Предания о самураях

Воды той самой Тамагавы

Сегодня в Японии много рек с названием Тамагава (Бриллиантовая река), но только одна из них считается знаменитой или, точнее, скандально известной. Так, великий проповедник IX века Кобо Даиси написал поэму, в которой призвал путников не пить отравленную воду Тамагавы в местечке Коясан на территории провинции Кии. Сукэсигэ сразу же догадался, что речь идет об опасности для него. Понятно, что ему подали отравленное вино. Он взглянул на чашку Сёгэна. Она стояла пустой. Если бы в ней находилась отрава, ее никто не тронул бы. Медленно он снова потянулся за своей чашкой. Как только он это сделал, якобы неловким движением своего длинного рукава Каору взмахнула слишком близко и выбила чашку из его руки. Вино вылилось на татами прямо перед Сукэсигэ. Смутившись, танцовщица опустилась у его ног. «Не надо! – запротестовал Сукэсигэ. – Это получилось случайно. Пусть распечатают другой кувшин». Он подался вперед, как будто собирался поднять распростертую перед ним девушку. Как только он до нее дотронулся, Каору сунула ему в руку свое письмо. Смутившись от своей неловкости, она сделала попытку уйти, но Сукэсигэ снова потребовал вина. У него не возникло ни малейшего подозрения по поводу того, что какой-то заговор затеяли против него. Китиро появился со второй емкостью ценного сакэ. Только он не обладал ни храбростью, ни уверенностью в себе, отличавших Китидзи; прежде всего, он не верил Ёкояме Сабуро и в эффективность его противоядия. По его бледному лицу было понятно, что он нес отравленное вино. Последний подал Сёгэну наполненную чашку. Сёгэн наклонился к нему с едва уловимой улыбкой и прикоснулся губами к краю поданной ему чашки. «Через минутку ваш Сёгэн снова присоединится к компании». Как бы по нужде он поднялся, чтобы покинуть комнату. Сукэсигэ поклонился и в таком положении вылил вино себе за пазуху. Потом, откидывая назад голову, сделал вид, будто переливает содержимое уже пустой чашки до последней капли в рот.

Когда Сёгэн вернулся, он нашел своего гостя с покрасневшим лицом. Сукэсигэ простонал: «Ах! Что-то со мной не так: грудь как будто налилась свинцом. Мне все труднее дышать. Ий-я! В животе урчит и крутит! Какая боль! Какая боль! Прошу моего господина простить Сукэсигэ за свалившееся на него недомогание! Я сразу же вернусь». Сёгэн заметил: «Очевидное недомогание вашей светлости вызывает большое беспокойство. Такой смельчак, усмиривший знаменитого Оникагэ, не может просто так занедужить от какого-то обеда и небольшой порции сакэ. Скоро все пройдет. Выпейте еще вина». Но Сукэсигэ с вымученной улыбкой извинился, а потом, шатаясь и спотыкаясь, вышел из залы. Обеспокоенный недомоганием своего господина, Хёсукэ составил ему компанию. Они зашли в ближайшую комнату. Сукэсигэ сказал: «Неловкость Каору была совсем не случайной. Вот ее записка. Понятно, что они подали мне отравленное вино». Он развернул переданный ему танцовщицей свиток. Хёсукэ читал через плечо своего господина, и лицо его покрывала бледность. В свитке было написано: «Ёкояма Сабуро вручил братьям Томимаруя намбан-доку, чтобы отравить господина Огури и его рото. Если до захода солнца не принять умэбоси, втертый в свежую кровь лягушки, эта отрава вызывает если не смерть, то паралич. Мой танец служит сигналом к действию злоумышленников. Яд предназначается всем без исключения. Умоляю вашу светлость бежать отсюда без малейшего промедления. Тайна имени и цели поездки Огури раскрыта». – «А как же рото!» – воскликнул Сукэсигэ. Он с тревогой посмотрел на Хёсукэ. Тот мрачно ответил: «С того момента, как Каору начала свой танец, Хёсукэ с братом два раза прикладывались к чашке с сакэ. Сёдзи лакал его со знанием дела, остальные старались от него не отставать. Действие этой отравы пока что не началось. Прошу моего господина вернуться и покончить с этим сборищем прохвостов». Он взялся за рукоятку меча. Сукэсигэ придержал его порыв: «Не сразу! Сначала к Фудзисаве. Сёнин Дзёа должен знать, что делать, как всех спасти. Сюда приближается этот прохвост». Он упал на пол, как будто у него началась агония. Хёсукэ склонился над ним, изобразив тревогу с озабоченностью, а также чтобы понадежнее скрыть свой нарастающий гнев. Преданный каро обратился к Сёгэну: «Что мне делать? Мой господин переживает великие мучения. Его никак нельзя оставлять в таком состоянии». Сёгэн едва скрывал ликование. Удача сама шла ему в руки. Он ее не упустит, если будет во всем слушать коварного Сабуро. «Без промедления отнесите своего господина в палаты Тэрутэ. Такое недомогание проходит само собой. Будем надеяться, что исцелению послужит нежный уход под присмотром его жены. Женщина всегда считалась главным средством лечения недуга в случае перепоя мужчины». И тут он усмехнулся.

На этом пирушка прекратилась. Под руководством Сёгэна рото перенесли бесчувственное тело своего господина через изгородь в покои удивленной и встревоженной Тэрутэ. Лицо Сукэсигэ было багряным. Кое-кто из участников попойки заметно побледнел. Хёсукэ высказал предположение о том, что состояние их здоровья тоже должно вызывать беспокойство. Сёгэн, считавший свою игру доведенной до конца и готовой к заключительному акту, ушел, чтобы распорядиться о последних приготовлениях. Сукэсигэ тут же вскочил и распустил узел, специально сдавливавший его горло. Кровь положенным порядком отлила от лица. Теперь на его лице появилась бледность от охватившего его гнева. «Нам нельзя терять времени. Сукэсигэ, предупрежденный танцовщицей Каору, вылил вино. А вот рото его пили. Надо немедленно отыскать противоядие. Ах! Этот негодяй идет опять. Как любой стервятник, он не может оставить добычу вне поля своего зрения». Он наполовину вынул свое оружие, но из темноты появилась женская фигура. Перед ним простерлась Рэй-но Каору. «Прошу простить меня за мою неловкость. Времени на то, чтобы предупредить об опасности ваших рото, у меня не оставалось. Ёкояма Сабуро принес отраву как раз перед началом моего танца. Но спасаться бегством надо прямо сейчас. Ёкояма собирает своих слуг. В скором времени сюда придут Таро и Дзиро, чтобы отрубить головы тем, кого они считают уже мертвыми. Извольте, мой господин, покинуть этот дом без промедления. Прошу разрешить скромной просительнице Каору сопровождать госпожу Тэрутэ. Вернуться я не могу, разве что за жестокой смертью». Рыдая, она попыталась припасть к ноге Тэрутэ. Госпожа мягко отстранила руку танцовщицы. «Прошу моего господина забрать с собой эту девушку. Сёгэн не нанесет Тэрутэ никакого вреда». Сукэсигэ принял решение: «Уходить должны все вместе, и задерживаться не стоит. Тэрутэ не должна оставаться под одной крышей с убийцей Ацумицу. Мы можем рассчитывать на помощь Сёнина». К рока подвели взнузданного и оседланного Оникагэ. Тут вперед выступили братья Катаока. «С трепетом и почтением: не соизволит наш господин удовлетворить ходатайство?» – «По какому поводу?» – поинтересовался Сукэсигэ. «По поводу разрешения нам провести вооруженное прикрытие вашего отступления от Ёкоямы. Выигрыш в несколько минут значит многое». Сукэсигэ согласился: «Пусть будет по-вашему». Его отряд покинул ясики Ёкоямы через горы, расположенные с тыльной ее стороны. Тэрутэ и Таматэ скакали на могучем коне, который при прикосновении и понукании своего хозяина вел себя покладисто, как котенок. Каору впилась руками в его хвост. Таким образом, громадный конь в сопровождении рото врезался в лес, вскарабкался по крутому склону, где нашел дорогу к спасению в Югёдере Фудзисавы.

