсицунэ по имени Дзёрури-химэ. Как раз на этом склоне холма наши влюбленные познакомились и расстались после непродолжительного ухаживания, при этом девушка наблюдала, как ее сёгун со своей свитой преодолел водную преграду и отправился в опасный поход на север. Вечера коротали за прослушиванием под бива (своего рода гитару) и кото (арфу) старинных легенд из Хэйкэ Моногатари, а также многочисленных баллад, позже изданных в виде Дзёрури Моногатари. Однажды ночью, проведя время таким образом и покончив с трапезой, состоявшей из рыбы с сакэ, все отправились спать. Заснув в неудобной позе, Сукэсигэ заворочался и проснулся. Ему показалось, что в комнате находится кто-то посторонний. Он протер глаза и огляделся. В ушах у него звенел плачущий голос: и-и-и-и! Тускло горел андон. Тут рядом с ним стала проступать какая-то тень. Наконец он разобрал туманные, расплывчатые одежды женщины. Чуть позже ясно обозначилась тонкая фигура женщины, лицо которой скрывали длинные волосы. С широко открытым ртом, похолодевшим сердцем и натянутыми нервами Сукэсигэ наблюдал, как загадочное создание скользит и струится в воздухе, приближаясь к его ложу. Понятно, что ему виделся призрак. У него отсутствовали ноги. Сукэсигэ привстал: «Что тебе здесь надо, коварная тварь?! Зачем явилась и пристаешь к Сукэсигэ? Поди прочь, призрак!» Подобрав подушку потяжелее, он энергично метнул ее в привидение. С отчаянным криком от такого грубого обращения оно исчезло. Звук стенаний растаял вдали, «как колокольчик в ночи, уносимый все дальше и дальше прочь». Когда проснувшаяся Тэрутэ коснулась его руки, Сукэсигэ резко обернулся к ней. Потом уже спокойно поведал о посетившем его видении. Обоих данное событие весьма озадачило с точки зрения его последствий для их судеб. День начался после бессонной для них ночи.

Позже прибыл посланец с важнейшими известиями. Муромати Бакуфу объявил братьев Асукэ не закона. Имагава Рёсюн и его сын Нагатада находились на марше из Суруги. Решение следовало воплощать в жизнь незамедлительно. У Сукэсигэ и его рото накопилось много вопросов к хозяину замка. Братья Асукэ, Дзиро Нобуёси и Сабуро Нобухира расселись перед сёгуном Огури. А рото расположились за их спинами. Сукэсигэ промолвил: «Ненависть принца Мотиудзи к дому Огури возникла из-за навета со стороны Иссики Сикибу Сёю Акихидэ и Яманы Курандо Удзихару. Наш род ни в чем не виноват. Однако, несмотря на то что Юки и Уцуномия представили нашему сюзерену самые искренние опровержения клеветы, он отказался их слушать. Утолить его ярость может только уничтожение нашего дома. Понятно, что в таких руках служба Камакуры Канрё клонится к своему закату. Но время нам досталось совсем не удачное. Причиной обиды служит ваш Сукэсигэ, прошу связать веревкой нас, господина и одиннадцать самураев, чтобы отправил в Камакуру. Тем самым удастся избежать любого недопонимания. Дом Асукэ находится в надежных руках. Снизойдите до такой нашей петиции. В противном случае наш долг состоит в том, чтобы вспороть себе живот». Дзиро Нобуёси переговорил со своим братом. Потом дал такой ответ: «Поступить так для братьев Асукэ представляется невозможным. Наши дома объединяет кровное родство. Жертва одного никак не обеспечит благополучия другому, зато такой поступок покажется недостойным в глазах народа. К тому же существует еще одна причина: нахождение господина Огури в Яхаги. Обряд харакири в такой момент для него выглядит поступком бессмысленным. Прошу вашего согласия на разрешение возникшей проблемы исходом войны. Мы все как один сложим свои головы в битве, если на то будет воля ками; или спасемся вместе, если так нам предписано судьбой. Со своим аргументом можно обратиться к отцу и сыну Имагава. Если и этого не получится, а Кубо Сама оставит свои распоряжения в силе, не приняв никаких извинений, тогда придется всем вместе вступить в схватку. Прошу милостивого государя прислушаться к моему совету и к предстоящему противостоянию объединить отряды Огури с отрядами Асукэ».

Такое развитие событий можно было предвидеть. Сукэсигэ поклонился с выражением согласия и благодарности на лице. Его рото выполнили обряд глубокого почтения к правителям Яхаги. Потом женщин и детей отправили из замка, многие из них пошли в Мияко искать приюта среди своих родственников. Тэрутэ поручили заботам Мито-но Косиро и послали в Оми, там она должна была ждать результатов переговоров с Имагавой. Только способные носить оружие мужчины остались в замке, чтобы достойно отразить предстоящее нападение врага. Переговоры закончились безрезультатно. Рёсюн ответил так, что распоряжения Мияко не позволяли двойного толкования. Членом клана Асукэ и союзного дома Огури позволено сдаться и ждать выпуска апелляции в адрес сёгуна. В частном порядке он передал Асукэ на словах похвалу их храбрости, но предупредил о тщетности такой апелляции. Хатакэяма Мицуиэ обратил внимание, в частности, на то, что головы мятежников отправят в столицу для опознания. Ни о каком прощении речи идти не могло.

На двадцатый день первого месяца 32 года периода Оэй (8 февраля 1425 года) перед замком Имагава появилось войско сёгуна. Под штандартами полководцев Суруги насчитывалось 10 тысяч рекрутов, призванных в основном из провинций Суруга и Тотоми. В замке оборону держали восемь сотен человек. Первый день сражения прошел благополучно для обороняющихся. Весь день несметные силы противника оставались на противоположном берегу Яхагигавы. Под дождем стрел они не могли наладить переправу. Рёсюн мрачно дожидался ночи. Тем временем мощный отряд находился на марше, следуя вверх по течению. Переправившись через реку в темноте в нескольких километрах выше по течению, поутру отряд обошел защитников замка с фланга и загнал их за стены. Повторив такой маневр, вся армия переправилась на нужный берег реки. Яхаги-дзё плотно осадили со всех сторон. Сразу же была предпринята попытка штурма, однако свои ряды штурмующие сомкнули настолько плотно, что понесли тяжелые потери. Стрелы лучников настигали по несколько врагов сразу, поражая насмерть тех, кто шел впереди, и калеча идущих за ними воинов. Вечером вдогонку за расстроенными и отступающими отрядами совершили успешную вылазку. Обороняющиеся сражались яростно, резня врага удалась на славу. Рото Огури в авангарде гарнизона врезался в толпу врага с тыла. Битва проходила на мечах. Сражение распалось на несколько очагов схваток, причем воины одной стороны знали местность, а противник попал сюда впервые и растерялся. Имагава не успели прислать помощь, и многие из их лучших бойцов пали под ударами свежих и превосходящих сил защитников замка. Тут спасать своих поскакал Нагатада. С насмешками над врагом отряды Яхаги собрались вместе и медленно отошли вверх по склону. Противник не посмел их преследовать в темноте, и сражение завершилось.

На следующий день Рёсюн решил действовать иначе. Больше всего его людям во время штурма мешали ягура (деревянные платформы), возведенные внутри замка. С помощью катков их можно было перемещать с одного места в другое, чтобы отразить нападение. Днем Рёсюн плотно обложил противника. Ночью вместо отхода в свой лагерь его сын Нагатада с крупным отрядом пошел на захват небольшого холма, возвышавшегося на расстояние полета стрелы с противоположной стороны укреплений противника. К несчастью, у гарнизона не оказалось сил, чтобы обеспечить должную оборону на таком расстоянии. На естественное выгодное с военной точки зрения положение этого холмика надо было возлагать большие надежды, и его было легко оборонять днем с помощью обстрела из замка. Сокращая до минимума свои потери за счет ночной атаки, Нагатада ворвался на холм под покровом темноты. Защитников холма всех до одного перебили мечами. На следующее утро, или на двадцать третий день (11 февраля), дальнобойные стрелы, или тоя, полетели внутрь стен во двор замка. Притом что гарнизон замка был слишком мал для участия в сражении на широком фронте, для узкого пространства цитадели он оказался слишком велик. Весь день защитники искали убежища под щитами и набивались в помещения как только было можно, но потери они понесли огромные. Провели совещание и на нем обсудили, что делать дальше. Все выразили единодушное мнение. Оно состояло в том, чтобы принять смерть в бою или пробиться через позиции врага. На протяжении дня удалось отбивать многочисленные атаки врага, все было готово для вылазки, на прорыв всеми силами. Ситуация для прорыва сложилась прекрасная. Но противник готовился к нему и ждал. Приближался вечер, воины гарнизона отбивали штурм, казавшийся более решительным, чем обычно. В замке находился некто по имени Тоита Нагатоси. Одно время он служил рото у Асукэ. По ходу дела он скрылся, но в этот трудный для его господина момент вернулся. Так сложилось, что его можно было простить, и он снова поступил на службу в качестве рото. На самом деле он сговорился с Имагавой, и он мог легко доказать верность своему господину. В неразберихе штурма, когда в гарнизоне за ним никто не наблюдал, он нашел возможность поджечь замок. Изнутри огороженного стенами двора поднялись густые облака дыма. Отряды Имагавы с громкими криками решительно возобновили натиск. Солдаты гарнизона не могли оставаться внутри замкнутого пространства. Настежь распахнулись ворота. Беспорядочная схватка развернулась на рубежах обороны, теперь плотно осаждаемых противником. Разя направо и налево, братья Асукэ и правитель Огури выехали из ворот и направились в самую гущу противника. Только в узком пространстве между холмами и рекой малочисленный отряд смог спастись от немедленного уничтожения. Врагу не хватало места для того, чтобы ввести в дело свои многочисленные отряды. Таким образом, в лучах заходящего солнца оборона держалась сама собой. Битва распалась на несколько разрозненных схваток против мелких и рассеянных остатков рото Асукэ. В скором времени поступило известие о гибели братьев Нобуёси и Нобухира у брода; та же судьба постигла правителя Огури. Одна часть солдат противника занялась разграблением горящего замка, остальные грабили дома земледельцев в деревне. А что теряться в такой момент? Бой стал затихать, выжившие воины гарнизона получили шанс спастись бегством, пока Нагатада решительным голосом не призвал своих подчиненных к дисциплине. Тем самым он восстановил порядок. Однако решающие моменты оказались упущенными.

Сообщения о падении замка Яхаги добирались до Оми-но Оцу совсем не долго, потому что доставлялись спешным посланцем Рёсюна. Успех Бакуфу представлялся не совсем предельным, чтобы скрыть сообщения об их победах. В великом беспокойстве за своего господина и из сочувствия к своей опечаленной даме Мито-но Косиро с Тэрутэ отправился на поле битвы через четыре дня после ее завершения. Косиро поделился своим богатым боевым опытом так: «В темноте его светлость и рото получили все шансы избежать гибели. Прошу вас не лить слезы. Ведь слезы совсем не к лицу жене самурая. Я ничуть не сомневаюсь в том, что на месте событий нас ждут более радостные вести. Слухам верить нельзя. Поверьте вашему Косиро, пережившему все это». Воодушевленные такими речами они отправились в трудный путь по дороге, проложенной вдоль озера Бива-ко. Тэрутэ оделась в простое платье омаири (паломника) низшего разряда, состоящее из белого кимоно, глубокой шапки и кое-каких пожиток на спине в платочке, или фуросики. Косиро снова примерил маскировку святого старца. Он предстал в полном параде как Даи Дзёмётен Рокудзю Рокобу (то есть паломник, представивший или пообещавший представить свои личные свитки монахам храмов 66 провинций Японии). Таким образом, он теперь носил кимоно мышиного цвета, белые тэкко (японские перчатки), кяхан (гамаши), соломенные сандалии и маругукэ (пояс-корсет без шва). Он нес колокольчик и конго. Как раз в конго он спрятал свой меч. На спине у него было ои.[59] При приближении к Таруи они заметили группу земледельцев, что-то обсуждавших прямо на дороге. При их виде Тэрутэ притворилась уставшей и присела на обочине, а Косиро пошел к людям разузнать новости. Наконец-то! Они беседовали по поводу сражения при Яхаги. Говорящие выражали горячее сочувствие. Клан Асукэ пользовался популярностью на территории своих владений, и их имя среди простого народа произносилось с большой доброжелательностью. Один из мужчин сказал: «Мотыгу нельзя заменить лопатой…» Он озабоченно почесал голову. Предметы почему-то никак не сходились вместе. Второй человек весело продолжил: «Орибэ-сан выслушал своего жреца во сне. У него в голове все перемешалось. Или он сам лично находился в Яхаги? Меньшинство проигрывает большинству, и тут не поспоришь». Однако такие известия заслуживают сожаления; притом что сельские жители по большому счету лихо пограбили под видом победителей, тем не менее земледельцы Яхаги лишились много, а их женщин увели прочь. В разговор вмешался третий участник: «Тогда выходит так, что наши правители погибли?» – «Асукэ-доно на самом деле убили. Зато, как говорят, правитель Огури скрылся в горах. Во всяком случае Имагава очень разозлились, и в настоящее время ведется облава в поисках его головы». С такими обнадеживающими известиями Косиро вернулся к Тэрутэ. Нагнувшись, как будто ей потребовалось поправить варадзи, наша дева скрывала свои слезы и радость.

Косиро оценил обстановку. «Его светлость вряд ли отправится напрямую в земли Имагавы Рёсюна. На всех дорогах приморских провинций выставят стражу. Значит, он спрятался где-то в близлежащих горах». Как бы в отчаянии он простер руки в направлении великого горного массива Центральной Японии. Поиск там представлялся делом совершенно безнадежным. «Вспомни, Косиро, – сказала Тэрутэ, – о том, что Огури с самого начала спустились как раз с этих гор. Мой господин упоминал о старинных угодьях на территории Хираока-но Кумабусэ в низовьях Хина. Здесь у Такэ-но-Я Хатимангу рядом с Сэйриндзи (храм лиственного леса) обитает божество-хранитель, то есть убу но ками, клана Огури. Давай поищем именно там». Косиро почтительно и радостно хлопнул в ладоши. «Кория! Ваша светлость конечно же права! Сукэсигэ-доно некуда податься, кроме этого Сэйриндзи. Идти в Яхаги ему нет смысла. Пойдемте прямо вперед». Порешив на этом, они уверенно продолжили путь. Путь пешком через горы Синано оказался долгим и изматывающим. Места и люди здесь встречались дикие, что было отмечено еще до времени жизни Кисо Ёсинаки. Избегая зачастивших Накасэндо, они выбирали тропы земледельцев. Ночевали в монастырях или домах земледельцев, называясь паломниками, бредущими через их территории. Ближе к завершению пути ночь застигла их прямо на дороге, где не нашлось пристанища. Тэрутэ изнемогала от усталости, и оба проголодались. Перед ними возвышались непроходимые горы, «торчащие наподобие цуруги (заточенного с обеих сторон клинка меча)». В затухающем тусклом свете сумерек они остановились у старомодного тории. «Тории, – поведал Косиро, – означает храм или алтарь, пусть даже совсем маленький. Вашей светлости дальше уже не уйти. К тому же путешествие в этих горах ночью таит смертельную опасность. Повсюду шныряют медведи, кабаны, ядовитые змеи. Эту ночь можно провести в стоящем поблизости алтаре. Прошу вашего согласия остановиться там». Тэрутэ без каких-либо возражений согласилась. Пока она ополаскивала ноги в ближайшем ручье, Косиро собирал дрова для костра перед небольшим алтарем. С помощью кремня и кресала он зажег смоченную серой деревянную щепку.[60] Взглянув вверх, он не удержался от радостного возгласа. На вопрос Тэрутэ он ответил: «Ах! Судьба благоволит вашей светлости. Я осветил название алтаря. Это – Такэно-Я Хатимангу, алтарь Хатиман бамбуковой стрелы. Сюда вашу светлость привел сам бог».

Оба обрадовались такому доброму предзнаменованию. На веранде алтаря установили ои. Достали и приготовили еду. Потом Косиро с трудом отодвинул кицунэ-госи (решетчатую крышку люка). Ближе к завершению своего путешествия Тэрутэ переоделась в достойное ее платье. Из подручных материалов соорудили подобие лежанки, потушили костер и закрыли решетку люка. Наши путники улеглись отдохнуть. Среди ночи Косиро разбудил Тэрутэ. Прижав палец к губам, он обратил ее внимание на происходящее снаружи. По горной тропе, пролегавшей совсем рядом, приближались яркие огни. Если это окажутся тори-хата (стражи порядка) Асикаги, Косиро и Тэрутэ оставалось разве что покончить с собой. Дама и ее слуга проявляли единодушие. Они приготовились вместе отправиться в Мэйдо. Группа людей находилась уже совсем близко, а наши путники сидели запертыми в алтаре. Убежать не представлялось возможным. Они внимательно следили за происходящим снаружи через решетку. В скором времени появились незваные гости. На вид это были участники банды горных разбойников, и до этого кто-то крепко их потрепал. Свидетельством этого служили окровавленные повязки на головах, ногах и руках, стоны, а также разбуженная искренняя ярость разбойников. Их вожак выглядел энергичным малым, смуглым и волосатым, но назвать его юным язык не поворачивался. «Дело дрянь! – прорычал он. Потом взглянул на свою перевязанную кое-как руку, рассмеялся и продолжил: – На самом деле этот молодой самурай у Сэйриндзи умеет крепко ударить. Киити-сан, он своей дубиной проломил тебе голову. Тебе следовало бы отказаться от титула Эмма или поискать помощи у тезки. Дзиро, тактичный Дзиро-но Такэ, повел себя ненамного достойнее. Под глазами у него залегли синяки, нос увеличился в два раза, а зубы заметно поредели. Эти рото проявили себя такими же стойкими воинами, как их господин». – «Ой! У меня болит рука». – «Идза! Мне, похоже, сломали ребра. Меня лягнула лошадь». – «Ай! Вашему Тодзакаи в кашу разбили обе голени». Жалобные восклицания звучали одно за другим без перерыва. По указанию вожака стали готовить гипсы и бинты. Косиро несколько раз наполовину вытаскивал свой меч из ножен, когда кто-нибудь из разбойников приближался к алтарю. Они совершенно очевидно давно облюбовали это убежище, расположенное поблизости. Они забирались под него, потом вылезали с огромным железным котлом и кухонной утварью самого разного предназначения. Через какое-то время еду и лекарства приготовили, приступили к лечению.

«Кто это мог быть? – спросил главарь банды. – Ведь один самурай с одним-единственным рото не мог отлупить весь наш отряд, состоящий из тридцати человек. Тех малодушных монахов в расчет не берем. Эти бодзу Сэйриндзи известны своими галантными битвами, но то ведь с женщинами». – «Совсем не так! – усмехнулся кто-то еще. – В соответствии с бодзу разрешаются только лишь пажи». – «А пол человека под одеждой не увидишь, – послышалось от третьего разбойника. – Расспроси местных земледельцев, что рассказывают их дочери». Четвертый мрачно проговорил: «Не надо возводить клевету на праведников. Для них удовлетворение желания особой проблемы не составляет. Многим из них готова отдаться любая женщина». Всех такое наблюдение развеселило. В разговор снова вступил первый разбойник: «Грустно, что такие богатые и ленивые ребята не вносят свой вклад в благое дело. Представители Нанто (сторонники Южного двора) все еще могут пренебречь предательством принца Асикаги. Этот фокусник не сдержал своего слова. На его августейшее положение никто не обратит внимания. Давайте организуем второе нападение. Разве наш вожак стушевался, получив несколько синяков?» – «Нет! – ответил вожак разбойников. – Напоминаю вам, что ваш Хираока в былые времена служил в вотчине Огури, управлял им под именем Канаи и происходил из клана Тайры Сигэмори. Теперь мой дом находится у Сукэсигэ в опале. Говорят, молодой господин смог скрыться во время сражения при Яхаги. Сомневаться не приходится, что это как раз правитель Огури Кодзиро Сукэсигэ. Что же касается того рото, то он не Икэно Сёдзи и не кто-то из клана Казама. Те все-таки крупные мужчины, как Танабэ и Катаока. Можно предположить, что нам встретился Мито-но Котаро, ведь он высоким ростом не отличается. Того сёгуна можно, безусловно, назвать Сукэсигэ-доно. Нападать на него никак нельзя». Такое решение вожака самые потрепанные разбойники встретили единодушным одобрением. И в этом можно увидеть определенную роль самого Сукэсигэ. Переоценить его доблесть было трудно.

С грохотом распахнулись двери алтаря. Из него наружу вышел Косиро. При его появлении разбойники в ужасе повскакали с мест, чтобы броситься наутек, но от навалившегося на них страха не могли даже пошевелиться. Разве крупной, почти двухметровой фигурой, увенчанной рыжими волосами головой, изборожденным морщинами лицом он не походил на самого бога в гневе?! Разбойники распростерлись в приветствии у подножия алтаря. «Ничего не бойтесь! – промолвил Косиро. – Ваши добрые высказывания по поводу дома Огури услышал Мито-но Косиро Тамэхира. Соизвольте принять благодарность. Только вот, по правде говоря, не дело, пользуясь войной, грабить монастыри и путников.

Поговорка гласит: «Не пей ворованную воду, чтобы утолить жажду». Между тем давайте мы все вместе вернемся в Сэйриндзи. Можно будет провести удачное собрание с участием моего господина, причем более плодотворную, чем предыдущая встреча». Он осмотрел потрепанную банду и ощутил удовлетворение от произведенного на разбойников впечатления. Потом повернулся к алтарю: «Прошу вашу светлость выйти наружу. Эти люди называют себя друзьями дома Огури… Ее светлость Тэрутэ-химэ», – представил он свою госпожу. Все разбойники простерлись перед ней в выражении почтения. «Прошу принять искреннее раскаяние за вторжение в личную жизнь его светлости, – произнес вожак, прижимая лицо к рукам. – Перед вами Кидзукури Хёсукэ Такатомо. Сочту за честь сопровождать вас до Сэйриндзи, чтобы попросить прощения у Огури-доно». Косиро ликовал. Он хорошо знал своих людей. Этот Кидзукури состоял кэраи ветви Юки, отвечавшего за благополучие Южного двора. Когда этот дом вымер, он назвал себя кэраи Удзитомо, но на самом деле относился к ронинам. Со своей преданностью прежнему хозяину он проявлял абсолютную непримиримость. Сначала он появился в Этиго, где укрепился на вулкане Мёкодзан, обложил данью местных жителей и всех их запугал. Позже сделал то же самое в Конгодзане на территории Танго. Таким образом, его стали называть Конгосан Онияся. Теперь он злодействовал в Синано, где беспристрастно собирал дань для своих политических целей, живя разгульно и в свое удовольствие за чужой счет. Он отдал распоряжения своим последователям: «Пусть те, кто набрался наглости напасть на его светлость и удостоился благословения из его рук, поддержит ее светлость. Остальные понесут личные вещи. Вперед на Сэйриндзи!» Он присоединился к тем, кто назвался благословенными. В сооруженном наспех паланкине Тэрутэ понесли вниз с горы. У Косиро состоялся откровенный разговор с Ониясей.

Встреча с Ониясей

Монахи в Сэйриндзи все еще были заняты лечением разбитых голов. Сукэсигэ и Мито-но Котаро стояли на веранде хондо (главного монастыря) и наблюдали приближение факелов. Опять эти разбойники! Ну, это уже слишком! На этот раз они должны отведать остроту алебард! К воротам монастыря подошли двое буси. По склону поднялась группа людей. Они несли открытый паланкин с сидящей на нем женщиной. «Тэрутэ! Косиро! Опять хотят потребовать выкуп?» Такие мысли пронеслись в голове у Сукэсигэ. Косиро выступил вперед, чтобы выразить почтение. Согласно должному ритуалу он представил Ониясю. Тот простерся и попросил великодушного прощения за свое нападение, объяснив его причину. «Наруходо! – сказал Сукэсигэ. – В вашем намерении можно усмотреть стремление к справедливости. Понятно, что это дело можно согласовать со жрецами. Они будут рады жить в добром согласии с такими соседями, не беспокоясь по поводу всевозможных неприятностей. Но что же делать с Тэрутэ-доно? Женщины в монастырях не живут». В разговор вступил Онияся: «Предлагаю перевезти ее в горную крепость. Там она будет находиться в безопасности и пользоваться необходимыми удобствами. Мой отряд поступает в полное распоряжение вашей светлости прямо сейчас, и мы согласны на любое знамя, под которым дом Огури собирается мстить за злодеяния со стороны Иссики». Сукэсигэ подумал: «Неплохие мысли для ронина; и унизительное положение для мятежного сёгуна». «По этому поводу следует еще подумать, – ответил он. – Соизвольте вернуться на гору Кумабусэ-яма. Ждите ответа, он будет касаться еще и жрецов. Положение нашего дома требует быстрой реакции». С глубоким поклоном разбойники попрощались со своим господином и ретировались. Когда они скрылись, здоровые обрадовались, а раненые поняли, что пострадали не напрасно. Сукэсигэ с Тэрутэ и своим рото вошли внутрь монастыря посовещаться. В Сэйриндзи не предусматривалось зала для женщин, совершающих паломничество. Решение пришло очень быстро. Жить с Тэрутэ в монастыре представлялось делом непристойным, а отправляться в горную крепость – бестактным. Им следовало бы вернуться в Юки, где совершенно определенно собрались рото, рассеянные в результате сражения при Яхаги. С большим сожалением Сукэсигэ выслушал рассказ о гибели в том бою братьев Асукэ. Слухи, подобранные Косиро по пути в Аохаку, вызвали у него возмущение. Но опровергнуть их не представлялось возможным. «Идти вместе через Суругу и Сагами неразумно, – сказал он. – Мито-но Котаро должен выйти первым и ждать нас в Юки. Сукэсигэ последует за ним. Косиро будет сопровождать Тэрутэ на приморском тракте. Сукэсигэ пойдет в одиночку. Но интервал между нами следует сохранять небольшой, а связь простой. Прошу нигде не задерживаться».

Монахи наблюдали за тем, как они отправлялись в путь, совсем не против своей воли. После разумного присоединения Онияси безопасность монастыря только укрепилась, его поддержка представлялась монахам предпочтительнее враждебности. Уступка казалась очень умеренной. Для них дать пристанище господину Огури было поступком опасным, но они, естественно из собственных интересов, пошли на уступки. Подали лодку, и сёгун Огури с четырьмя слугами стремительно помчался по течению Тенрюгавы к подножию гор, расположенных рядом с морем. Отсюда Мито-но Котаро поспешил отправиться в Юки, а остальные должны были последовать за ним темпами помедленнее. Преодолев перевал Асигара, он обогнул холмы, прошел на лодке вверх по Банюгаве (Сагамигаве) и, выйдя на просторы Камакуры, поплыл к входу в широкую бухту, которая вклинивалась в материк, в настоящее время занятый громадным городом Эдо – Токио и рисовыми полями префектуры Тиба. В те дни устье Сумидагавы представляло собой протяженное болотистое пространство, покрывающее практически всю низинную местность. В Миёсинохару Котаро прибыл ближе к вечеру. Его мучили голод, жажда и усталость. «Эх! Брюхо Котаро совсем пусто. Что же мне делать? Нигде не видно ничего даже похожего на дома. Говорят, на этом острове (Эдо) должна находиться рыбацкая деревня, но ничего, кроме камыша, не наблюдается. К тому же Котаро – это вам не рыба». Он вышел к небольшому озеру, расположившемуся под ближайшими холмами. «Вода тоже служит путем сообщения. По берегам живут люди». Он немного прошел вдоль берега водоема. Подойдя к каменным ступеням, он принялся карабкаться наверх, вышел на открытую площадку, достаточно просторную для алтаря скромных размеров, к тому времени значительно разрушенного. Какое-то время Котаро стоял на краю холма, глядя на море камыша и воды, простиравшихся на север, восток и юг, сколько хватало глаз. Потом он повернулся к алтарю, стоявшему посреди густого соснового бора, плотно обступившего его. На ступенях алтаря сидел прищурившийся старик, внимательно рассматривающий пришельца. Котаро подошел к нему ближе. «Почтенный сударь, прошу вас предоставить мне пристанище на ночь и еду. Я подозреваю, что этот алтарь находится в вашем ведении. Я пришел сюда издалека, поэтому устал и проголодался». Пожилой человек смерил его взглядом. Не заметив в его действиях гостеприимства, Котаро сказал: «Бояться меня не надо, к тому же я могу заплатить. Я сегодня при деньгах». Он предъявил старцу мешочек золотого песка и несколько серебряных монет. Поведение старика поменялось на глазах: тот стал бодрым и подобострастным. «Соизвольте, милостивый государь, подождать у алтаря. Трапеза для вашего пущего удовольствия скоро прибудет. Займите себя чем-нибудь пока». Без особых церемоний он спустился по ступенькам и вышел на тропу так шустро, что Котаро усомнился в изначальной своей оценке его возраста.