Тем временем братья Катаока изготовились к предстоящему сражению. В одних покоях собрали вместе сёдзи и все остальные горючие материалы. Они тщательно обследовали все входы и выходы, оценили их с точки зрения отступления и ведения сражения. И стали ждать появления противника. Никакой неподобающей спешки они не проявляли. Уже наступила полночь. С момента, когда Томимаруя совершил свое преступление против жизни гостей, прошло несколько часов. Как сказал Сабуро: «С нашим делом торопиться не стоит. Ведь проходят часы, и наши гости становятся все беспомощнее». Только Ясукуни и Ясуцугу не могли больше ждать. Не могли они целиком и полностью уступить инициативу своему младшему брату. Кроме того, сражаться с мертвыми или умирающими казалось им делом совершенно безопасным. Однако Сабуро отказался рисковать собственной шкурой в этой схватке. «Занимайтесь сами этим делом. Сабуро подождет более благоприятного момента». Потребовав у отца предоставить в его распоряжение около тридцати человек, он притворился обиженным, чтобы ускакать по своим делам. В случае нападения на отчаянных рото Огури как раз этим ребятам грозили большие неприятности, а не ему.

Братья Катаока услышали топот множества ног. Открыв настежь амадо, они выглянули наружу. Братья находились в тени, а сад наполнял лунный свет. «Наруходо! – воскликнул Катаро. – Разве это не Таро-доно? А рядом еще и Дзиро-доно! На самом деле нашему господину выпала честь, и тут проявляют заботу о его здоровье, хотя и совсем не вовремя. Ваши светлости прибыли с большой свитой». – «Хватит пустых разговоров. Вашего господина отравили с помощью намбан-доку. Чтобы избавить его от страданий, Таро и Дзиро пришли без приглашения за его головой. Они не ждут никакого сопротивления. К тому же его рото тоже должны умереть. Ничто не спасет ни его, ни их». В великом раже Катаро произнес: «Ах ты, подлец! Так случилось, что нашего господина подло отравили. Его бездыханное тело лежит там внутри. И как раз Таро-доно и Дзиро-доно должны сообщить о месте его нахождения Эмма-О. Прими предупредительную стрелу». Вслед за его словами из тени вылетела туча стрел. Полдюжины слуг Ёкоямы сразу же попрятали голову в картофельную ботву. Ёкояма Таро, раненный стрелой в руку, утратил всякое желание сразиться и ретировался. Дзиро воинственно закричал: «Вперед! Эти ребята наполовину уже мертвецы. Побить их не составит большого труда». Но не тут-то было. Бросив лук, братья Катаока выхватили мечи. Им было тесно, поэтому условия для борьбы оказались неравными. Под ударами безжалостных мечей братьев пали многочисленные враги. Противник в панике отошел, чтобы посовещаться. Нападающих было слишком много, чтобы как-то поддерживать боевой порядок. Братья Катаока подтащили тела своих погибших противников и положили их на гору горючих материалов. Камчатный халат, в котором Сукэсигэ объезжал Оникагэ, бросили с краю. Пока Дзиро согласовывал новое нападение с фасада, со двора строения появился дым. Похоже, эти отчаявшиеся в своей способности продолжать сопротивление больные люди запалили павильон. Стремящиеся любой ценой завладеть головой господина Огури головорезы Дзиро бросились на штурм. Но было уже поздно. Дворец объяло пламя, и оставалось только постараться, чтобы спасти от возгорания саму ясики как таковую.

Тем временем Сукэсигэ со своей компанией достиг вершины холма. Как раз когда они там остановились, появился слабый свет, а потом всю долину внизу залила вспышка пламени, охватившего здание дворца. В спешке Сукэсигэ направился на юг мимо каменной плиты Тосимото, чтобы выйти на дорогу, ведущую к Фудзисаве. Но в этот момент из тени вышел отряд численностью около тридцати человек и перегородил им путь. Кто бы это мог быть? Их возглавлял молодой человек лет двадцати пяти или меньше, выглядевший ужасно: был он коренастым и черным. Он носил пурпурную кирасу, прикрывавшую живот. Своей алебардой, украшенной серебряными кольцами, он вращал вокруг головы, обмотанной повязкой (хатимаки), как будто специально для боя. Плащ из дамаста на плечах служил свидетельством его верховенства в шайке, так как иначе он ничем не отличался бы от простого носильщика (нинсоку). Сукэсигэ этого главаря банды не знал. Ведь это была территория Камакуры, а не дикие горные просторы. Он двинулся вперед в расчете на спокойный проезд: «Подозреваю некую ошибку. Попробую все объяснить: мы путники, направляемся в Хаконэ. Прошу уступить нам дорогу». Главарь грубо расхохотался: «Идза! Сукэсигэ-доно так просто не уходит от возмездия. У Ясукуни и Ясуцугу не настолько много ума, чтобы просто так им разбрасываться. Сабуро Ясухару тоже не такой уж глупец. Он учел, что вы попытаетесь сбежать. Так что ваша карта бита. Прояви благоразумие и сам подставь свою голову». Сукэсигэ сразу же принял нужное решение. Он слышал об этом человеке от Тэрутэ. Наш самурай шепнул распоряжение, и Казама, отвечавший за безопасность женщин, скрылся в лесу слева от дороги. Они должны были действовать строго в соответствии с распоряжениями Тэрутэ, знакомой с местностью. После этого Сукэсигэ, вытаскивая из ножен меч, поскакал на разбойников. При нынешнем раскладе в семь человек против тридцати исход битвы однозначно определить было сложно. Кэраи Ёкоямы обступили Оникагэ в ожидании удобного момента, чтобы стащить всадника со спины и покончить с ним навсегда. Сопротивление рото Огури постепенно спадало из-за ухудшения их физического состояния под влиянием отравы, которая начала действовать. Даже Икэно Сёдзи чувствовал себя не намного крепче остальных полудюжины человек. Вырвав в лесу ствол кедра, он без особого труда смел нападавших как мух. Исход схватки могли решить упорством и численным превосходством. Но решил его конь Оникагэ. На пирушку его не пригласили. Кусаясь, лягаясь, бросаясь всем телом на врага с горящими глазами и раздувающимися от азарта ноздрями, мощный конь расчистил пространство вокруг себя. Кэраи Ёкоямы вытащили стрелы и попытали счастья с их применением. Тут с тыла зашли братья Казама, посланные для спасения своих товарищей по распоряжению Тэрутэ. Когда негодяи бросились бежать домой, их встретили представители Катаока, спускавшиеся с Кэхайдзаки по мере своего отхода. Они последовали за рассудительным Сабуро в лес и торопливо полезли на заросший лесом южный склон.

Сами Огури, господин и слуги, находились все вместе и в безопасности, однако силы покидали их. А где же находились женщины? Казама Дзиро ответил так: «Они недалеко – у колодца Дзэни-араи.[44] По распоряжению ее светлости мы пришли на выручку нашего господина». – «Их мы выручим, а потом отойдем к Фудзисаве». Все преодолели холм по тропе, которой пользовались вороватые кэраи Ёкоямы. Приблизившись к гроту, посвященному Бэнтэн, они ворвались в него, причем Сукэсигэ был первым. В темноте огромной пещеры следов или звуков пребывания живого человека разобрать не получалось. Звезды и луна бросали неясный свет в центр помещения через отверстие в своде грота. Сёдзи запнулся о тело человека, лежащего в темном углу рядом с колодцем перед алтарем богини Бэнтэн. «Ах! Сёдзи в чем-то намочил руки, – понюхал их. – Кровь! Мой господин, здесь что-то совсем не так». Он поднял обнаруженное тело и перенес его к входу в грот. Это была Таматэ с перерезанным от уха до уха горлом. Ни малейшего следа женщины помоложе нигде найти не удалось. Сёдзи вернулся к телу своей матери и остановился, закрыв лицо руками. Все слуги его жалели. В глазах у них стояли слезы, так все остро переживали кончину товарища, доказавшего абсолютную преданность их делу. Сукэсигэ сказал: «Преступление достойное последнего труса! Только трус решится воевать с женщинами! Похоже, Тэрутэ и Каору насильно увели слуги Ёкоямы. Что ждет их теперь?!» Господин и его слуги, взявшись за рукояти мечей, одновременно двинулись к выходу из пещеры. Их остановил сам Икэно Сёдзи, выступивший со здравым предложением. Он преклонили колено перед Сукэсигэ: «Прошу вас, мой господин, подумать о ненадежности предприятия такого рода. Нам неизвестно, увели ли ее светлость в ясики Ёкоямы. Штурм – это одно дело, а оборона – совсем другое. Обороняющиеся заранее предупреждены о возможном нападении да к тому же находятся в самом городе Камакуре! Послушайте совета Сёнина. Снизойдите до того, чтобы последовать за ним». Сукэсигэ мягко положил руку на плечо своего самурая: «Даже в минуту скорби Сёдзи демонстрирует сдержанность. Всем понятно твое желание мести, когда перед тобой лежит родное тело. Да будет так». Потом при неровном свете из сосновых факелов они выкопали могилу и положили в нее тело Таматэ. Стоя перед ней, мужчины сложили ладони и произнесли нэмбуцу. Обозначив место захоронения с помощью кедра, вырванного с корнем Сёдзи, они продолжили свой путь в Тотакусан Фудзисавы.

В пять часов утра Огури, господин и слуги, вошли в ограду замка Югё. Привязав Оникагэ к дереву Итё перед хондо, поручив своих рото заботам священников, так как многие из них остро нуждались в ней, Сукэсигэ поспешил на беседу с Дзёа Сёнином.[45] Со слезами на глазах он поведал о событиях, волей которых он попал на этот ужасный перевал, и попросил у хозяина содействия. Дзёа быстро выслушал подробности. «Мужчинам большой опасности не угрожает. Упомянутое противоядие считается весьма мощным при отравлении многими ядами. Не вызывает сомнений то, что в случае с намбан-доку оно тоже помогает. Сливовых деревьев в храме Тотакусан растет больше, чем в самом Хатимангу. Следовательно, умэбоси в буфете должен находиться в избытке. Что же касается жаб и лягушек, только глухому не дано убедиться в их наличии». Вызвав послушника, он дал ему указания по приготовлению нужного снадобья. Всех рото привели в тыльную часть хондо, (главного зала) как самое надежное укрытие от посторонних глаз, и разместили там. После этого Дзёа Сёнин переговорил с Сукэсигэ: «Под присмотром моих священников эти люди будут в полной безопасности. Только вот помочь Тэрутэ мы не в силах. Гадать о том, жива ли она, смысла не вижу. Скорее всего, ее тело покоится на дне какого-нибудь пруда в Катасэгаве или в морской пучине. Быть может, ее стережет Сёгэн. Но и тут что-то поделать Сукэсигэ бессилен. Зная о ее верности и непорочности, любви и готовности к самопожертвованию, о том, что живет она безупречно, трудно себе представить, будто Каннон откажет ей в милости в следующем перевоплощении, если уже не в нынешнем. Ваш Дзёа наделен правом проведения расследований и установления истины. Прояви терпение. Для Сукэсигэ выгоднее всего покинуть эти места. Отправляйся к Яхаги в провинцию Микава. Там попроси совета у своих родственников из клана Асукэ. Тем самым со временем можно будет восстановить репутацию дома Огури. Прошу поступать таким образом, как я советую». Полученный совет представлялся полезным, его автор внушал доверие. На следующий день Сукэсигэ оседлал Оникагэ и поскакал в западном направлении.

Глава 12

Рото Огури

Храм Сёдзёкодзи, или Тотакусан Фудзисавы, тогда, как и сейчас, считался в Японии одним из самых влиятельных учре ждений. Дзи-сю (секту Дзи) создал во второй половине XIII столетия Иппэн Сёнин (Оти Митихидэ). Именно он, когда в 7 лет расстался с пеленками, показал ту свою сомнительную скороспелость подданного Японии и вступил на путь познания теологии, начинавшейся с доктрин Тэндай в Кайкёдзи Токутияма на территории Иё. При этом он занимался учениями тайного и всем понятного Сингона (в основном обереги и абсурды), Дзёдо и нэмбуцу. В конечном счете он основал собственную единственную в своем роде секту для проповеди завещанного Буддой «Колеса закона». В четвертом поколении от этого момента знаменитый Донкай Сёнин здесь, в Фудзисаве, заложил фундамент главного храма этой секты. Шире всего его знают как Югёдеру (храм бродячего прелата). Такое название прижилось благодаря его редкому смотрителю по имени Югё Сёнин, постоянно бродившему из провинции в провинцию с проповедью постулатов своей секты, демонстрацией чудес, когда для этого предоставляется случай. И при этом с завидным беспристрастием он посещал монастыри своей секты и других сект, приверженцы которых следовали заповедям Будды. Когда приближается смерть, огромный деревянный лотос, установленный перед Хондо, или главным храмом в Фудзисаве, закрывает свои лепестки. При явлении такого чуда и получении соответствующего знака их передают дальше, и святой проповедник возвращается в свой храм, чтобы осуществить переход их нынешнего воплощения, как правило успешного, в состояние нирваны. В этом заключается великая святость таких людей. По поводу данного храма и его жрецов ходит вот такая байка.

В древние времена одного из этих первых Сёнинов,[46] то есть некоего состоятельного проповедника, когда он находился в своем семейном кругу, было замечено, что каждый день в хондо приходила молиться очень красивая дама. Она целомудренно не поднимала от земли свой серьезный взгляд. Перед алтарем она склоняла в молитве свой тонкий стан. Ее дзукин (мантилья) покрывала голову и плечи, открытым оставалось только лишь красивое овальное лицо. В храмовой копилке она всегда оставляла весомые пожертвования. Ежедневно наш состоятельный Сёнин раздавал ревностным прихожанам Сёммай-доси-но Мёдзё (тысяча поклонов) обереги, дарующие здоровье и счастье в этом мире, а также в предстоящем. Он неизменно улыбался этой даме и пропускал ее протянутые руки. Однако она отличалась настойчивостью и большим раскаянием по поводу ее прегрешения. В конечном счете Сёнин смилостивился, и в руки искренне кающейся грешницы перешел долгожданный оберег. Прихожане и среди них эта дама покинули храм, унося в душе благоговение перед самим местом и его священником. Сам Сёнин на долгое время погрузился в глубокие размышления. Рядом с ним терпеливо и почтительно сидел дежурный послушник (дэси). Сёнин поднял голову, чтобы обратиться к нему. «Иди-ка ты на гору, что позади нашего храма. Там отыщешь умирающую лисицу. По возвращении все мне расскажешь». Увы! То ли Сёнин тронулся рассудком, то ли он просто «его покинул», но только несколько веков спустя этого послушника нашли в далеких землях варваров. Однако на месте буддистского послушника слугам полагается подчиняться, а не задавать вопросы. Поднявшись на ноги и попрощавшись, послушник обошел Сёнина справа и отправился выполнять назначенное ему поручение. К своему удивлению, на горе позади храма он нашел умирающую лисицу; в пасти она крепко сжимала известную нам мёдзё. Гонимый страхом, он поспешил в храм, чтобы все рассказать своему почтенному наставнику. Сёнин сказал: «Та красивая дама, постоянно и искренне приходившая на молитву, и есть та самая лисица. Совершенно определенно в следующей жизни ей даруется возможность родиться в человеческом обличье. Велико милосердие и грандиозны дела нашего Будды! Собери послушников, идите и выройте могилу для тела лисицы на склоне горы». Послушники все так и сделали, а с того дня в эпосе храма остается данная легенда, хотя точное место Кицунэ-дзука (холма над захоронением лисицы) в наше время духовного вырождения надежно позабыто. В любом случае у просторного кладбища на горе за Югёдзи было единственное в своем роде начало.