Мито-но Котаро провожал старика взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из вида, и только потом вошел внутрь алтаря. Местечко оказалось не из приятных. В нос ему вместо благовоний ударила вонь морилки и смрад дешевой выпивки. «Брюхо подождет, – решил он. – Воду можно взять где угодно, кроме этого отвратительного водоема». Посмотрев вокруг, он подобрал старый добин (чайник), приставленный к мелкой емкости с горячей водой. В нем находилась жидкость. Котаро приложился ртом к носику и попил. От возбуждения он выпучил глаза. Он отпил еще, а потом приложился еще раз. В чайнике находилось сакэ высочайшего сорта. «Мне несказанно повезло. Совсем неплохое угощение для такого заброшенного уголка. А это еще что такое?» Из глубины алтаря донесся звук, что-то вроде «гуцу, гуцу, гуцу». Котаро подошел к хонзону.[61] К удивлению самурая, за алтарем горели какие-то огни. Быть может, там находился некий вспомогательный алтарь. Свесившись фамильярно через бронзовое плечо сидящего Биндзуру, он заглянул в коридор, обычно располагавшийся позади основного алтаря храма, который часто заставлялся дополнительными изображениями божков, не поместившимися где-то еще. Изображения располагались без порядка и оставались без должного ухода. Ацу! Здесь его ждала потрясающая картина! Перед ним лежал распластанный насупившийся Эмма-О. Ее красный пигмент, тяжелые приподнятые брови, сжатые кулаки представляли ужасное зрелище. Рядом с ним в неуклюжем дамском халате располагалась Сёдзука-но Баба. Неподалеку находился Мэйкю-О. Под ним с широко открытым ртом лежала Хацу-Эй-О. Вдоль коридора в разных позах застыли красные, белые и синие демоны. Его внимание привлекла мелодия их хорового храпа. «Рыба и мелкие воришки неразделимы, – нравоучительно изрек Котаро. – Эти воры напились до бессознательного состояния. Попойка закончилась не так уж давно». Он храбро шагнул в коридор и продолжил путь к распростертым на полу телам. Его усилия удостоились вознаграждения. В конце коридора он нашел щедрое угощение. Рыба источала аромат, дразнящий его ноздри, от бадьи с рисом поднимался манящий парок. Оглянувшись на хозяев своего угощения, Котаро присел на корточки и принялся за еду. Потом он понюхал сакэ, запах которого потребовал испытать его на вкус. На память Котаро пришел случай с Тикумой. Братья Гото вряд ли могли прийти ему на помощь в нынешних обстоятельствах. Как сложилась их судьба в бою? Такая грустная дума пришла ему на ум. Рассудок и плоть удовлетворились и обрели бодрость. Что дальше?

Приключение Котаро в Уэно

Котаро подобрал плотную бумагу и свернул ее в трубку. Он стоял над распростертым Эмма-О и рассматривал его. «Жалкие потуги отличали этого мошенника. Ункэю было бы за него стыдно. Разумеется, он испугался пойти в Эннодзи и послушать отклики. Он бы оставил свою тушу на эшафоте. А эта вот Баба? Неплохо сработана. Эта Баба из Эннодзи выглядит слишком доброй. У нее тревожные, а не злые лицо и глаза, они не отпугнут маленьких детей. Те не побегут прятаться за камнями Саи-но Кавары. Зато изваяния демонов изготовлены очень прилично. Ну что за несчастный жребий! Теперь обратимся вот к этому малому». Верхом на Эмма-О сидел буси, решительной рукой засунувший себе в ноздрю перо. Заснувший пьяный царь ада похрапывал и чихал, потом что-то забормотал, тяжело переворачиваясь на другой бок. «А если обратимся к вот этому деятелю?» Он попытался разбудить синего дьявола, но также не достиг успеха. Разозлившийся Котаро влепил ему ужасную пощечину сначала с одной стороны, а потом с другой. Малый со стоном сел. Эмма-О и его приятели цари с демонами, Сёдзука-но Баба медленно распахивали глаза, скрытые ужасными масками. «Какой мерзавец, – произнес царь ада, – приперся сюда, чтобы помешать нашей пирушке?» Его глаза уставились в конец коридора. Собутыльники последовали его примеру. Через мгновение все в ярости повскакали на ноги. «Гэсу! Этот негодяй лишил нас угощения! Какого наказания заслуживает такой ничтожный плут?! Он что, пришел сюда, чтобы его осудили боги ада? – зловещим голосом произнес Эмма-О. – Так оно и будет. Эмма-О готов принять такое решение. Уши и нос должны подсказать, где находится его плоть. Ее мы по отдельным мышцам соскребем с костей. Жадной твари достанутся изысканные сасими. Вяжите его скорее, никакой другой еды у нас нет. Ему на самом деле придется принять участие в нашей трапезе, но уже в виде угощения. Такой приговор вынес царь ада. Хватайте его!» Нечисть бросилась на смеющегося Котаро. Однако место для них было узкое, свет тусклый, сами они оставались пьяными, да и действовали разрозненно. Два царя – Мэйкю и Хацу-Эй – зарубили друг друга, а синий демон покончил с уцелевшими. Нацелив страшный удар на изворотливого самурая, Эмма-О разрубил Сёдзука-но Бабу от плеча до бедра. «Хацу!» И ужас матерей с няньками растворился во мраке. Котаро не стоял сложа руки: он тоже внес свою лепту в уничтожение перепивших разбойников. Он остановился над распростертым Эмма-О, единственным уцелевшим из банды. «Чрезвычайно поспешное и никчемное предприятие. У Котаро не нашлось оправдания перед своим господином на случай, если он не сможет выполнить его поручение. Однако этого разбойника, самого большого злодея в шайке, нельзя оставлять в живых». Отделив его голову от тела, он поспешил к выходу из храма. Все было спокойно. Котаро сбежал со ступеней и вышел на дорогу, ведущую на север, чтобы как можно дольше уйти от места недавних событий.

Он прошел с сотню метров, когда в темноте послышались шаги приближающегося человека. По седым волосам Котаро узнал сутулого пожилого мужчину; видимо, стражники банды сбежали, чтобы предупредить о его нахождении в храме. Котаро встал перед стариком. Тот шустро отскочил в сторону, и тело его покатилось по дороге. Котаро наклонился и рассмотрел его. Как и все остальные члены банды, этот тоже оказался ряженым. Седые волосы валялись рядом, на обочине лежало тело высокого мужчины, его черные волосы не вязались с одеждой старика. Сбросив пинком тело в канаву, наш самурай ускорил шаг. В отдалении виднелся свет, возможно, там находился главный тракт на север. Там можно было бы рассчитывать на ночлег. Понятно, что в месте, приспособленном для приема путников, его никто не побеспокоит. Котаро подошел к дому и постучал в ворота. Откликнулся женский голос. На его просьбу пустить переночевать последовало любезное согласие. Он вошел в отпертую дверь.

Нашего путника приветствовали две женщины. Обе отличались редкой красотой и роскошным убранством. Видя страх в их глазах, Котаро осмотрел самого себя. Вся его одежда была забрызгана кровью. «Кова! – рассмеялся он. – Не бойтесь. В храме, что у подножия гор, на меня напали несколько разбойников. В борьбе с ними как раз и пролилась эта кровь. Соизвольте выслушать мои объяснения. Ведь выглядели бандиты очень забавно». Котаро рассказал, что случилось, когда он разбудил Эмма-О и Бабу. «Милостивый государь, вам несказанно повезло, – сказала одна из женщин с очаровательной улыбкой. – Те разбойники принадлежали к опасной банде, а в этом доме находится их логово. Так как этой ночью они отправились в далекую вылазку, вы можете чувствовать себя в безопасности. А вот мы пришли из храма Гонгэндо в Камакуре. На пути домой после великого пожара прошлого года эти разбойники нас задержали и заставили себе прислуживать. Просим выслушать нашу просьбу и взять нас с собой». Котаро задумался на минуту. Он прикидывал, как ему выполнить поручение своего господина, и тянул время. «Понятно, что мой господин такую помощь одобрил бы. Вас надо спасать».

Пока он говорил, у двери послышался торопливый топот и голоса. Лица женщин под рисовой пудрой побледнели. «Прошу спрятаться в соседней комнате, – попросила та, что вела разговор. – Кто-то принес весточку от вожака. Похоже, банда разбойников возвращается». Проводив Котаро в темную комнату, она оставила его и вернулась к своей подруге по несчастью, молча ожидавшей у входа в дом. Едва она ушла, наш самурай бесшумно последовал за ней. Из темного угла рока он наблюдал за женщинами, которые отодвинули засов на двери и открыли ее для нескольких мужчин бандитского вида. Все они сгрудились у гэнкана (входа). Котаро прошмыгнул в прилегающую комнату и пробрался поближе, чтобы подслушать разговор. «Госпожа, – начал старший из разбойников, – мы принесли ужасные известия. На обратном пути по Каннон-до мы наткнулись на Эмма-О, Бабу, царей и демонов, лежащих в лужах крови. Сам алтарь забрызган кровью с пола до потолка. Более того: вожак собственной персоной валяется мертвым в придорожной канаве. Вам придется выбрать нового любовника из состава банды». – «Ах! – воскликнули женщины. – Понятно, что это дело рук мерзкого типа, забредшего к нам, который хвалился своими подвигами в нашем храме. Рассчитывая на ваше возвращение, мы отвлекли его льстивыми речами, и он решил остаться здесь на ночь». – «Проведите нас к его постели, – попросил разбойник. – Не будем тянуть с возмездием и отомстим за своего вожака». Вслед за женщинами разбойники строем двинулись по коридору. Как только они скрылись за углом, Котаро вышел из укрытия. Погрозив кулаком в направлении коварных соблазнительниц, он поднял дверной засов. В следующий момент он погрузился в темноту ночи и помчался сломя голову, не разбирая пути.

В скором времени послышались голоса преследователей. Пламя от факелов осветило его бегущую фигуру. От отчаяния и раздражения он свернул на тропу, ведущую в камыши. Послышались довольные вопли. Разбойники уже считали скорую его поимку и медленную месть гарантированной. В те дни Асакуса все еще оставалась совсем диким местом. Человеческая жизнь здесь еще только зарождалась. Котаро вышел на берега широкой бурной стремнины. В темноте до противоположного берега, казалось, всего несколько километров водной глади. Сейчас весной Мукодзима покрывается бурным цветением. В старину же оба берега зарастали тростником. Той ранней весной во втором месяце (март – апрель) зеленая поросль едва пробивалась среди прошлогодней высохшей травы. Крики разбойников приближались. Следовало немедленно что-либо предпринять. Котаро пробирался вдоль края тростниковых зарослей. Потом прошел некоторое расстояние в обратном направлении и затаился. Шум погони слышался у самой воды. Он нагнулся. Ударил кресалом по кремню. Вспыхнуло бодрое пламя. Попутный ветер погнал его прямо в сторону реки. Он расслышал крики разбойников, попавших в свою собственную ловушку, то есть отрезанных от Большой земли и поставленных перед выбором: сгореть или утонуть. Пусть они спасаются сами. Избавившись от преследователей, Котаро вернулся на дорогу, к негостеприимному дому. Никакой жалости от него вероломные женщины не дождались, как ни пытались заморочить голову своему палачу выдумками о насилии над ними. Обе умерли тотчас же. Покидая горящий дом, Котаро медленно продолжил путь на север, мучимый сомнениями по поводу того, не поспешил ли он с восстановлением справедливости. Быть может, эти девушки предали его от испуга? Как бы там ни было, но сиката га най (ничего уже не поправишь).

Глава 17

Оникагэ на службе своего господина

Господин и его жена в сопровождении Косиро несколько более размеренным темпом начали свое путешествие на север. Предосторожности ради двигались они порознь. Косиро со своей госпожой путешествовали вместе, Сукэсигэ же верхом на Оникагэ то скакал впереди, то отставал от них. У города Мисимы они провели ночь вместе. У алтаря даймёдзин господин с госпожой от души принесли молитву. Тэрутэ благодарила за пристанище, предоставленное ей во вспомогательном алтаре при Сэто-но Канадзаве; Сукэсигэ – за удачу в войне. Непостижимыми казались деяния великого бога. Разве принц Ёритомо не обрел голову своего отца, тогда как сыновья ханвана Канэтаки Тайры бодро посещали и отправляли молитву на мацури (празднике) бога в этом самом монастыре? Разве Тэрутэ чуть было не лишилась собственной головы на алтаре, построенном позже? Косиро тоже рьяно молился, но при этом видел каждую строчку на сбруе Оникагэ и их собственном оснащении, а также зорко подмечал лицо каждого человека, встреченного в городе и на территории монастыря. Никто их ни там, ни там не побеспокоил. С зарей он со своей супругой продолжил путь. Приняли решение воспользоваться одним из нижних переходов, и у Сититодо[62] на спуске с горы Сукэсигэ надо было выйти на дозорный пункт рядом с городом Одавара. Для тех, кто путешествовал пешком, эта неровная и малоиспользуемая тропа обеспечивала все возможности преодолеть искусственные препятствия у Сэнкокухары, если таковые кто-то возводил. Сукэсигэ должен был скакать по дороге к алтарю Гонгэн. Заставу у Яманаки объехать труда не составляло. Изгородь у Хаконэ,[63] если ее установили, можно было миновать по другой дороге. Ситуация выглядела неясной из-за нарастающей напряженности в отношениях между канрё Камакуры и Киото, и они не осмелились выяснять отношений. Маршрут удалось выбрать таким образом, что обе группы двигались рядом, но все-таки порознь. Катастрофой для всех могли стать слухи, распространяемые земледельцами, способные быстро достичь ушей недругов. Теперь следует кое-что рассказать об этих знаменитых перевалах.