Такой вот степени достигала святость этих благородных людей, что своей молитвой они могли зверя заставить родиться в облике человека. Исключительным авторитетом среди прихожан пользовался Сёнин Дзёа. На его долю в молодости выпало духовное руководство со стороны принца Мотиудзи; а дальше – причисление к последователям Будды. В отношениях с людьми он теперь вызывал одну только благосклонность. Когда храм Огури объяло пламя, когда Огури Хёмондзё Сигэфуса из молодежного крыла, вовлеченного в разрушение дома, вспорол себе живот, испугавшись мести, а войско врага уже приближалось к его владениям в Мусаси, Дзёа не проявил ни малейшего признака злости или участия в делах этого мира. На лукавое замечание некоего льстеца, ищущего благосклонности, о том, что Сёнин располагает способностью по «предоставлению мертвым счастливого пропуска к следующему перевоплощению и жизни вопреки их недобрым желаниям», наш достойный епископ ответил так: «Дзёа покинул все три мира.[47] Собственная карма человека вырабатывается через его практические поступки, и изменить это не дано никому. Путь Будды (Буцудо) расходится с путем буси (Бусидо). Роль Дзёа состоит в том, чтобы помогать несчастным людям. На этом его миссия заканчивается». Принц Мотиудзи, несколько озадаченный раздражением сво его учителя, свято верил в возможность такого вот полного соединения всей мирской жизни. Иссики Акихидэ, отправлявшийся в свой новый завоевательный поход на Хитати, углубился в сложные размышления. Он становился все более осведомленным человеком. Наш торопливый царедворец удостоился неодобрительного взгляда со стороны принца, тем самым – ото всех присутствующих. Домой он отправился, угнетаемый тяжкими сомнениями: прикажут ли ему последовать примеру Сигэфусы?

С прибытием рото Огури Дзёа Сёнин сразу же энергично взялся за дело. Пока этим людям давали лекарства и прочищали им кишечники, он приказал своим монахам во дворе храма сложить огромный костер. Потом собрали все имеющиеся волосы и сложили их в одну кучу. Количество волос оказалось значительным, так как женщины обычно предлагали их в качестве подношения. Ведь женщины были слишком бедными, чтобы жертвовать храму что-то еще, поэтому в ряде случаев в религиозном порыве они жертвовали самое ценное, что имели. Таким образом, за многие годы такого рода пожертвований скопилась масса. Все было готово, и Сёнин выжидал подходящего момента. Восстановление здоровья его пациентов шло стремительно. Самым тяжелым больным оказался сам Сёдзи, принявший дозу отравы больше остальных. Однако после рвоты, прочистки организма, употребления рисовой каши, а также обильного питания к концу второго дня все они чувствовали себя прекрасно, то есть как обычно. Внешне они выглядели устрашающе, силища так и перла в поисках выхода, к тому же появился неудержимый кураж. Тем временем оправдывались опасения и тревожные ожидания Сёнина. Его усилия по расследованию дела принесли плоды. Он узнал и передал своим гостям, чтобы те сообщили своему господину информацию о том, что Тэрутэ и Каору увели кэраи Ёкоямы и теперь их держали под неусыпным надзором братьев Томимаруя. Священники Кайдзодзи могли бы поведать ему много интересного. Для них самих пока что ничего сделать не представлялось возможным. Сабуро после своего возвращения доложил Сёгэну о встрече и сражении с Сукэсигэ. Сёгэн сказал: «Нельзя было просто так отпускать его в бега. Совершенно определенно он искал прибежища у Сёнина Дзёа. И этот факт совсем легко проверить». В разговор вступил Ясуцугу, вошедший в этот момент в залу: «Легче, чем кое-кто думает. Сёнин уже докладывает о прибытии и отравлении воинов Огури, господина и его ближайших слуг. Обо всем этом говорят в городе. Ему передали тела для погребения по указанию принца, который совсем не обрадовался тому, как они распростились с жизнью, но ничего не собирается предпринимать». – «Свидетели опередили сплетников, – поучительно произнес Сёгэн. – Сабуро, возьми-ка с собой пятьдесят человек, отправляйся в Югёдеру и добудь там доказательства их смерти».

Так случилось, что на третий день после полудня Сабуро Ясухару появился в окрестностях храма во главе отряда из пятидесяти человек. Ему повезло в том, что десяток мужчин в хондо ничего не знали о его прибытии; Сабуро только подозревал об их присутствии, но все-таки решил проявить обходительность. Дзёа Сёнин на него рассчитывал. Предупрежденный о его приближении, он встретил гостя во главе своих монахов. Пение псалмов зазвучало громче, закачались кадильницы, псаломщики поднесли связки надгробных досок (сотоба). В момент, когда Сабуро объявлял о цели своего прибытия, Дзёа был полностью поглощен соборованием. «Увы! Эти жестокие люди на самом деле искали прибежища здесь, отдаваясь в руки будды. Но вопреки лелеемой ими надежде все они умерли и отошли к Хозяину Лотоса. В настоящее время для них пишутся бирки, чтобы положить их в помещение для мемориальных дощечек (Сэкии-но Ма). Теперь нам предстоит изгнание их недобрых и мятежных духов. Тем самым мы подарим успокоение их злым намерениям, и они найдут себе пристанище на лотосе. Насилие порождает насилие. Кара постигнет их уже в нынешнем воплощении. Вы, милостивый государь, прибыли как раз вовремя, чтобы возглавить нашу процессию. Погребальный костер уже подожгли. Когда его жар покинет белые кости, мы их соберем и предадим земле со всеми положенными почестями. Прошу выйти перед нашим хором». Сабуро полностью поверил в истинность происходящего. Как раз за этим он и приехал: проводить покойников. Со всем положенным лицемерием он спешился и со своими рото присоединился к процессии, бредущей к пылающему погребальному костру. Дзёа подводил их с наветренной стороны. Он со своими монахами с помощью вееров гнали смрад от горящих трупов в лица Ёкоямы, господина и слуг. То был смрад сильнее любой вони: смрад горящих волос, причем волос давно слежавшихся, и масла для волос. Сабуро вдохнул дыма и закашлялся. Его молитва перемежалась ругательствами и неучтивыми выражениями. Дзёа тоже молился: «Эти мужчины были людьми войны, войны кровавой; эти мужчины отдались Шести Страстям и Сотне Пороков. Когда-то их имена носила плоть, а теперь они превратились в тлен. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу! Бесчисленные призраки ада и моря, призрачные существа порока, тотчас вступающие на Путь Будды, чтобы обрести Нирвану и прощение за свершения человеческие. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!» – «Наму Амида Буцу!» – повторяли нараспев монахи, добросовестно обмахивая веерами всех – себя и представителей Ёкоямы. «Наму Амида Буцу!» – простонали и закашлялись эти негодяи. «Нан то кусай на (Как же они смердят)!» – вполголоса стонал Сабуро. Благо служба подошла к концу, причем обошлось без нежелательного вмешательства случая. Сёнин, чтобы увести Сабуро из хондо и от беды, обратился к нему с любезным предложением перекусить и освежиться в зале настоятеля храма. Сабуро, теперь уже убедившемуся в смерти врага, хотелось снова увидеть Камакуру. Однако вежливое обращение хозяина храма и желание избавиться от смрада, застоявшегося в горле и в носу, убедило его принять предложение. Он отпустил половину своей свиты. С остальными слугами он мог бы покрыть верхом короткое расстояние до города. Его люди не стали даром терять времени и сразу же выполнили распоряжения своего господина.