Оба перевала известны с древнейших времен, оба упоминаются в летописях о войнах и истории с самых первых лет существования Японии. Из этих двух перевалов проход Асигара у подножия Фудзисана считается древнейшим. Компетентные власти называют его Усуи-Тогэ, и так записано в японской летописи «Нихонги», а не перевал под таким же названием рядом с Каруйдзавой, и с него Ямато Такэру-но Микото не мог оглянуться на сцену принесения в жертву его жены. В те ветхозаветные дни, еще до прихода к власти Камму-Тэнно (782 до Р. Х.), дорог вообще не существовало. Если какие-либо названия на самом деле появлялись, то их присваивали едва различимым тропам горцев. Несмотря на всю активность вулкана Фудзияма, прецедент связывается с проходом Асигара. Через него существует гораздо более удобный проход, чем через Хаконэ, и долгое время люди не замечали, что расстояние через второй перевал значительно короче. Но в пятом месяце 21 года периода Энрэки (июнь 802 года) состоялось официальное открытие дороги, которая пролегла через середину этой горной волости. Для пеших путешественников путь был короче, и они могли испытать все его трудности. Среди таких путников Асигара-Тогэ перестала пользоваться популярностью. К тому же новым стимулом стало посещение сооруженного в период Энги (901–922) алтаря Гонгэн. Считалось, что молитва в Гонгэне практически всегда доходит до Бога; и прежде всего Его необходимо умилостивить при прохождении этого горного района. До наступления времени Эдо Бакуфу казалось, что самый сложный и опасный путь следует искать исключительно из душевного противоречия. Эта тропа проходит через высокие хребты, с нее видно крутые скалы и отвесные склоны. На самом деле в этом опасном месте, накрываемом внезапными бурями и посещаемом лихими людьми, требовалась помощь самого Всевышнего.

Эти перевалы было легко оборонять. Вплоть до зарождения феодальных войн правительство Киото свободно пользовалось перевалом, а Ёриёси со своим сыном Хатиманом Таро во время своих войн против Абэ проводили сражения гораздо дальше на севере. Минамото Тамэёси лишился головы не только из-за малодушной выходки своего старшего сына Ёситомо, но и потому, что не прислушался к совету младшего сына Тамэтомо. Его младший сын хотел удержать оба перевала. Располагая канто за спиной, «ни один мужчина из Мияко здесь живым не пройдет»; и Тамэтомо решительно отразил его страшный удар. То же можно сказать о Хогэне (1156–1158), в этот период времени феодальные войны в Японии сместились с севера и запада в важнейший район главного острова. С установлением власти Ёритомо в Камакуре в 1181 году популярность этого пути и алтаря заметно расширилась. Бэтто алтаря Гонгэн[64] предоставил всяческую помощь потерпевшей поражение армии Ёритомо. Получившие от него приют Токимаса и его сын нашли простой выход на дороги провинции Каи. Пользуясь успехом сёгуна Минамото, он обезвредил человека, которого ненавидел больше всего (в то время), – Обу Кагэтику. Тот алтарь ценился очень высоко. Такая традиция сложилась вразрез с политикой, так как Ходзё, Асикага, Токугава поступили совсем наоборот. Не забыли и о военной стороне дела. Когда Ясутоки в период Сёкё (1219–1222) отправил маршевые колонны на Мияко, мудрая Масако и ее брат Ёситоки позаботились о выставлении гарнизонов на обоих перевалах. Во 2 году Кэмму (1335) Нитта Ёсисада и Асикага Такаудзи вели яростные бои в этих горах. Во время восстания Дзэнсю в 23 году Дэи (1416) Бэтто помог принцу Мотиудзи. В 10 году Эйкё (1438) Мотиудзи безуспешно пытался удержать эти перевалы в сражениях против армии, направленной сёгуном Ёсинори и продвигавшейся в северном направлении, чтобы наказать его. Позже оба перевала надежно оседлал Ходзё из Одавары. Поздний деятель по имени Ходзё Соун (Нагаудзи) потратил много усилий на обустройство этих дорог, особенно первой. И пошел дальше. Он сделал этот округ фешенебельным, а также главным для Канто. Таким образом, как сказано в летописях, обоими перевалами пользовались со времен Хейандзё.[65]

Историю этих мест составляют не только войны, но и другие события. После основания Камакуры перевал Асигара стал пользоваться дурной славой. Дорогу к Хаконэ перестали ремонтировать. В то время эта дорога, как и в наши дни, пролегала до Юмото, считавшегося самым древним местом. На противоположном берегу у Тонодзавы располагается Имакаяма. Тропа уходит резко вверх до самой вершины, петляя через густой лес. С вершины открываются величественные виды моря, горы и долины, высоко ценимые в те старинные времена, да и до сих пор. Тропа продолжается вдоль хребта, пересекает Ёяму (Сирояму, или Дворцовую гору), где в конце XVI столетия находилась цитадель Омори. Отсюда она устремлялась к Таканосуяме и спускалась в Асиною. Обходя западную сторону, Футагояма вела вниз к окрестностям монастыря Гонгэн. По поводу ее дальнейшего пути в Средние века или времена Асикага общего согласия не находится. Известно о существовании заставы у Яманаки. Эта дорога через Мото Хаконэ ведет в Идзу. Однако главная тропа, как говорят, огибала северную оконечность озера (Асиноко). Чуть раньше она из Хаконэ Гонгэн-дзака подходила к Убаго через Мото Саи-но Кавару (Асиною?). Из Убаго она проходила через один из самых низких перевалов под названием Нагаотогэ или Фукаратогэ и вела в провинцию Суруга, спускалась в Фуканагамуру и соединялась с дорогой на Асигару. Ни нынешнего объезда Токайдо в Хату, ни дорог Сити-то к горячим ключам не существовало, хотя вполне возможно, что тропинки вели к примитивным ваннам в горах. При этом известно, что в 10 году эпохи Оэй (1403) Ёсиоки, приходившийся сыном Вакии Ёсихару и племянником Нитте Ёсисаде, бежал из Муцу, чтобы спрятаться в Киге (Мияносите). Канрё Камакуры в лице принца Мицуканэ узнал о его местонахождении и приказал казнить несчастного беглеца. Так записано в «Камакура Таисоси» и «Сококура Ки». Сококура, следует заметить, представляет собой старинный курорт этого округа. Ёсиоки числится основателем и первым попечителем его горячих ключей. В 14 году периода Тэмбун (1545) тот же Ходзё распорядился о формулировании и введении в обращение норм, то есть не правил приличия, а поборов. Во времена правительства Одавары знаменитый Датэ Масамунэ уделял этим ключам много внимания и лечился здесь (эпоха Тэнсё, 1573–1593). С приходом к власти Токугавы начинается становление производства декоративных деревянных изделий.

Притом что ему не досталось роли в нашей повести, судьбу этого старого пути все-таки можно проследить до ее логического конца. Нынешняя история округа Одавара, строго говоря, начинается как раз с него. Проход по-прежнему считался многотрудным. Дорога оставалась неровной, крутой и опасной. Зато они поработали над популяризацией горячих ключей, а также возвели на перевалах фортификационные сооружения. Перевал Хаконэ в начальные годы Токугава пользовался незначительным расположением властей. С первых шагов они попытались закрыть его, а потом сократить до минимума его использование. В результате получилось так, что им пользовались тайно все те, кто хотел скрыться от посторонних глаз. В противовес такой политике Эдо Бакуфу решил использовать его удобство в своих корыстных целях. Они стали ценить его как непревзойденный капкан для врага. С завершением пересмотра политики через Хаконэ проложили магистральный тракт до Эдо. Старую неровную каменную дорогу, поросшую бамбуковой травой, представляющей дополнительные трудности путникам, особенно со стороны Мисимы,[66] теперь предстояло довести до ума. По маршруту на Хату проложили новую дорогу. На магистральном пути сохранился спуск у Яманаки. По распоряжению Мацудайры Масацунэ в 4 году периода Гэнва (1618) народ округов Одавара и Мисима приступил к строительству дороги с высокой пропускной способностью. Перевалом Асигара перестали пользоваться. Летописец колко замечает: «Токугава любили создавать себе трудности». На перевале Хаконэ трудности присутствовали. Люди добавили к ним сложнейшую систему застав. Дорога предназначалась исключительно для пеших путников. В конце 1863 года (3 год Бакуфу) сам сёгун не смог здесь проехать на Токио для получения назначения императора. У деревни Хаконэ установили самую большую заставу из всех тех многочисленных, что находились в этих горах и на этой дороге. На самом деле у появления этой деревни тоже существовали причины. Ее гостиницы сегодня стоят на месте старинных постоялых дворов для путешественников, ожидающих проверки. Даже во времена Асикага там могла существовать застава – застава Хаконэ Асикава, названная Мото-Хаконэ. Эдо Бакуфу выбрал это место с похвальной точностью. С южной левой стороны поднимались крутые склоны Ёгаисан. С севера озеро от проникновения охраняли сторожа на лодках.

Для придания завершенной формы линию застав выстроили вдоль всего горного хребта – у Сэнкокухары, Якурасавы, Танимуры, Кавамуры, где подходил путь на Асигари. Тем самым удалось закрыть подход со стороны Суругу. Нефугава-сэки (застава) плотно перегораживала прибрежную дорогу из Идзу. Сторожевая служба здесь проявляла такую высокую бдительность, что обычным явлением считалось обнаружение тел путников, заблудившихся в сложном лабиринте долин и кряжей по причине снегопадов и бурь во время бесплодной попытки проникнуть незамеченными. Такие находки служили наглядным примером для потенциальных нарушителей установленного порядка. В летописи находим такую информацию: «В прежние времена эти заставы сооружались на границах феодальных владений, они никому не мешали, но зато сокращали собственные узкие границы феодов. Во времена Токугава ставили государственные заставы, и они затрудняли движение в государственном масштабе».

Следовательно, народ ненавидел такие заставы. «В дневниках, путевых заметках, исторических хрониках авторы все как один осуждают их изобретателей». Всем путникам полагалось носить при себе паспорта (sine qua non), и все они загонялись в сети этих застав; следовательно, остальным заставам придавалось небольшое значение. Но уделим и им минутку. Там проверяли паспорта самураев, подписанные их господином; паспорта земледельцев, подписанные нануси (старостой деревни). Иногда сверх того требовали скрепляющую подпись правителя. Предметом обыска считалось оружие, оно же грозило владельцу неприятностями. Женщины и дети из ясики даймё, заключенные в Эдо, пытались сбежать в свои родные уезды. Особое внимание уделялось встречным потокам путников с востока на запад и обратно, причем часто случались беспочвенные задержания честных людей. Ниже приводятся некоторые правила проверки, всегда добросовестно выполнявшиеся стражей застав:

1. При уходе с заставы следует снимать шляпы (для опознания).

2. Дверцы норимона (паланкина) следует держать открытыми (для опознания).

3. Женщины должны представлять письменное поручительство для тщательного ознакомления (их путешествие сопрягалось со всевозможными унижениями).

4. Женщины в паланкинах должны подвергаться осмотру со стороны женщин – служащих заставы (чтобы подтвердить их пол).

5. Раненых, мертвых или сомнительных лиц без письменного поручительства через заставу не пропускать.

6. Такие правила не распространялись на додзининов (придворных лиц), однако подозрительных типов могли задержать до выяснения личности.

(Две последние нормы подвергались самому широкому толкованию.)

Данные правила вступили в силу во втором месяце 2 года периода Сётоку (7 марта – 6 апреля 1712 года).

Предположим, беременная женщина в дороге родила девочку. Беда! Ведь в ее письменном поручительстве значится только одна женщина. Ей не дадут пройти дальше. Женщина должна получить разрешение на отлучку от самого кусю-якунина (чиновника, распоряжающегося отпускными свидетельствами) с печатью нануси. Даймё рангом пониже должен был покинуть паланкин (норимон), чтобы пропустить своего начальника. Таким образом, открытые двери паланкина служили дополнительным источником раздражения для тех, кого в них несли. При этом существовали подкупающие моменты – сила ног и рук носильщиков паланкинов из Хаконэ и доброе отношение работников постоялых дворов. Носильщиков кресел называли кумосукэ – страхующие тучу. Почему? Автор становится многословным до такой степени, что теряется смысл сказанного. Проявим мудрость и на его примере не станем пробираться сквозь дебри «японских реалий». При всем этом путешественники Эдо отдавали предпочтение курорту в Тоносаве. Этому симпатичному месту один Сюнсуй, сопровождавший Мито-но Мицукуни, присвоил название Сёрияма. В древности Гэнсоку Отэи из Тоды (Китая) искал уединения с прекрасной принцессой Ёкии в горах Черной лошади (Эисан). Этот император принимал ванны с целебными водами, которые помогли ему восстановить мужскую силу. В результате Сюнсуй, очарованный пейзажем, разразился хвалебными речами и назвал купель Тоносава – Сёрито, а место – Сёрисан.