Тем временем злой рок выпал на долю молоденького и безмозглого псаломщика по имени Тинами, который решил, будто рото Огури следует предупредить о грозящей им опасности. Итак, он влетел с тыльной стороны в хондо. Здесь они занимались подготовкой к тому, чтобы с наступлением ночи отправиться в западном направлении. Этот птенец разом выпалил следующее: «Ах, милостивые государи! В ваших делах наметился весьма скверный оборот. Сюда из Камакуры прибыл Сабуро-доно с пятьюдесятью всадниками, чтобы схватить вас. Молитесь Будде, чтобы он даровал вам другое обличье, превратил вас в лисицу, барсука или змею. Владыке всей нашей Вселенной доступны любые чудеса». Сёдзи, полировавший свой меч, поднял голову. Глаза на мертвенно-бледном его лице блеснули, как два солнца. Не проронив ни слова, он вышел наружу и спрыгнул с перил на землю. Хёсукэ позвал его: «Сёдзи! Сёдзи! Ты испортишь все дело и напрасно подвергнешь Сёнина опасности». Но Сёдзи его не слушал. Ничего не оставалось делать, кроме как прихватить свое оружие и последовать за ним. Сабуро уже проезжал перед фасадом хондо, когда на его пути появился гигант с всклоченными волосами, напоминавшими гриву льва, и синим, трупного цвета от перенесенного отравления, лицом. «Ах ты, злодей! Вместо еды моему господину предложили отраву, и таким подлым способом вы попытались отправить его в мир иной. А своим ножом вы перерезали горло беззащитной женщине! Но Эмма-О в аду был непреклонен. Где голова Ёкоямы Сабуро? Возвращайтесь на Землю, ребята. Вот с этим в руках вы должны предстать перед судом. Требуется принести жертву к Желтому фонтану. Ваша банда еще не совсем в сборе. Так говорил наш Царь. Презренный, покажи свою голову!» Дзёа Сёнин пришел в ужас. Как предотвратить такую катастрофу? Он заговорил: «Какое видение явилось нашему взору! Прочь пошел, призрак! Наш Дзёа уже провел изгнание нечистой силы по полному чину. Твое присутствие на поверхности Земли никто больше терпеть не будет. Убирайся прочь!» И он говорил очень серьезно. Вот бы эти рото Огури находились в Тотоми или в Дэве, а то и где-нибудь, но не в Фудзисаве! Принесло же к нему этих безрассудных и опрометчивых людей! Обмануть Сабуро не получилось. Он горько рассмеялся. «Ах! Наш Сёнин оказался таким обходительным человеком! Однако серьезными вещами так не занимаются. Эти люди отрыто заявляют о своем присутствии. Схватите и свяжите их!»

Говорить все это было легко, да выполнить сложно. Сабуро высказывался храбро потому, что представители Огури находились между ним самим и воротами в высокой стене, огораживающей внутренний двор. Соотношение сил два к одному служило не в их пользу. Противники вытащили мечи. Священнослужители разбежались во все стороны. И тут же без промедления началось сражение. В бою против этих отборных самураев шансов на благоприятный исход у кэраи Ёкоямы оставалось немного. Притом что лица противника напоминали маски покойников, лишенных силы, их собственные устремления истощались страхом, напавшим на них после слов Сёдзи. Разве эти мужчины на самом деле не вернулись к жизни из потустороннего мира? Подавляющее их большинство в скором времени пало под меткими ударами врага. Только лишь двое из них сбежало в сторону Камакуры, воспользовавшись суматохой схватки. Хёсукэ и его сторонники уважительно отошли в сторону, чтобы состоялась дуэль между Икэно Сёдзи и Ёкоямой Ясухару. Размахивая своей алебардой, Ясухару поскакал на соперника, чтобы сразить его наповал. Сёдзи яростным рыком продемонстрировал свою радость от участия в сражении. «Ах! Отрава оказалась совсем не опасным оружием, другое дело сталь на поле брани. Но для труса смерть в бою слишком хороша». Он вложил свой меч обратно в ножны. Потом ловко уклонился от наскока всадника. Подхватив ближайший к нему надгробный камень, когда Сабуро снова повернулся к нему лицом, чтобы повторить атаку, Икэно Сёдзи бросил огромный камень в противника. Выставленное Сабуро оружие сломалось, как тростинка. Сбитый тяжелым камнем Сабуро грохнулся оземь, забрызгав все вокруг своей кровью и мозгами. Какое-то время конечности его еще шевелились, придавленные камнем. Но потом тело воина застыло.

Дзёа медленно вышел вперед. Перед ним распростерлись рото. Хёсукэ произнес: «Ваше преподобие, мы совершили поспешный и необдуманный поступок. Нам ничего иного не остается. Свяжите нас всех вместе и отправьте пленниками в Камакуру. Такой будет наша робкая просьба. Таким точно должно быть распоряжение нашего уважаемого господина. Прошу отдать такое распоряжение. Мы с радостью предоставим свои конечности для пут». Дзёа улыбнулся. «Вы вполне заслужили такого к вам отношения. Но вряд ли это помогло делу. Однако ваш Дзёа, и можете в это поверить, владеет большим числом приемов, чем их требуется усвоить. По правде сказать, вы располагаете страшной силой. Она проявляется на поле брани. Разумеется, ваш Дзёа замолвил слово, но другим и более честным способом. Но все-таки это дело требует срочного отступления. Надо бы воспользоваться прежней маскировкой. Двигаться придется по ночам, а днем предстоит отдыхать в лесу. Раз уж вы попросили у Дзёа приказа, считайте, что вы его получили». После его слов монахи принесли одежду белого, черного и серого цвета. Мощных богатырей войны переодели в платье постящихся юношей. На рослых мужчинах эта одежда выглядела коротковатой. Вместо поясов воинов повязали бесшовные оби (кушаки) священнослужителей, а под них заткнули по два нелепо смотрящихся меча. При виде такого наряда монахи и простые обыватели прыснули со смеху. Затем с глубокой признательностью рото Огури попрощались с Сёнином и монахами его храма Югёдера, после этого они вышли на дорогу, ведущую в западном направлении через перевалы Хаконэ в провинцию Микава. Что же касается тел Сабуро и его мертвых слуг, то Дзёа поступил очень просто. С наступлением ночи их отнесли прочь на некоторое расстояние к горам на дороге в Камакуру. Дзёа ничего не сказал, зато распространились слухи о том, что на Ёкояму напал принц Мотиудзи, все еще проводивший большую часть времени в военном лагере, так как его войско до сих пор не распустили. Этих ребят удалось переодеть до неузнаваемости. Те двое, что убежали в Камакуру, от ужаса буквально тронулись рассудком. Они рассказали небыль о схватке с привидениями, в которой применялось железо. Причем их появление решительно опровергли вальяжный настоятель с его монахами. Заподозрив в связи с грабителями, их самих подвергли допросу, причем разбираться в подробностях дознаватели не стали. Им все-таки пришлось дорого заплатить то ли за малодушие, то ли за преступление, но никто не пожалел их, и они понесли заслуженное наказание в связи с совершенными прегрешениями. Таким образом, они взяли на себя вину за все, что им вменили от однозначно доказанного зловония погребального костра в Югёдере до их собственных злодеяний. Они умерли на кресте, таким манером покончив с неопределенностью своего положения и страданиями.

Икэно Сёдзи убивает Ёкояму Сабуро

Тем временем рото Огури ушли по дороге на Микаву совсем недалеко. На вершине этого холма за пределами храма на обочине дороги, исполненный важности, восседал Митоно Катаро. Какое-то время они ждали его, а потом вернулись, чтобы выяснить причину задержки. Вежливо поприветствовав нашего каро, он заговорил: «С трепетом и почтением прошу соизволения передать вам смиренное прошение вашего Катаро своему господину с извинениями и просьбой предоставить ему отпуск. Ваш Катаро дальше не пойдет». – «Милостивый государь, почему вы выбрали такой вот способ? – задал вопрос Хёсукэ. – Трудности одного человека считаются трудностями всех окружающих его людей. Прошу вас поделиться с нами своими соображениями по поводу намеченных консультаций». Котаро ответил: «Я решил вернуться в Камакуру, чтобы лично поздравить братьев Томимаруя, Китидзи и Китиро. Награжденные золотом со стороны нашего господина, награжденные со стороны Ёкоямы, награжденные самим канрё, разумеется через его вельмож, совершенно определенно они числятся субъектами поздравительных обращений. Катаро собирается принять в этом участие. Нет! Его замысел заключается в том, чтобы принести их головы и привести за руку деву Тэрутэ в Микаву к своему господину». – «Разногласий по такому вопросу существовать не может, – сказал Хёсукэ. – Мы все должны заниматься этим делом. Оно представляется трудным для одного человека, но если мы все за него возьмемся, то сможем выполнить. А потом все вместе вернемся в Камакуру!» Так вот случилась первая остановка в путешествии на запад. Настроенные на успех, все поспешили продолжить путь в столицу.