Тропа здесь вела вниз через Сэнкокухары в Сококуру, то есть через глубокую впадину по цурибаси (подвесной бамбуковый мост), а потом по долине до Юмото, по которой карабкались Тэрутэ с Косиро, чтобы найти Сукэсигэ в городе Одавара. Натянув мэсэки-гаса (башлык), наш самурай в темноте покинул Мисима-Эки и поскакал по горному склону к перевалу Хаконэ, чтобы пройти его по Мото-Хаконэ и дороге Юсакаяма. Ночь выдалась темная, небо выглядело тяжелым от туч, продвижение по мрачному лесу, поросшему соснами и кедрами, шло медленно. Потом тропа стала подниматься все круче и круче, причем кочек тоже прибавилось. Периодические раскаты грома и вспышки молнии говорили о приближении бури. Упали крупные капли дождя. И за ними сплошной стеной обрушился ливень. Сукэсигэ не смог удержаться от жеста раздражения. «Идза! Что за неудачное начало пути! Во время бури в лесу укрытия от непогоды не найти. Сукэсигэ готов окунуться в ливень и холод. Вот уж точно никто больше не выйдет из дома в такую грозу». С вершин гор тоскливо дул ледяной ветер, струи дождя поливали одежду и, как казалось, промочили ее до последней нитки. Его бил озноб. Погоняемый всадником, Оникагэ стремительно нес своего хозяина через безмолвную деревушку Сасахара. Преодолев наиболее отвесный склон, Сукэсигэ остановил своего коня, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Неистовые шквалы ливня перешли в обложной дождь. Сукэсигэ невозмутимо сидел на своем коне, единственное укрытие от ледяного душа ему предоставляли развесистые ветви сосен и его широкая шляпа. Пока он размышлял по поводу недавних горьких событий, в воздухе неожиданно поплыл звук флейты: фью, фью, фью. Сукэсигэ охватило оцепенение. Прекрасная мелодия флейты на этой унылой горной дороге, среди диких долин, густого леса, крутых склонов гор с многочисленными пещерами звучала как-то странно, просто необъяснимо. «Откуда мелодия флейты в таком пустынном месте?! Кто это додумался музыкой развлекать себя в пути через дикую местность в такое позднее время?» Звук флейты, скорее жалобный, чем радостный, зазвучал ближе. Казалось, что не человеческие губы, а чей-то страдающий разум продувает воздух через тонкую трубочку. Сукэсигэ взялся за рукоять своего меча. Тут во весь рост появился сам флейтист, карабкавшийся по крутому склону от деревушки, расположенной внизу. Это была худенькая девушка лет четырнадцати или пятнадцати, только личико торчало из-под надетого на голову башлыка – дзукина. В левой руке она несла посох, на конце которого висел белый фонарь. Пальцы ее правой руки бегали по отверстиям флейты, прижатой к губам. Перед самураем она остановилась: «Аре-ё! С робостью и трепетом, милостивый государь, в одежде, промоченной ливнем, вам грозит простуда. Соизвольте следовать за мной до пристанища, расположенного совсем рядом. Его хозяин с удовольствием предоставит вашей уважаемой персоне возможность просушиться, отдохнуть с дороги. Я вас провожу». – «Спасибо за приглашение, добрая нэсан, – улыбнулся Сукэсигэ. – Неужели Данна не сердится на вас за отсутствие дома в такой поздний час? А вдруг и гостю нагорит за компанию?» Он оглядел девушку с едва скрываемым любопытством. Ее одежда выглядела так, будто ливень ее не тронул. Она ответила скорее на его взгляд, чем на сам вопрос: «Мне повезло больше, чем вам, милостивый государь: удалось найти укрытие от бури. Поэтому я и припозднилась с возвращением после выполнения поручения хозяина. Вас встретят с радостью и теплотой». Сукэсигэ задумался. «В любом случае хотя бы посушу одежду у огня. В промокшей одежде можно и расхвораться… Пусть будет по-вашему, девушка! Примите искреннюю благодарность за добрую заботу обо мне». Он направил Оникагэ по лесной тропе вслед за девушкой. Перебирая пальцами по флейте, она прошла некоторое расстояние вдоль склона в замкнутую лощину. Здесь показался забор и крестьянские ворота. Сукэсигэ увидел дом, причем совсем не скромный. Девушка скрылась за домом.

Спешившись, Сукэсигэ привязал Оникагэ под растущим рядом кедром. Он приблизился к дому, у входа его встречала женщина лет тридцати. В тусклом свете, падавшем из дверного проема, можно было рассмотреть, что у нее до сих пор сохранилась завидная фигура, а в юности она выглядела красавицей. Подробнее рассмотреть ее черты и выражение лица не представлялось возможным, так как она низко склонилась перед гостем в приветствии. С извинениями она пригласила его в меблированную комнату, в которой пылал жаркий очаг. «Прошу совсем немного подождать. Хозяин дома приболел. Очень скоро все будет готово для приема милостивого государя. А пока сушите платье и отдыхайте. По правде говоря, такой прием слишком прост для вас». С виноватым видом и извинениями за вторжение Сукэсигэ стал заниматься своими насущными делами. Пока его одежда сушилась у очага, он подкрепился и осмотрел комнату. Она представляла собой выдающийся образец архитектурного искусства. Перегородки ее были изготовлены из тончайшего шелка с изображениями летящих над заросшими тростником болотами диких уток кисти большого художника. Деревянную резьбу по хиноки (японскому кипарису) мастера отполировали так, что можно было наблюдать каждую линию текстуры материала. Резьбу перегородок мастера выполнили вручную, подчеркнув естественные особенности материала и придав им неописуемую затейливость. Нелепостью выглядели следы вездесущих насекомых, внесших свой вклад в резьбу кустарей. Как только Сукэсигэ закончил свой осмотр помещения, в коридоре послышался шелест платья идущей женщины. Она поклонилась ему с не в меру сосредоточенным видом. «С робостью и почтением прошу разрешения благородного сударя проводить его в палаты нашего хозяина. Вас ждут. Оправданием такого беспокойства для вас может служить полная недееспособность хозяина дома». Сукэсигэ выразил удовлетворение от возможности лично принести свою благодарность человеку, приютившему его. «Недомогание, будем надеяться, свалило его ненадолго; а гость обязан выразить свою признательность за гостеприимство. Соизвольте проводить меня к владельцу усадьбы». В сопровождении женщины Сукэсигэ прошел по коридору. Просторы поместья на самом деле поражали воображение. Можно было разобрать участки садов, спящих в темноте. Несмотря на позднее время, дом стоял открытым как средь бела дня. Потом его пригласили в просторную, ярко освещенную комнату, в конце которой стояла ширма. Он шагнул ближе к ней. Ширму сложили, и за ней предстала дама. Ее длинные волосы спадали до земли. Она отвернула голову, как будто что-то искала внизу, на земле. Сукэсигэ подошел поближе. Тут дама обернулась. С удивлением и ужасом он взглянул в лицо Ханако. На ее губах играла соблазнительная улыбка с примесью насмешки. «Неужели стыд наполнил сердце моего господина? Осмелюсь просить вас избавиться от него. Ханако призвана всегда служить удовлетворению прихотей ее господина во всех своих воплощениях. Соизвольте присесть вот здесь. Ложе для вас приготовлено; Ханако готова выполнить все пожелания своего господина». Она поднялась и, скользнув к нему, взяла за руку. При ее прикосновении холодок прошелся по всему его телу. Глаза Ханако, горевшие страстью, излучали лютое злое сияние. На ее прекрасном лице запечатлелось выражение победоносного зла, уверенного в триумфе, оно играло в уголках губ, превращая их нежный изгиб в хитро расставленный капкан. Нежно прижимая свою грудь к его руке, она сделала движение, будто хочет обнять его за шею. Сукэсигэ будто бы пребывал во сне: пытался пробудиться, но все глубже в него погружался без надежды освободиться от видения. Он нащупал рукоять своего кинжала. Прикосновение к железу поз волило ему прийти в себя. Усилием воли он отстранил искусительницу на расстояние вытянутой руки. «Проклятый призрак! Снова ты охотишься за несчастным Сукэсигэ; или все это ложь, легенда, принесенная Косиро в Сэйриндзи? Разве Ханако не утопилась в водах Кагами-икэ у города Аохака? Разве ты не паршивое привидение, не гнусный призрак? Пошла прочь! Отстань от меня со своими лицемерными объятиями, пахнущими могилой!» Вытащив свой кинжал, он яростно ударил им по схватившей его руке. Ногти пальцев привидения глубоко погрузились в его плоть, и собственный крик самурая прозвучал ответом на вопль злого видения. Сукэсигэ протер глаза. Все пропало: усадьба, женщины, окружавшая его роскошь… Он стоял среди роняющих дождевые капли деревьев соснового бора. Рядом стоял верный Оникагэ. Разве что несколько капель крови, сочившейся из двух мелких порезов на правом запястье, служили доказательством реальности пережитого только что события.

«Ах! Вот как ввело меня в заблуждение привидение Ханако, – посетовал Сукэсигэ. – Что за незадача! Где теперь искать выход на дорогу? Тут и призраку поклонишься, лишь бы показал путь». Он неторопливо сел на Оникагэ. «В любом случае нет ничего страшного в том, чтобы все-таки двинуться вперед. Только вот для коня такой путь будет слишком трудным». Так оно и было. Но мощное животное доказало свою резвость. Этот конь вел себя как огромная кошка, перепрыгивая через поваленные деревья и пни, протискиваясь между валунами. Наконец они забрались на самый хребет горного кряжа. Сукэсигэ взглянул вниз на тускло отсвечивающие воды Асиноко.[67] Он вышел как раз за почтовой станцией городка Мото-Хаконэ. В свете фонаря виднелась застава со сторожами. Благо его путешествие проходило через лес. На спуске он подошел к дороге, поднимающейся на гору к горячему источнику Асиною. Рядом стоял цудзидо (придорожный алтарь). Так как снова посыпал слабый дождик, наш путник спрятался под его крышей и дал возможность Оникагэ передохнуть после его трудов. Там мужчина и его конь оставались несколько минут. Как только Сукэсигэ собрался сесть в седло и продолжить путь, показались спускающиеся с горы факелы. До рассвета оставался час или чуть больше. Кто бы это мог пуститься в путь через перевал с такой многочисленной компанией? В ней насчитывалось по меньшей мере сорок человек. В середине процессии в нагабо-каго несли пожилого мужчину. Когда его поднесли поближе, Сукэсигэ при свете факелов узнал в нем Ёкояму Ясухидэ. «Хатэна! Небеса доставили его прямо мне в руки. Я отомщу за Ацумицудоно». Он приготовился внезапно напасть, когда паланкин поравняется с ним. Однако Сёгэн зорким глазом заметил невиданного роста Оникагэ, стоявшего в темноте. «Что это за человек? Странно, что Оникагэ оказался в этом месте. В чьи руки попал этот конь?» В соответствии с переданными шепотом указаниями один из слуг свиты толкнул молчаливую фигуру, стоящую рядом с цудзидо, как будто устраняя его с пути процессии. И тут же заглянул под шляпу. Сукэсигэ только-только собрался поразить его мечом, так как слуга в ужасе сбежал к паланкину. «Огури-доно! Огуридоно!» Крики испуганного рото Ёкоямы донесли нужное известие до Сёгэна. Сукэсигэ не успел метнуться в толпу, как вельможа укрылся за сопровождающей его свитой. Сгрудившись, они приготовились поразить вставшее на их пути привидение. Голос Сёгэна привел стражу в чувство: «Не бойтесь. Ни один злой дух не может пользоваться оружием. Перед вами смертный человек, вот и займитесь им. Сообщение о смерти Огури оказалось досужим вымыслом. Этот Сёнин обвел нас вокруг пальца. Нет! Нет! Нападать на этого парня с мечом – напрасный труд. Ведь он же на самом деле страшный человек. Стой ровно, Сёгэн! Сразите его стрелами из лука!» Стражники отбежали к склону горы. Трясущимися руками натянули тетивы. Спрятаться было некуда. Сражаться с таким количеством рото было равносильно тому, чтобы «бить цепом червей летних аскарид в рисовых полях». Дав шпоры своему коню, Сукэсигэ промчался мимо них в темноту ночи.

Воодушевленные Сёгэном рото Ёкоямы начали преследование. Вверх по склону погоня давалась нелегко. У подножия Футагоямы они почти его настигли. Оникагэ уже вымотался во время многотрудного ночного подъема. Минуя заросший тростником водоем у Асиною, наш князь допустил оплошность, которую другие, более осторожные мужчины нередко себе позволяли в дневное время при светлом небе. Повернув налево, когда надо было бы направо, он попал в долину Ковакидани вместо узкого рукава Таканосуямы. Преследователи издали победный вопль. Они собрались было загнать его в теснины реки Дзякоцу и там спокойно взять в плен живым. Погоня продолжилась по травянистому лугу. Копыта Оникагэ грохотали вниз по бездорожью долины. Преследователи остались где-то позади. Далеко внизу, у Сококуры, висел перекинутый через глубокое ущелье мост из бамбука (цурибаси), которым пользовались путники, идущие по узкой тропе в Тоносаву и Юмото. У места слияния двух потоков, где образуется Дзякоцугава, можно обнаружить примитивный домик-купальню, однако все здесь радикально изменилось с остановкой вулканической деятельности на территории всего уезда. Каменную плотину убрали, воду из пруда выпустили. Вода падает с меньшей высоты. К его краю как раз подошли Сукэсигэ с Оникагэ. Речки были мелководными и скудными. Эти потоки едва разбавляли невыносимый кипяток пруда. Клубами поднимался пар. Сквозь этот пар едва просматривался неровный и крутой противоположный берег, располагавшийся метров на двенадцать ниже. Крики преследователей, карабкавшихся по склону горы, зазвучали ближе, и Сукэсигэ пригнулся к шее Оникагэ. «Храбрый конь! Ты у меня просто зверь. А Сукэсигэ – всего лишь слабый человек. Оба мы созданы промыслом Небес. На Оникагэ возложено выполнение кровной мести за О-доно. Надо прыгнуть. Попробуй решиться, Оникагэ». Животное заржало как бы в знак понимания задачи. Подав коня как можно дальше назад, Сукэсигэ послал его вперед. Оникагэ взвился в мощнейшем прыжке. Увы! Усталость ночи взяла свое. Человек и его конь грохнулись в кипящий водоем. Сукэсигэ не мог набрать в легкие этот удушающий пар, не мог даже кричать, так как кипящая, обжигающая, доставляющая неимоверные страдания жидкость обдала его всего. Оникагэ схватил одежду своего хозяина зубами. Из последних сил благородное животное подплыло к берегу и вышло на него. Тут его ноги разошлись в стороны, глаза остекленели. Конь осел на землю, несколько раз попытался подняться. Голова запрокинулась, и Оникагэ галопом помчался в последний путь.