На этот раз Хёсукэ вступил в город с другим, более смелым намерением. Ведь их теперь считали мертвыми, просто привидениями. Он двинулся прямо через Яманоути. Эти кварталы он выбрал из-за нескольких харчевен Окуры или Юки-но Сита, расположенных там достаточно далеко от квартала Кайдзодзи, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания, зато вполне близко, чтобы действовать стремительно и энергично. В темноте никто не обратил внимания на странность их одежд. Хёсукэ приблизился к месту, показавшемуся ему удачным для воплощения в жизнь его замысла, расположенному на Вакамия-Одзи. Участок земли с многочисленными постоялыми дворами и харчевнями, вклинившийся между и позади огромных ясики, вытянувшихся вдоль священной дороги к морю, выходил на широкую улицу. Здесь попался небольшой, но приличный постоялый двор под названием Судзукия, главной привлекательной чертой которого можно назвать явную праздность в это время владельца и его слуг, а также гарантию того, что их компания отвлечет на себя все внимание прислуги и работников кухни. На вопросы Хёсукэ тэйсю ответил так: «Прошу вас войти, милостивый государь. Так случилось, что ночь наступила тоскливая, а постояльцев совсем мало. Весь дом поступает в ваше распоряжение. Удостойте наше скромное пристанище честью вашего присутствия». Хёсукэ подал знак своим сопровождающим выйти из темноты и пройти внутрь. При виде нескончаемой группы мужчин, выходящих на свет, тэйсю и прислугу охватил ужас. Какие крупные парни! Какое на них необычное облачение! Выглядели они совсем как разбойники с большой дороги, замышляющие что-то худое. Приветствие «ирассяи» («просим входить») зазвучало с заиканием от страха. Хёсукэ сам без помощи хозяина проводил их в комнаты тыльной стороны дома. Здесь прибывший каро с серьезным видом обратился к этому испуганному человеку: «Ваш тэйсю встревожился совсем напрасно. Понятно, что он принял нас за разбойников с гор, замышляющих или исполнивших злое дело. Выбрось такое заблуждение из головы. Только что умер Никайдо-доно, и в Хокайдзи как раз проходит поминальная служба. Мы служим у Никайдо в качестве кэраи, поэтому прошлую ночь и день находились рядом с молящимися родственниками в смердящем зале храма. Из жалости кое-кто из сёкэ (младших жрецов) снабдил нас этими вот одеждами, чтобы прикрыть воинское платье и потихоньку выбраться с территории храма. После поминального поста мы прибыли сюда скрытно ото всех, чтобы утолить голод. С рассветом мы вернемся к молитве с новыми силами для такого представления». Хозяин постоялого двора распростерся перед гостем с извинениями и полным страха почтением. Хёсукэ остановил перечисление растущего числа блюд, которые должны были приготовить для него в этом удачном доме. «Приготовьте все лучшее, что дают это море и горы. Смотри! Вот тебе золото. Возьми его в качестве залога».

Потом, как рассказал сам Хёсукэ и уважаемый летописец, «боги счастья должны станцевать». Служанки, получившие задаток, приготовили все для пира. Хёсукэ говорил чистую правду, ведь он помнил предыдущий их строгий и постный стол в Фудзисаве. Все взялись за трапезу самым серьезным образом. Сёдзи наелся сам и накормил свою змею. Десять раз огромный казан величиной с тот, что был у владельца Бэнкэй в Косигоэ Мампукудзи, отправлялся к рисовому чану для заполнения. Слуги дома с ужасом взирали на все это, повар вспотел от старания досыта накормить десятерых свалившихся на его голову воинственных гостей постоялого двора. Все выглядело так, будто Ёсисада с его армией снова захватили их город. Наконец-то гости насытились. Тут к ним вышел тэйсю собственной персоной. Он сказал: «С трепетом и почтением, милостивый государь, сообщаю, что время позднее, огни прогорели. Если не поступит новых распоряжений, прошу разрешить прислуге отправиться на отдых». Хёсукэ ответил так: «Ничего больше не нужно, кроме горячей воды с каленым зерном (муги). Все могут идти отдыхать». Потом для всех постелили матрацы. Внесли хибати с тщательно вздутыми углями и парящим чайником. После этого тэйсю со своими слугами отвесил низкий поклон, и все удалились; в отдалении прозвучали приглушенные голоса, и вскоре наступила полная тишина.

Лица самураев стали серьезными. Хёсукэ изложил план действий. По соседству, почти вплотную с тыльной стороны Томимаруи и ясики – бэссо Ёкоямы Сёгэна находился небольшой амбар (коя), известный всем местным жителям, а также проходы между двумя домами. Хёсукэ приступил к инструктажу: «Сёдзи должен начать дело раньше остальных. Найди какой-нибудь вход в коя, собери хворост для костра и приготовься получить сигнал, чтобы запалить пожар. Сигнал подаст один из нас, или сигналом к самому действию послужит движение населения по соседству. Мы должны ворваться в сам дом с лицевой стороны, освободить ее светлость и перебить всех внутри, даже последнего котенка. Таким будет порядок наших действий. Прошу разрешения, милостивый государь, отправиться на выполнение данной миссии». Икэно Сёдзи собрался выступить с честным возражением и выполнить сформулированную задачу. С уважительным почтением он сказал: «Не соизволит ли уважаемый каро снизойти до того, чтобы в некоторой степени изменить свое распоряжение: разрешите кому-нибудь другому выполнить данную задачу вместо Сёдзи? Постоянная практика позволяет добиться совершенства и становится делом однообразным. В ясики Инамурагасаки это уже было: тот же Сёдзи поджег здание и приложил свой факел к шалашам рыбаков Гокуракудзимуры. В замке Огури именно Сёдзи с факелом в руке ворвался в лагерь врага; остальные вошли в него с обнаженными мечами. Теперь снова Сёдзи назначили на роль поджигателя. Прошу подумать над…» – «Всеми надежными рекомендациями по поводу выполнения задачи, когда не допускается ни малейшей оплошности, – заключил его речь Хёсукэ. – Если распоряжения поступают от каро, то значит, что они поступили от нашего господина. Прошу, милостивый государь, именно так к ним относиться. По правде говоря, никому другому такую важную роль в нашем деле поручить нельзя. При Инамурагасаки всем стало понятно, что Сёдзи-доно владеет искусством применения факела и меча с одинаковой ловкостью. В Огури-дзё выдумка по поводу шаров, занесенных назад во дворец вашей уважаемой личностью, приравнивается к подвигу всей остальной нашей компании. При такого рода поддержке Хёсукэ чувствует свою уверенность в успехе своего предприятия. Поверьте: Хёсукэ обязательно найдет занятие для своего меча, точно так же как и факела. Тем самым можно будет обеспечить отход с освобожденной ее светлостью». Так завершилось небольшое согласование мнений руководства и подчиненных.

В нише находилась доска для игры в го. Сёдзи вошел в эту нишу. Там стоял ящик с двухцветными камнями для игры в го. Он с нежным чувством потрогал их. «Го-иси (камни) из города Сингу. Для тэйсю считается большим позором, если он утратит одно из таких украшений, мягких, как руки женщины». Он тщательно собрал их все в кучку. Потом этот ящик слегка наполнили пеплом. Внутрь положили настоящий уголь, подобранный на хибати. Сёдзи аккуратно поместил эту коробку под свою одежду. Сдвинув амадо в сторону, он вышел в сад постоялого двора. Минутой позже перешел в темную аллею, чтобы снова отправиться к долине Кайдзодзи. Обойдя Томимарую с тыльной стороны, он в скором времени оказался перед коя. Овин стоял закрытым на засов и навесной замок. Сёдзи осмотрел крепление воротных запоров. Отойдя к расположенному рядом икэ (пруду), он намочил в его воде свой хатимаки (головную повязку). Вернувшись к воротам, намотал его вокруг запора и стал скручивать с характерным звуком – гири, гири, гири, гири, гири. Через мгновение замок с затвором оказались у него в руках. Сёдзи проскользнул внутрь амбара. Можно сказать, что Китидзи с Китиро предвидели такое задание и собрали здесь все самое необходимое для его выполнения. Этот коя служил складским помещением для всевозможных старых рисовых мешков, соломенной упаковки для древесного угля, высушенных и отслуживших свое бамбуковых столбов, а также прочего горючего хлама. Эти толковые братья умели увидеть собственную выгоду в любом деле, и удача сама шла им в руки. От служанки, вошедшей в ворота до мешка с древесным углем, достойного того, чтобы занять свое место на горе мусора с тыльной стороны, все это не стоило монетки мон (разменный фартинг). Чтобы придать себе уверенности, Китиро посмеялся над всеми этими уловками. Он отличался молодостью и свободой мышления. Однако особого выбора не оставалось. Оба не только успешно меняли дочерей земледельцев на золото, но и самих земледельцев на медь. Точно такой же деловитый человек Сёдзи сразу же приступил к своему делу. Он быстро сложил небольшой костер. Тут для воспламенения пригодился находившийся под рукой древесный уголь. После этого он присел на корточки наподобие буддийского божества по имени Фудо Сама, вглядываясь в темноту с мечом на коленях вместо того, чтобы держать его лезвием вверх. В этой позе он ждал сигнала к действию.

Когда храмовые колокола пробили первую вахту после полуночи, то есть час быка (1:00–3:00 пополуночи), Хёсукэ со своими единомышленниками практически повторили путь Икэно Сёдзи. Весь город стоял погруженный в сон, и только бесшумные фигуры проследовали по дороге от Дзюфукудзи, ведущей в квартал Кайдзодзи. Они прекрасно знали, что им предстоит встретить на своем пути. Томимарую, как и другие такие места, покрывали темнота и тишина. Бодрствующими или почти бодрствующими могли оставаться разве что двое часовых у входа, охранявших дом от воров и пожара. Хёсукэ подошел к двери развеселого постоялого двора и постучал. В ответ послышался раздраженный голос: «Кто там? Ты что, такой непонятливый и не знаешь, что все в этом доме закрыто? Сюда пустят только днем. Прошу вернуться сюда в рабочее время». Хёсукэ предложил свое объяснение происходящего: «Послушай, случай у нас исключительный. В этот день наш господин Ёкояма Сабуро навестил Фудзисава-Югёдзи и поэтому возвращается поздно. А здесь он собирается отдохнуть. Немедленно откройте. И приготовьте что-нибудь перекусить. Исполнители всех остальных распоряжений его светлости должны подождать до его утреннего приезда. Промедление сыграет не в вашу пользу». Хёсукэ говорил очень убедительно, так как с ними находилась голова Сабуро. Имя Ёкоямы в Томимаруе обладало мистической властью. Бывшие кэраи славного Таро Ясухидэ в лице братьев в любой час суток готовы были выполнить его распоряжения. Кроме того, разве не дело Каору последнее время волновало их господ? Что готовится предпринять Ёкояма-доно в свете этого дела? Не откажет ли он в своем расположении и поддержке? Проще говоря, не стоило раздражать ни его, ни его людей. Поэтому следовало демонстрировать энергичную покорность. Один из заспанных сторожей медленно сдвинул запоры и распахнул тяжелую дверь. Как только он это сделал, Хёсукэ выхватил свой меч и нанес им удар снизу вверх. «Ацу!» – только и успел выдохнуть несчастный часовой. Он упал, разрезанный пополам от ребер до шеи. Его напарник бросился было бежать, но сделал только первый шаг, и его сразил Дайхатиро. Братья Танабэ взяли под охрану парадный вход, а Катаока – черный выход. Остальные пять самураев бросились в дом, рубя мечами всех на своем пути. Кто-то пал замертво, едва проснувшись. Кто-то пытался бежать, но все равно погиб от мечей братьев Танабэ и Катаока. Китиро слышал топот ног, а также крики о помощи и предсмертные вопли. «Негодяи водных пузырей!» – подумал он. Возможно, эти люди принадлежали к подлому сословию слуг – асигару, резвых на ногу и склонных к грабежам. Он подхватил дубовую статуэтку, стоявшую рядом с его кроватью, и практически голым выскочил в коридор. Здесь он лицом к лицу столкнулся с Мито-но Котаро. Китиро уставился на него как на привидение. Этот кэраи Огури не стал попусту тратить слова: удар мечом, и рука, выставленная для защиты, отлетела прочь. Потом и голова покинула тело. Так закончил свой земной путь этот никчемный человечишка. Его кровь хлынула на нарядные панели, окрасила татами, мягкие и белые, как тончайшая хлопковая вата. Котаро уделил своей жертве совсем немного внимания, только убедился в его личности. Потом он стал проверять все комнаты в поисках ее светлости, а также новых жертв. Тем же самым занимались все остальные самураи.

Тем временем Сёдзи по-детски сосал большие пальцы, проявляя максимальное терпение. «А ведь го-каро на самом деле не совсем рациональный человек. Правду говорят, что от мудрецов добра не жди. Игра с огнем – дело скучное. Пусть Хёсукэ-доно просто выдал бы Сёдзи справку о долготерпении, чтобы тот почтительно предъявил ее своему господину. Он обещает, что для меча найдется применение. А тот без дела ржавеет в ножнах. Ах! Наши рото приступили к выполнению задания». Сёдзи поднялся и в темноте подкрался вплотную к воротам коя. Как раз в этот момент прибежал полураздетый человек, явно искавший пути спасения через сад. Когда он пробегал мимо коя, ноги его запнулись о шест. В то же мгновение на него насел Сёдзи. Вставая, он потянул своего пленника на ноги. На лице Сёдзи отобразилась нескрываемая и жестокая радость. Китидзи, тяжело дышавший от изнеможения и ужаса, смотрел на пленившего его человека с тоскливым выражением уже мертвенно-бледного лица. «Идза! Обещания го-каро сбываются. Ох ты, ничтожный паршивый мерзавец! Однако богиня удачи Бэнтэн Сама способна помочь в любом деле. Пришел твой черед. Как следует поступить с таким негодяем? Обычной смерти он не достоин. Разумеется, ты должен получить по заслугам». Он замолчал, как будто в ожидании ответа испуганного Китидзи. Тот просто закатил глаза и издал булькающий звук. Сёдзи удержал его на ногах, левой рукой сжимая горло. Потом вынул свой меч. Лезвием коснулся плута тут и там. «Вот уши: ими он слушал рекомендации Сабуро-доно. А почему не истины Эмма-О? Этими губами он лгал нашему уважаемому господину; как он мог лукавить перед царем мертвых! Этот нос до сих пор наполнен кровавым запахом (ти-но каору); быть может, пусть теперь понюхает кровь Китидзи? Этими руками он приносил чашки с отравой; теперь они никуда не годятся из-за того, что трясутся. Эти глаза без остальных органов теперь тебе незачем! Какое забавное лицо! Без глаз, без носа, без челюстей, и тело без рук, без всего остального! Решено! Сёдзи не будет пачкать свой меч о такого вот мерзавца». Хватка на горле усилилась, глаза и язык Китидзи полезли наружу в ужасе. Пальцы Сёдзи сомкнулись. Последним решительным движением он сломал шею гнусному созданию и отбросил его труп на землю.

Предание Томимаруи огню

Как только он это сделал, до его чутких ноздрей долетел запах дыма, а зоркие глаза заметили отблески пламени. Взглянув вверх, он тут же осознал, что случилось. Пока он общался с Китидзи, принесенное им пламя вырвалось из плена. Пламя охватило весь коя. Как вспышки молнии пламя вырывалось из-под соломенного конька просторного строения. Сквозь горящую крышу пробивались вверх густые клубы дыма. Яркий всполох света ударил в самое небо. На его плечо легла чья-то рука. Над ухом прозвучал несколько раздраженный голос Хёсукэ: «Разве Сёдзи-доно не мог подождать условного сигнала?» – «Искренне приношу свои извинения за такой результат, – отвечал Сёдзи, – но вмешался вот этот приятель, и за разговором с ним я упустил контроль над пламенем. Прошу принять мои оправдания, милостивый государь». – «Что сделано, то сделано», – успокоил его Хёсукэ. Они с рото осмотрели тело содержателя постоялого двора. «Сёдзи-доно обошелся без меча. Достойный способ уничтожения такого негодяя. У нас напряженная работа, и особого выбора она не предусматривает. Никто не избежал смерти. Но что делать? Ее светлости нигде отыскать не получилось. Местное население проснулось, и квартал кишит народом. Смотри! На ясики Ёкоямы подняли тревогу». Так оно и было. Теперь громко звонили в храмовые и пожарные колокола. Пламя объяло Томимарую и вырывалось языками через крыши соседних строений. Кэраи и слуги Ёкоямы в замешательстве сбегались, чтобы отстоять свое бэссо. Отойдя на склон горы, рото Огури наблюдали за плодами дел своих. Переменчивый ветер, дувший в лабиринте сходящихся долин, гнал языки пламени и дым сначала в одну сторону, а потом в противоположную. С удовлетворением они отметили безнадежность попытки прекратить распространение пожара и спасти бэссо. Потом решив, что им остается только сожалеть о неполном выполнении своей задачи и необходимости доложить своему господину об этом, прихватив голову Ёкоямы Сабуро, они поки нули Камакуру. На этот раз чтобы со всех ног поспешить в Яхаги на территории провинции Микава.