Прыжок в горячий источник Сококура

Сукэсигэ с большим трудом поднялся. Измученный до последней степени, в полуобморочном состоянии, он понимал, что ему нельзя задерживаться в этом месте. Слабеющей рукой он поискал свой плащ. Плаща не было. Свежий ветер доставлял мучения его обожженной плоти, одежда прилипала, как огненная сеть. Спотыкаясь, он побрел вниз в сторону долины. Он не знал, сколько прошел, когда силы его оставили. Потеряв сознание, он скатился в придорожные кусты. Тело его зацепилось за торчащие корни, иначе он упал бы вниз в реку, протекающую метрах в тридцати внизу. Именно это его и спасло. В скором времени к этой реке должны были выйти рото Ёкоямы. Их внимание привлекли задранные вверх ноги дохлой лошади. «Эх! А ведь он попытался спрыгнуть в пруд. Вот ведь глупый человек! Храбрец попал в ловушку». В скором времени на краю водопада они обнаружили плащ Сукэсигэ. Попросту наш самурай нашел свою могилу в этих кипящих водах. Плоть сварится на его костях. Разобравшись с его судьбой, ради удовлетворения своего господина они обыскали дорогу с обеих сторон до моста и дальше за ним. Осмотреть утес им в голову не пришло. Кто бы мог пройти по нему и выжить? Только птицы. С плащом в качестве доказательства они вернулись к Сёгэну с докладом. Тот выразил недовольство. Его могла устроить только голова Сукэсигэ, и никакие другие свидетельства гибели. Только тогда он признает его мертвым. Как раз сейчас они повстречали его на перевале Хаконэ. Но и задерживаться они не могли. Ему надо было передать срочное поручение от Акихидэ для Имагавы в Суругу. Таким образом, он продолжил путь не совсем удовлетворенным.

А тем временем Тэрутэ с Косиро по пути через Фукаратогэ с трудностями прошли Убаго. Кто мог доставить беспокойство мужчине и женщине на пути паломников в спокойные времена, наступившие при сёгуне Киото? Они перешли мост у Сококуры и продолжили путь вниз по круто спускавшейся долине к месту назначенной встречи с их господином. Чуть ниже моста, где тропа огибала крутой утес, наши путники услышали слабые стоны. «О-ох! О-ох!» Они посмотрели во все сто роны: естественно – вверх, где могла угнездиться разве что птица. Ничего нигде не увидели. «Посмотри хорошенько, Косиро, – приказала Тэрутэ. – Возможно, какому-то бедолаге требуется помощь. Только стоны доносятся почему-то со стороны отвесной скалы. Может ли птица обладать человеческим голосом?» Она сверху вниз осмотрела спутанные растения, прицепившиеся к скале. На смену заре пришло полноправное дневное светило. Чуть ниже тропы в корнях кустов они увидели чье-то зацепившееся тело. Стон исходил как раз от этого тела. Косиро связал свой кушак с кушаком Тэрутэ и прочно примотал их к дереву. Спустившись в пропасть, он захватил ступнями распростертое тело и поднялся вместе с ним наверх. Распластанный на дороге Сукэсигэ медленно открыл глаза, выражавшие неописуемые страдания и наполненные лихорадочным светом. Удивлению наклонившихся над ним Косиро и Тэрутэ не было предела. «Господин мой! Сукэсигэ! – прошептала Тэрутэ. – Как же ты оказался в таком состоянии? Что с тобой могло случиться? А где Оникагэ?» Приложив громадное усилие, этот покалеченный человек рассказал о своих злоключениях. В его прерывистом шепоте ни жена, ни слуга не узнавали голоса своего господина. Он поведал об общении с Ханако, о встрече с Сёгэном Ёкоямой, о падении в пруд с кипятком и гибели благородного Оникагэ. От возмущения Косиро погрозил кулаком пару, поднимающемуся в спокойное, ясное небо над склоном горы. «Надо подумать о нашем будущем, – сказал Сукэсигэ. – Ты, Косиро, должен доставить Тэрутэ в Юки. Найди там Юки Ситиро Удзитомо и передай ее на его попечение. Восстановлением репутации дома Сатакэ займется именно он. Сукэсигэ для этого дела больше непригоден. Я приказываю своим рото служить Юки-доно и отстаивать интересы девы Тэрутэ». На глазах у него выступили слезы беспомощной ярости и боли за свое состояние, за уготованную ему недостойную смерть. Косиро распрямился. «Нет! Песенка господина Огури еще не спета. Он еще поправится, кровная месть за О-доно воздастся, репутацию дома Огури мы восстановим во всем ее былом величии. Вы что, потеряли веру в Косиро? Отправим нашего господина в надежное место и будем дожидаться его полного выздоровления. Мужайтесь, моя госпожа! Не надо плакать. Его светлость еще не достиг своей крайней черты». Так наш храбрый буси подбадривал свою госпожу и покалеченного хозяина. Взвалив Сукэсигэ на плечи, вместе с Тэрутэ он продолжил спуск в долину. В окрестностях Юмото находилась незатейливая купальня для лечебных процедур. Здесь Косиро мог оказать первую помощь своему страдающему господину, применить снадобья для облегчения его боли. Даме и слуге первым на ум пришло поискать убежища в Юки. Только там было достаточно безопасно, чтобы дать пострадавшему герою отдохнуть, а также окружить его должной заботой. С большим трудом они украдкой двигались по тракту на север. Минуя Камакуру, они вступили на территорию равнины Мусаси и проследовали на север широкого залива, вдававшегося в глубь материка. Таким образом, они добрались до местечка в Мусаси, известного под названием Итимэнхара. Пора было остановиться на привал. Состояние их пациента вызывало большую тревогу. Сначала у них появились большие надежды на благоприятный исход. Сукэсигэ очень энергично поправлялся после перенесенного страшного удара. Его обожженная плоть заживала под действием лечебной мази. Однако за поражением кипящей водой горячего источника явно скрывалось что-то более ужасное. Через несколько дней по всему его телу пошли темно-красные нарывы. Они воспалились и сочились зеленым гноем, заражавшим здоровую плоть вокруг фурункулов. Возник непереносимый зуд. Сукэсигэ непрестанно чесался. Нарывы множились и покрывали все тело. Запах от них вызывал ужас. Во время каждого омовения госпожа со слугой, стоя на коленях рядом с раздувшимся бесформенным телом господина, промывали разверстые раны. Однако не обойтись было без какого-нибудь облегчающего страдания бальзама. На краю деревеньки находился сельский дом наподобие постоялого двора.

Косиро подошел к стоящему тэйсю, наблюдавшему за ними и их трудным приближением к его дому. «Прошу, добрый человек, – сказал рото, – позволения отдохнуть на вашем постоялом дворе, прислонить нашу скорбную ношу на рока. Мы вымотались в пути с этим больным человеком, которого надо доставить в Юки. Он совсем плох. Мы рассчитываем добраться до города еще засветло». – «Засветло»! – Тэйсю улыбнулся. – Милостивый государь, вы до него дойдете не раньше завтрашней ночи, и то хорошим шагом, на который вам с такой ношей надеяться не приходится». Он подошел, чтобы осмотреть доставленного больного человека. Он испытал большую жалость к нему. «С моим сыном случилось досадное недоразумение, – объяснил Косиро. – Мы жили в провинции Мино, точнее, в Аохаке-Дзайюимуре. Здесь земледельцам принадлежат самые плодородные рисовые угодья в Японии, самые лучшие хатакэ, чтобы выращивать пшеницу. Одна беда – в нашем районе водится множество ядовитых змей. Земледельцы собрались, чтобы установить бамбуковые ширмы, разжечь костры и поднять крик. Таким манером они надеялись напугать этих тварей, которые прячутся в деревенских полях, убивают людей и животных, пользуясь их неосведомленностью. Мой сын служил сэнсэем, учил детей правилам письма, нормам морали, пяти заповедям честного человека; к тому же он отправлял духовный обряд со всеми жителями города и с частными лицами. Он мало верил в такие примитивные методы. Натасканный на применение оружия в войне, он готов был встретить того, кто заслуживал кары, и сразиться с ним. Где же назначить ему встречу? Он вырвал немного волос у своей жены, пока та спала. Волосы женщины, если их сжечь в огне, привлекают змей. Вооружившись своим луком, он отправился на водоем, где, как считалось, часто появлялся известный ядовитый змей. Мой сын сжег женские волосы. В темноте ночи появились две сияющих звезды, летящих над водной гладью топкого пруда. Приняв положение поустойчивее, сын прицелился. Сначала он поразил гада в левый глаз, потом – в правый. Наползли тяжелые тучи. С грохотом налетела разрушительная буря. Обрадовавшийся своей победе, мой сын не обратил внимания на потоки дождя. Избавив жителей деревни от их врага, он вернулся домой. Однако на следующий день его свалил страшный недуг. Еще через день он уже настолько ослаб и страдал головокружением, что не мог подняться с постели. Состояние здоровья все ухудшалось и ухудшалось. Умные люди говорили, что его сразила гакиями,[68] то есть болезнь, возникающая от ядовитого дыхания змеи. Оставаться в Мино было опасно. В надежде на излечение или ослабление его страданий мы обратились к монахам Югёдеры. Но помочь они не смогли и посоветовали отправиться в родной город Юки. И там уповать на волю ками».

Тэйсю вздохнул. «Да, грустная повесть у вас получается. Но проходите в дом. Сегодня, во всяком случае, двигаться дальше уже поздно. Здесь у нас открыт постоялый двор, а больше в нашей деревеньке переночевать негде. Так что лучшего места вам все равно не найти. В глубине сада на краю болота у нас находится отдельная хибарка. Вы можете пользоваться ею как угодно долго. Другие гости вам мешать не будут, и никоим образом никто не побеспокоит вашего больного сына». Косиро довольно улыбнулся. «Благодарю вас за великую доброту. Ками проявили к нам большую благосклонность, приведя нас к вашему постоялому двору». – «Извольте следовать за мной», – распорядился тэйсю. Он проводил их к небольшому домику, построенному в конце сада. Заказ на напитки и закуску был принят с должным почтением, и слуга убыл, чтобы проследить за его выполнением. Косиро отправился в деревеньку поискать необходимый господину бальзам. Тэрутэ занялась уходом за распухшим телом Сукэсигэ, состоявшим в нескончаемом его омовении, постоянном наложении целебной мази. Так прошли все дни целой недели. Жители деревеньки очень гордились тем, что их посетил такой гость. Народ приходил взглянуть на мужчину, пораженного недугом гакиями.

Косиро ушел в деревню, прихватив свои скорлупки, чтобы наполнить их местным бальзамом. По возвращении он обнаружил их постоялый двор полным незнакомыми людьми – самураи со слугами, принадлежащими владельцам двух паланкинов, стоящих перед постоялым двором. Слуги бегом сновали туда-сюда, подтаскивая рыбные блюда и баклажки с сакэ. Косиро показалось, что он узнал двух прибывших великих вельмож. Практически без труда он нашел комнату, предназначенную для нынешнего пира. Окнами она выходила на внутренний дворик (нака-нива), отличалась необычным убранством с прудом и плетением из веток, светильниками, соснами, маки и горькими апельсинами. На фоне сада она выглядела воплощением изящества. Косиро осторожно проделал пальцем дырку в сёдзи, чтобы заглянуть внутрь. Хатэна! В сидящем мужчине он узнал Иссики Акихидэ, лениво перебирающего свиток и время от времени поглядывающего в сад. Враг сам пришел к ним: надо незамедлительно сообщить об этом ее светлости. Хотя Тэрутэ следовало разобраться во всем несколько иначе. Сёгэн Ёкояма пользовался славой любопытного человека. Поэтому Акихидэ в скором времени узнал о том, что на одном с ним постоялом дворе проживает больной, страдающий гакиями. Он никогда не видел человека, пораженного таким страшным недугом. Такую болезнь в народе считали одним из наказаний ада. Ункэй удостоился чести наблюдать выражение рассерженного лица Эмма-О. Теперь Сёгэн мог бы воспользоваться возможностью лицезреть редкое наказание обитателей потустороннего мира. Скользнув в нива-гэта (садовые заросли), он отправился через сад к коя, расположенному внизу. Вероятность того, что теперь он узнал бы Сукэсигэ, представлялась незначительной. Но когда он совсем близко подошел к рока, Тэрутэ подняла голову. Сёгэн удивился не меньше ее. «Уму! Похоже, ее похитили разбойники и увели с собой во время того пожара в Кайдзодзи. Она снова пришла в руки Сёгэна. Просто этот состарившийся воин, общавшийся с содержателем постоялого двора, на самом деле разбойник, путешествующий по стране с красивой женщиной и чудовищем в виде гакиями бёнина (больного человека). Таким манером, пользуясь любопытством простого народа, он зарабатывает на жизнь. Надо вернуть свою собственность и наказать этих мерзавцев». Бросившись вперед, он схватил Тэрутэ за запястье и потащил в сад. «Ах ты, негодница! Вот как ты отплатила за два года доброго к тебе отношения?! Сначала ты расточаешь свою нежность на никчемного Кодзиро. Теперь пустилась в путь по стране с этими жуликами! У тебя на самом деле самый испорченный вкус. Но тебе придется познакомиться с гневом Сёгэна. А этот сводник и его чудовище должны подохнуть под ударами моих рото».

Тэрутэ рывком освободила свою руку. Нахмурившись, она повернулась лицом к Сёгэну: «Низкий человечишка! За доброе отношение в предыдущие годы благодарность еще наступит, если такое обращение не было продиктовано гнусными намерениями. Это с учетом того, Таро-доно, что Тэрутэ прекрасно осведомлена обо всех прошлых твоих злодеяниях. Из уст умирающего Досукэ, брошенного на прокорм Оникагэ, стало известно о судьбе Сатакэ Ацумицу, убитого его братом Таро. Ками вручили этого злодея в руки Тэрутэ. За моего отца требуется отомстить». Вытащив свой кинжал из-за пазухи, она стремительно кинулась на Сёгэна. Она была женщиной, и оружие у нее было дамское. Да и пользоваться им она как следует не умела. Сёгэн рассмеялся. Потом хмуро обвел ее взглядом. «Итак, получается, что до ушей Тэрутэ дошла легенда о Досукэ. Твой Таро не будет притворяться, опровергая правду. В своей мести он преуспел: случился задуманный им крах дома Сатакэ. Твоя личность для меня существует всего лишь объектом, чтобы потешить собственное честолюбие. Как только восстановят феодальные владения, Тэрутэ придется топтать дорогу до Ёми (царства ада). Стоящий перед тобой Таро убил Ацумицу, смеялся над отсутствием у него сноровки перед Огури, а потом опозорил его. Сукэсигэ принял свою смерть в горячем источнике у Сококуры… Или, что вполне вероятно, эта вот бесформенная масса и есть этот самый человек. Тэрутэ должна умереть хотя бы потому, что ей известна тайна судьбы Ацумицу, да к тому же она хочет отмщения за его смерть. Но сначала ей придется рассказать правду об этом больном парне».

В прыжке он схватил ее и повалил на землю. И тут же принялся мучить: сжимать ее плоть, выворачивать суставы, нажимать на нервные окончания. Тэрутэ молча, изо всех сил сопротивлялась. Тут мощная рука схватила Сёгэна, оттащила его назад и швырнула на землю. Косиро встал между его дамой и ее истязателем. «Скрути его, Косиро, – приказала Тэрутэ. – Его жизнь принадлежит Тэрутэ. Перед тобой – Ёкояма Ясухидэ, убивший Сатакэ Ацумицу. Тэрутэ обязана исполнить волю духа хозяина дома Сатакэ». Косиро не мог подозревать о нахождении здесь Ёкоямы. Разве его господин совсем недавно не встречался с ним по пути на Суругу в горах Хаконэ?! Он принял его за престарелого развратника, воспылавшего страстью к симпатичной женщине и расхрабрившегося в присутствии беспомощного больного мужчины как единственного защитника ее чести. Стража у него сейчас была совсем ненадежная. Ёкояма не стал ждать, а, извернувшись, вскочил. Он побежал по саду, во все горло взывая о помощи. Для Косиро практически ничего не стоило догнать беглеца и зарубить, но буси правильно оценил обстановку. «Этого мерзавца сопровождает Иссики Акихидэ, – сообщил он Тэрутэ. – Дом кишит его рото. Мой господин находится в беспомощном состоянии. Не соизволит ли ее светлость, взяв его на плечи, спрятаться в болоте на задворках? Косиро собирается защитить вас с оружием в руках». Времени на препирательства не оставалось. Тэрутэ взвалила на плечи бесчувственное тело Сукэсигэ и побежала прочь через тыльные ворота на болото. Косиро изготовился к обороне хибары. Враг не заставил себя долго ждать. Он выступил вперед: «Мито-но Тамэхира, служащий рото у Огури Кодзиро Сукэсигэ, имеет часть представиться. Вышедший на битву с подлыми лизоблюдами и клеветниками Иссики Акихидэ и Ёкоямы Таро, своего господина в бою представляю я – Косиро. Подходите и оцените острие его меча, трусы!» Иссики любил учить храбрости других людей. С этим парнем лицом к лицу он встречался во второй раз. В гневе он приказал своим слугам зарубить этого человека, выступившего против них в одиночку. «Свяжите нищего, страдающего гакиями; поймайте сопровождающую его женщину!» Рото сгрудились и изготовились для нападения со всех восьми сторон света. Воинственный Косиро встретил противника радостным криком. Его длинный меч вспыхивал ярким светом, когда наш самурай расчищал от врагов пространство перед собой. Во имя своего господина он славно выполнил боевую задачу. Сам Сукэсигэ вряд ли смог добиться в таком сражении большего. Пять человек лежали мертвыми. Кто-то отступил зализывать раны. Акихидэ кипел от злости. Косиро дерзко стоял перед ним. Тут трусливый и рассудительный подлец Ёкояма с близкого расстояния из-за спин рото натянул тетиву своего лука. Стрела вошла прямо в незащищенную грудь Косиро. На секунду он развел руки в стороны и рухнул на землю. Так погиб храбрый самурай, защищая своего господина и госпожу.

Овладев головой Косукэ, гости постоялого двора ворвались в хибарку. Следов женщины или больного мужчины они не нашли. «Этот мужчина пребывает в беспомощном положении, – сказал Ёкояма. – Слабая женщина не могла унести его далеко. Всем немедленно отправиться в погоню. Принесите мне их головы». Слуги разбежались в разные стороны и принялись рыскать по болоту. Тэрутэ отошла не очень далеко: примерно на 5 тё, то есть меньше километра. Тут силы совсем оставили ее. Она безнадежно смотрела на колышущуюся болотную траву. Участок густого леса все еще оставался от нее далеко. Спрятаться в таком месте было совсем негде. Со стороны постоялого двора уже доносился шум. Следовало ждать погони. Она в отчаянии заламывала руки. Слезы потоком лились из глаз. Она буквально ослепла от горя. И тут услышала обращенный к ней голос: «Храбрая женщина и больной мужчина! Понятно, что они стали объектами погони этих слуг. Отважная партия!» Тэрутэ с мужем на плечах оказалась сидящей на корточках у ног высокого жреца, мужчины с решительным и суровым выражением лица, внушающей уважение комплекции. Его сопровождала свита, состоящая из монахов и хоси-муся (пастырских солдат). Мощные парни стояли рядом с паланкином, который покинул осё. Тут подбежали рото Ёкоямы и Иссики. «Что означает весь этот шум? – строгим голосом спросил жрец. – Неужели ваш господин вознамерился напасть на процессию адзяри с горы Кофуку-дзан? Придется позаботиться о том, чтобы соответствующий доклад с осуждением таких действий удостоился внимания принца Мотиудзи». Руководители погони выразили полнейшее сожаление по поводу досадного недоразумения. О нападении на почтенного жреца и его свиту никто не помышлял. Они идут по следу неких нищих, только что вызвавших панику на постоялом дворе. Существовали подозрения по поводу того, что они отправились как раз в данном направлении. «Все участники моей процессии, – холодно произнес жрец, – находятся под покровительством адзяри с горы Кофуку-дзан. Так как никакого дела у вас ко мне нет, подите прочь и возвращайтесь к своему господину. Ваши извинения я принял». Огорченным участникам облавы оставалось только удалиться. Полной была признательность, глубоким – сожаление. С полновластным адзяри с горы Кофуку-дзан, пользующимся симпатией принца Мотиудзи, шутить никак нельзя. Разве не сам этот принц со своей свитой тушил великий пожар 21 года Оэй (1414)? При всем своем нахальстве даже рото на службе Иссики не осмелились задавать новые вопросы.

Жрец перебрал бусины из горного хрусталя своих четок. «Ваш адзяри следует путем Будды. За выполнением Пяти правил (не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, не пьянствуй) проследят подчиненные ему жрецы. Этим мужчине и женщине, включенным в его свиту, надо оказать помощь. Все случится самым честным образом». Он тихим голосом заговорил со своими учениками. Можно было разобрать только слова: «Огури», «Дзёа Сёнин», «Иссики-доно», «Сатакэ». Послышался шепот удивления. Тэрутэ почувствовала на себе внимание сочувствующих людей. Адзяри подошел к больному мужчине. «Гакиями страдают люди за обиды, нанесенные ими в предыдущем воплощении (гобё)! Излечение этого недуга, милая дама, на самом деле дается нелегко. Куда вы направляетесь?» Заливаясь слезами, Тэрутэ поведала о своих бедах, о трудном преодолении перевала Хаконэ, о мучениях на пути в Юки, о встрече с Ёкоямой и Иссики. «Идти на Юки, – предупредил адзяри, – означает лезть в логово врага. Вы уже наступили на хвост тигра, так что вам очень повезло ускользнуть от него. Кроме того, никакого средства лечения этой болезни в Юки не найти. Оболочке тела постараемся помочь. Приготовьте настой на корне мокуи и заварите чай с его корой. Так остановите течение гноя, раны затянутся сами. Продолжать омовения бессмысленно. Прошение следует оставить на единственном алтаре в Кумано-Гонгэне; божественную помощь и полное избавление от недуга получите в целебных водах Якуси[69] Нёраи в Юноминэ. Соизвольте отправиться в провинцию Кии. Больной поправится обязательно». В ответ на радостные слова благодарности он сказал: «Садитесь на двуколку нищего, только что проехавшего по этой дороге. Этот бедолага с радостью поменяется с вами одеждой. Преодолеете путь в его рубище; мужу, которого жена перенесла на спине через горы и долы, здоровье вернется обязательно». Тот хинин (бродяга) нашелся очень скоро. Повозку, представлявшую собой ящик, снабженный колесами, выпиленными из досок, у него отобрали. Вместо мешков нищего и пожитков ему дали одежду господина и госпожи. К грубой двуколке привязали веревку. Потом адзяри потребовал принести судзури и фудэ (флакон с чернилами и кисточку). На деревянной перекладине он написал следующее:

Любой, кто тянет эту повозку, сразу демонстрируетпочтение предкам, дважды – родителям,трижды заслуживает преданную помощь потомков.Тот, кто поможет тянуть эту повозку, должен получитьбукка (освобождение от человеческого существования). Ё!Кентёдзи с Кофуку-дзан.Двадцать третий день третьего месяца 32 года Оэй (11 апреля 1425 года).Адзяри (печать).

Распростершись в слезах перед священником, Тэрутэ высказала самую искреннюю благодарность. Радость от предсказанного благоприятного исхода предприятия внушала ей веру в то, что путешествие и стоящая перед ней задача особого труда не составят. В таком положении она оставалась еще долго после того, как свита прелата скрылась из вида. Поднявшись с земли, она взялась за веревку. Так начался изнурительный путь, получивший название «перемещение гакиями курума» (тележка с больным).

Глава 18

Эпическая поэма о Тэрутэ-Химэ

Эти события случились уже почти пять сотен лет назад. В предании сохранились только лишь некоторые эпизоды этого похода длиной 800 километров, на протяжении которых хрупкая женщина, исполненная веры, всей душой преданная своему избраннику, смогла совершить практически невозможный подвиг. В этом случае не обошлось без чуда. В жреческой летописи сказано, что через три дня Тэрутэ с Сукэсигэ добрались до целебных источников Якуси Нёраи Юноминэ. В записях рассудительного летописца упоминается свежая листва на деревьях начала лета, а также признаки наступающей весны, появившиеся ближе к завершению путешествия супругов. Память о подвиге, имя женщины как пример для грядущих поколений сохранились благодаря привязанности и уважению японцев к пожилым людям.

О гакиями курума впервые народ услышал в районе Итабаси на почтовой дороге Накасэндо. Притом что этот путь пролегал через центральный гористый район Японии, путешествие по нему сулило определенные преимущества. Разливы великих рек приморской равнины представлялись более серьезными препятствиями на тропе Тэрутэ, чем крутые перевалы горных кряжей. Кроме того, подъемы с одной стороны заканчивались спусками с другой оконечности перевалов. Приближение ее транспортного средства всегда вызывало ажиотаж. При первом его появлении раздавались возгласы: «Айя! Айя! Что это там приближается к нам? Посмотри-ка, Камадзиро, что это такое? Оно выглядит как тэммонто (спаржа в сахарной пудре)». – «Ия! Скорее всего, это Биндзуру Сама. Посмотрите, какое черное у него лицо, какие седые волосы?! А женщина при нем – просто красавица. Как жалко, что она относится к категории хинин (бродяг)». Так высказался второй мужчина. Когда путники подошли ближе, в разговор вступил третий ротозей: «Нэсан! Нэсан! А что это у тебя в тележке? Это человек или деревянное изображение? Брат, дядя или муж?»

Тэрутэ им ответила так: «Мы ищем целительной помощи в Кумано-Гонгэне. В коляске находится мой муж. Он страдает от болезни гакиями, и только в Гонгэне его могут вылечить. Услышьте нашу просьбу: соизвольте не задерживать больного человека». Стоя рядом с тележкой, мужчины прочитали надпись на ее перекладине. «А! Так это достойное похвалы деяние! Какая преданная жена, она с таким трудом тащит больного мужа по горной дороге! Читайте в трудах Тародзаэмона, Таробэ, Кёдзаэмона; тот, кто потянет раз, проявит сыновью преданность, три раза – заслужит место на лотосе. Так сказано в труде Таробэ! В работе Кёдзаэмона! Тем самым выполняется завет и открывается вход в рай Амида». Сменив Тэрутэ и взявшись за веревку, многие земледельцы оказали ее помощь в осуществлении ее предприятия. Продвижение было неровным. Выпадали дни, когда Тэрутэ проходила даже меньше 1 ри (4 километра) своего пути. В другие же дни она покрывала по несколько ри, приближаясь к своей цели гораздо быстрее. Ей никогда не составляло труда с места своей очередной остановки на отдых посмотреть на начало пути, пройденного за день. На заходе солнца она добралась до Аохаки в провинции Мино. Первое крупное препятствие – горы Накасэндо остались позади, однако большая тревога возникла в душе Тэрутэ, когда она приблизилась к месту назначения. Идти ночью дальше казалось делом опасным. Возникло бы лишнее любопытство и внимание со стороны якунинов. А идти дальше днем при сопровождающей ее огласке и проявлениях милосердия она опасалась из боязни быть опознанной. К счастью, никого она не встретила. В нищенском тряпье, в большой соломенной шляпе, с лицом покрытым дорожной пылью, Тэрутэ было так же трудно узнать, как и самого Сукэсигэ. Состояние ее мужа внушало большие опасения. Слепой, не восприимчивый ни к каким звукам, глухой ко всем речам, с атрофировавшейся в одних местах и отваливающейся в других местах плотью, он не вызывал желания посмотреть на себя с близкого расстояния; да и все равно узнать его было невозможно даже глядя в упор.

В наступающей темноте постоялый двор Мантё сиял светом огней. Самого Мантё нигде видно не было. Этот знаменитый гражданин города внутри своего дома грустно переживал потерю любимого ребенка. Неужели это стало первым актом возмездия за жестокое обращение с благородной дамой? Эх! Почему он не приказал убить ее до того, как это дело раскрылось? Ночью он вскакивал в ужасе, ему почудились звуки ломающегося дерева, вопли людей в смертельной агонии, дым пожара, победные крики яростных рото Огури, ищущих Мантё для воздаяния ему заслуженной кары. Его судьба зависла в незавидном положении между собственными страхами и суровой неизвестностью, к которой его приговорил О’Наги, обвинив во всех бедах, как случившихся, так и грядущих. О его женщинах и говорить нечего. С Манкэи и слугами-мужчинами они сгрудились перед домом, чтобы поглазеть на продвижение гакиями курума. Местный книжник выразился на их счет. Обворовывание своих начальников они возместили тем, что протащили куруму через свою часть города. «Кандзиро, – сказал один из них, – получал свои деньги за счет своего коварства, он грабил путников. Его голова теперь украшает эшафотную площадь. Тем самым свершилась кара за мою роль в проступке. Мне теперь не грозит букка». «Тёэмон-сан, – сказал второй человек, – убил своего отца, чтобы завладеть его хозяйством и расплатиться по долгам с Мантё. Его голова лежит у меня на коленях. Тем самым я отвел от себя злую волю покойника». Такими вот речами они обменялись. Тэрутэ передернуло от омерзения. Такая помощь скорее мешает, чем помогает ей в пути.

Так появлялись дурные предчувствия, вызывавшие упадок духа. И их становилось все больше по мере того, как физическое напряжение и крайняя нужда сказывались на ее состоянии. Не раз глубокие пропасти вдоль дороги предлагали простое завершение дела, освобождение от нынешних страданий. Теперь соблазном манили глубокие светлые воды Бива-ко, а также стремительной реки, вытекавшей из этого озера. Тэрутэ решительно отбросила такие мысли. Ведь со смертью все не заканчивалось. Она давала ей всего лишь избавление от своего мужа, в беспамятстве блуждавшего по вечности. Таким путем оба супруга не могли попасть в рай Амида. Мысль об одиночестве во времени пересиливала ее. К тому же она все еще обладала достаточной силой; однако все-таки со вздохом отвернулась от стремительных вод Сэтагавы и продолжила путь. Так для нее проходили недели и месяцы. Лето сменило весну, а осень пришла на смену лета. Приближался конец одиннадцатого месяца (нынешний декабрь и начало января). Измотанная до состояния тени, практически утратившая надежду на выполнение своего разрастающегося задания, в сумерках Тэрутэ втянула свою тележку в город Осака. Снова начался снег, уже покрывший землю. В те времена Осака весьма отличалась от огромного и суетливого базара времен Иэясу. Известность к нему пришла благодаря его монастырям, прежде всего великому Тэннодзи. Он входил в комплекс священного побережья Идзуми и Сэцу. Деревня и ее обитатели относились к монастырю Тэннодзи, к нему же относились важные сторожевые посты на подступах к реке со стороны Юдогавы по пути к Киото. Тэрутэ двигалась вдоль Тэрамати, с трудом таща за собой свою тележку с мужем. Бесконечные холодно-белые стены монастырей казались такими же бесчувственными, как падающие хлопья снега, который стопорил колеса ее неуклюжего транспортного средства. В этой монастырской части деревни совершенно отсутствовали жилые дома. Чтобы составить мнение о такого рода месте, в то время надо было обращаться в Коясан, которых там находилось два или три, и в самый совершенный из сохранившихся старых средневековых монастырских городов Японии. Здесь посередине выделена площадка для небольшого скопления лавок, предназначенных для торговли предметами первой необходимости для паломников и священными сувенирами. Со всех сторон на огромное расстояние протянулись сотни монастырей за стенами с их тысячами монахов, живущих на великие подношения былой щедрости и уважения; они жили, учили, упорно проповедовали при всех появлениях на людях в соответствии со светом, доступным им.

У великих ворот Аннэйдзи Тэрутэ остановилась, так как не могла идти дальше. Подтянув куруму в прибежище ворот, она попыталась согреть замерзшие пальцы, собраться с мыслями, затуманенными голодом и усталостью. Тэрутэ уже начала получать удовольствие от сна в состоянии оцепенения на холоде во время такой вот непогоды. Она подошла и присела на колени в снег рядом со своей дорогой поклажей. Голова кружилась, мысли путались. Она спрятала лицо в рубище Сукэсигэ. Через какое-то время звуки буйства заставили ее подняться. По дороге шла ватага смеющихся и кричащих нищих; этот сброд сошелся из разных уголков этой деятельной западной японской провинции. Жил он за счет своей смекалки, а также за счет того, что можно было запугиванием отобрать у земледельцев на их устоявшемся пути. Они обсуждали одного из своих вожаков, которому подчинялись с искренней преданностью, такому позавидовал бы даже сёгун со своими самыми подобострастными вассалами. «Сегодня вожак похоронил свою жену. Жить ему в лесу Когараси теперь будет одиноко. Понятно, что он пребывает в дурном настроении». На его слова откликнулся второй нищий: «Для своих лет Коя-сан все еще крепыш. Скоро он подыщет себе новую жену, в этом нечего сомневаться. И она попадет в добрые руки. Он же с Кюсю и, как говорят, в прежние дни служил самураем. Быть может, он допустил какой-то серьезный проступок, и теперь ему приходится скрываться под личиной нищего». – «Замолчи! Возможно, он ждет удобного случая для мести. Опасное дело обсуждать мотивы вожака. У этих стен тоже могут быть уши». В разговор вступил четвертый собеседник: «Что же касается женщины, то, похоже, она уже нашлась сама. Взгляните, какая красавица! Она уже в рубище нищенки; о ней некому позаботиться, и она подпадает под действие нашего закона. Вожак одобрил бы наше решение». – «Однако, – промолвил первый нищий, – кто это лежит в ее тележке?» Они подошли, чтобы посмотреть как покупатели на товар. «Нэсан, кто этот мужчина? Или, скорее, что это за предмет? На вид он изготовлен из подслащенной бобовой халвы. Это что, просто человек, муж или брат? – Услышав ответ Тэрутэ, он продолжил: – Как жаль! Вы запаслись охранными свидетельствами от главного попрошайки? Но даже нищие способны на сострадание. В лесу Когараси вас ждет гудящий огонь и подходящее пристанище. Там за доброй пирушкой вас согреют и помогут вернуться к жизни. Мы обязательно вам посодействуем. – Он подмигнул своим попутчикам. – Какая чудесная девушка! Ее никак нельзя оставлять с этим тухлым босяком… Пошли с нами, нэсан! К счастью, наш главарь остался бобылем. Ты появишься перед ним как раз в подходящий момент. Твой паренек уже наполовину помер. На холоде он совсем загнется».

Бродяги набросились на супругов, и куруму с ее пассажиром они опрокинули в глубокий снег. Крепкие руки подхватили взывающую о помощи Тэрутэ и потащили по дороге. На ее крики ответили только холодные монастырские стены. Пока ее волокли в лес, послышался звон колокольчика. У них на пути возникла фигура пожилого жреца. На нем было серое кимоно с толстой поддевкой для ношения зимой, он, звоня в свой колокольчик, повторял магические заклинания. «Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» Он умышленно встал на их пути. Их вожак злобно прокричал: «Что этот старый Каннэнбуцу-бодзу (проводящий жизнь в молитвах жрец) хочет сказать, преградив нам путь?! Прочь с дороги, седая борода! Женщины тебя не касаются. Занимайся своими заклинаниями. Радуйся, что тебе позволяют жить, и не помышляй о глупом, бессмысленном вмешательстве в чужие дела». Жрец нахмурился. «Мерзавцы! – выговорил он. – Смысл жизни обитателя храма Сайнэн в том и заключается, чтобы помогать несчастным людям. Вы где-то похитили эту женщину, чтобы с ней поразвлечься. Оставьте ваш нечестивый замысел. Отпустите женщину на волю». Однако эти канальи только подняли его на смех. Они даже попытались спровадить его прочь своими палками. Однако наш жрец проявил редкую силу и живость. В скором времени им пришлось забыть о пленнице и проявить заботу о собственной защите. В рукопашном бою бродяги тоже повели себя как дети, а жрец выступил в роли их наставника. Он охаживал их тела своим тяжелым посохом, как будто взбивал моти (рисовый клейстер). Они закричали, прося пощады. Не выдержав натиска старца, свора в ужасе позорно бежала прочь. «Айя! Айя! Моси! Моси (Я говорю)! Никогда раньше я не встречал такого жреца!» В беспорядке они разбежались на все восемь сторон света.

Тэрутэ знакомится с нищими из Осаки

Спаситель Тэрутэ подошел к ней. Она плакала, прислонившись к ближайшему дереву. «Нэсан, – сказал он, – тебе больше нечего бояться. Что же с тобою случилось, что в такой час ты оказалась без крова, когда буря не на шутку разыгралась?» Тэрутэ рассказала жрецу о цели своего путешествия, о больном муже, сброшенном бродягами в снег у монастырских ворот. «Надо поторапливаться, – принял решение жрец. – Холод крепчает. Возникает опасность замерзнуть… Эх! Ничего не бойся, нэсан. С мужчиной, которого ты называешь мужем, ничего страшного не случилось. Что за превратности судьбы! Какое несчастье! Однако укрытие надо отыскать». Постучав в ворота, он попросил пристанища в Аннэйдзи. Последующее его сообщение вызвало негодование у жрецов этого монастыря. «Эти парни из леса Когараси совсем распоясались. Если сам матибугё сидит сложа руки, действовать придется обитателям нашего монастыря, хотя этот лес находится за пределами нашего округа. Паломники боятся и не решаются идти к нам. Мы не добираем денег. Позаботьтесь о том, чтобы при первых слухах о беспорядках помощь поступала неукоснительно». Тут же выпустили распоряжение уровня сёке.[70] Многие выразили Тэрутэ сочувствие. Юноминэ Токодзи получил многочисленные поздравления с тем, что достойно повел себя в благородном деле. Неужели священные воды снова проявят свои чудодейственные свойства? Тэрутэ и Сукэсигэ пропустили в ворота. Им показали пристанище, где женщина и ее муж могли переждать непогоду, из монастыря принесли трапезу и постельное белье. Ухаживать за больным взялся жрец Сайнэн. Пока он готовил рисовую кашу, наш старик развлекал всех беседой. «Не грусти, нэсан. Целебные воды с Божьего соизволения определенно помогут избавиться даже от гобё. Ужасное заболевание! Говорят, оно бывает наказанием за прегрешения, допущенные во время воплощения, о котором страждущий не может помнить. Но велика сила воздействия Будды. Непорочность и вера находят вознаграждение у богов. А откуда вы пришли сюда? По произношению вроде бы с севера. Вы говорите немного в нос, ваша честь. Этот Сайнэн тоже выходец из Канто, однако за последние годы он обошел многие уголки страны». – «Я из Оты, что на территории провинции Хитати, – ответила Тэрутэ, – мой муж из окрестностей Юки. Мы глубоко признательны вам за вашу доброту. Такая нежданная помощь заслуживает откровенного ответа. Только мы люди нищие». Жрец пристально посмотрел на нее. Его глаза загорелись, но потом потускнели. Он никак не мог преодолеть сомнения. Наконец со вздохом он произнес: «Да, Сайнэн много походил в этих местах, но все поиски оказались безнадежными. В качестве нищих вы видели много провинций. Молю вас ответить мне честно. Сначала ваш Сайнэн понадеялся, что его миссия подошла к концу. В лице и фигуре просматривается кое-что до странности знакомое. Я тоже из Оты, что в Хитати. Несколько лет назад моего господина Сатакэ Ацумицу предательски убил его брат Ёкояма Таро. Об этом все узнали позже от некоего Досукэ, служившего рото, ставшего свидетелем этого события, но проявившего трусость и отказавшего в помощи своему господину. Когда жену и дочь везли в Хитати, ее светлость погибла от рук разбойников. Тэрутэ-химэ увели в неизвестном направлении. С тех пор ваш Сайнэн бродит из провинции в провинцию в ожидании момента для мести и в поисках своей девы. На пути из Оты вы должны были услышать рассказы обо всех этих событиях, ведь в народе ходят о них всевозможные слухи. Не так давно Сайнэн останавливался в Муцуура-Рёсимати одновременно с Мито-но Косукэ. Там узнали последние известия о ее светлости. Только вот злая судьба унесла ее куда-то, где не удается ее найти. Таким образом, ваш жрец снова отправился в путь. Какого ответа тут можно ждать? Вашего Сайнэна зовут Макабэ Гэндзаэмон, в молодые годы он служил каро при доме Сатакэ».

Каннэнбуцу-бодзу выручает Тэрутэ

Тэрутэ горько плакала. Жрец легонько коснулся ее руки, будто ждал ответа. «Что тут скажешь, сидя в этом рубище? – начала она свою речь. – Нищую женщину перед вами зовут Тэрутэ, она приходится дочерью даймё города Ота провинции Хитати по имени Сатакэ Ацумицу. То, что увидел Гэндзаэмон, соответствует действительности. Смотрите!» Она вытащила из-за пазухи мешочек с талисманом, свитки дома Сатакэ и вложила их в руку Гэндзаэмона. Пожилой мужчина поднялся. Отойдя к дальней стене, он закрыл лицо ладонями. Грусть и радость смешались в его голосе: «Ах! Я встретил ее светлость при таких обстоятельствах. Небеса проявили свою бескрайнюю доброту к вашему Гэндзаэмону, послав его ей на подмогу. А потом на помощь милостивому государю?» Он не решился закончить фразу. «Да, – спокойно произнесла Тэрутэ, – это – Огури-доно». – «Но ведь он еще живой! – воскликнул Гэндзаэмон. – Гэндзаэмон считает своим долгом доставку его к целебному источнику Юноминэ. И там он обязательно полностью поправится. Его светлость собственной рукой покарает виновных за их злодеяния против Сатакэ и Огури; доброе имя этих двух домов мы восстановим». С торжественным видом пожилой человек выпрямился в полный рост, глаза его сверкали с воодушевлением. Потом, как будто смутившись нахлынувших на него чувств, он заявил о своем почтении к даме и попросил прощения. Тэрутэ сквозь слезы улыбнулась, а старый жрец поднес край ее рубища к своим губам.