Часть третья

Злоключения Тэрутэ и Сукэсигэ

Брахман! Зачем ты задаешь вопросы предмету, лишенному сознания?

Ведь в сегодняшнем его состоянии он не может тебя услышать!

Сущий, умный и полный сил,

Что заставляет тебя разговаривать с этим бесчувственным предметом?

Ведь это – дерево Паласа?

Сама Плоть —

Покрытое липкой кожей, нечистое и скверное создание,

Снабженное девятью отверстиями оно сочится как язва.

(Наш Будда) Вопросы и головоломки Царя Милинды

Глава 13

Дева милосердия

Дзёа Сёнин располагал вполне объективной информацией о судьбе девы Тэрутэ. Негодяи из клана Ёкояма во время схватки обнаружили известных нам женщин в гроте Бэнтэн у Дзэни-араи-идо. По приказу Ёкоямы Сабуро несчастную Таматэ сразу же наказали смертью. Двух женщин помоложе увели вниз, в Сасукэгаяцу, и там препроводили обратно в бэссо, где им предстояло дожидаться решения Сёгэна. Сабуро позаботился о том, чтобы снова не потерять их по вине Китидзи и Китиро. Таким образом Тэрутэ и Каору оказались в палатах, выход из которых существовал только через дверь или крышу. Главное решение касалось судьбы Тэрутэ. На исходе второго дня плена ее вызвали к Сёгэну и холодно сообщили о завершении земного пути Сукэсигэ, умершего после отравления. На следующий день по согласию или насильно ее собирались выдать замуж за Таро Ясукуни. Никакие возражения не принимались в расчет. Полную решимости отказаться от уготованной ей судьбы Тэрутэ вернули в заточение к своей подруге по несчастью. Каору оставили в качестве трофея Сабуро Ясухару, готовившему ей погибель. Поскольку этот герой отправился по своим делам в Фудзисаву, наша парочка в лице девы и танцовщицы снова оказалась вместе.

В эту ночь Тэрутэ не сомкнула глаз. С болью в душе она наблюдала метания измотанной и покрытой синяками Каору, с которой обращались очень грубо. Среди ночи она уловила звуки странного движения в их доме. Сквозь щели закрытых амадо из комнат пробивался яркий свет. Что там происходит? Она подошла к сёдзи, раздвинула их в стороны и попыталась хоть что-то выяснить у кэраи, стоявшего на часах. Того на месте не оказалось. Зато в ее комнату хлынуло облако густого дыма. И тут же она услышала крики, доносившиеся со всех сторон. Теперь, когда стража разбежалась, Тэрутэ осмелилась отодвинуть амадо. Их Гонгэндо, как его называли в насмешку, стоял объятый пламенем. К этому моменту Каору тоже проснулась и присоединилась к госпоже. Танцовщица проявила большую ловкость. Через мгновение она вышла наружу на крышу. Взяв Тэрутэ за руку, она повела ее как можно дальше от стремительно подступающих языков пламени. Внимания на побег двух невольниц обратили совсем немногие. Большинство следовали их примеру. Нет! Добрые руки помогли им спуститься по многочисленным лестницам, по которым карабкались вверх те, кто вступил в схватку с пожаром. Не выпуская руки ее светлости, Каору потянула ее к собравшейся толпе зевак. Женщины, в спешке накинувшие свои праздничные платья, разбегались в разные стороны. Девушки, никем не замеченные, выскочили на пешую тропу, ведущую мимо тюремной пещеры Кагэкиё. Здесь Каору свернула с дороги на Кайдзодзи и поспешила с Тэрутэ по тропинке, ведущей к монастырю Энгакудзи в городе Яманоути. На вершине холма девушки обернулись на пройденный путь. Все небо полыхало огнем пожарища. Пламя уже полностью объяло квартал Кайдзоку. Пожар распространялся вверх по обеим долинам. Посередине, освещенное как днем, виднелось захоронение несчастного рото Ёритомо по имени Кагэкиё. Его каменные арки как будто иронически посмеивались над жертвами пожара. Кайдзодзи нуждался в лечении водой не меньше самого Кагэкиё.[48]

Девушкам очень везло. Во время своего побега они повернули назад в Кэнтёдзи и вскарабкались с противоположной стороны алтаря Ханзобо на территорию к северу от Окурагаяцу. Не знавшие сложностей проходов в этих горах, они в скором времени сбились с пути. Наступил день, и они по очереди искали путь и отдыхали, выходили на какие-то мелкие фермы и сразу сбивались с пути снова. Вымотанные такими непривычными для них нагрузками, около полуночи они вышли через лес на более или менее широкую дорогу. В обе стороны она круто шла вниз через прорубленные человеком скалы. Прямо навстречу им как раз шла пожилая женщина. «Ах! Какие красивые девушки! Почтенные дамы, вы выглядите очень усталыми. По всему видно, что вы решились на побег от пожара в Кайдзодзи. Входите внутрь, для меня большая честь оказать вам услугу, в которой вы обе, без сомнения, нуждаетесь». Эта женщина говорила со всей доброжелательностью. Каору ответила ей так: «На самом деле вашей светлости отдохнуть совсем не помешает. Без этого нам дальше не уйти, и к тому же мы сможем узнать кое-что о пожаре, а также что вообще происходит. – Повернувшись к женщине, она продолжила: – Большое спасибо за пристанище, любезно предложенное вами. И кстати, как называется эта местность?» Пожилая дама сказала: «Оно известно как Асахина киридоси (дорога, проложенная Асахиной).[49] На протяжении многих лет мы обслуживаем путников; в основном купцы, и такая красавица появилась у нас впервые. Все – муж, сын, дочь в его свите – оставили свою оба (тетушку), чтобы заняться домом; и тут в Гонгэндо случился этот пожар. Прошу вас войти внутрь». Она принесла горячей воды, чтобы помыть им ноги, и сама вытерла их насухо. Девушек провели в небольшую, но чисто убранную комнату в тыльной части дома, выходящую окнами на возвышающиеся скалы и резко идущую под уклон дорогу внизу. Потом хозяйка оставила их, чтобы приготовить угощение.

После трапезы Тэрутэ с Каору сморил сон. Проснулись они далеко после полудня. Раздавались какие-то голоса. Лавку снаружи наполняла шумная возбужденная толпа народа, обсуждавшего события прошедшей ночи и дня. О причинах пожара делали самые разнообразные предположения. Кто-то рассказывал, будто пьяный гость в Томимаруе опрокинул лампу. Еще один мужчина называл причиной месть оскорбленного работника кухни. Третий говорил так: «Кикё-сан говорит дело, но пожар возник по причине, которая выглядит гораздо правдоподобнее. Говорят, что пожар устроили привидения». В толпе послышались громкие возгласы недоверия. «Да, именно привидения. Всем известно, что совсем недавно Сабуро-доно отравил Огури. Теперь же в Камакуре явились господин со своими самураями, чтобы отомстить старому вельможе Мицусигэ за Иссики-доно, который оклеветал его перед принцем Мотиудзи. Притом что кэраи Сабуро повинились в убийстве горными разбойниками их господина на пути из Фудзисавы, многие верят в их первоначальную легенду о привидениях рото Огури. И поэтому они называют причиной пожара в Томимаруе кровную месть». Кто-то добавил: «По правде говоря, эти самураи из Камакуры считаются страшными людьми, ведь только духи могут устроить такой переполох». Свое слово сказали и маловеры. Спор казался бесконечным. Потом на гору с одышкой взобрался мужчина среднего возраста, с руками синими от долгого обращения с красильной баркой. «Ах! Обасан (бабушка)! Мои никчемный сын и ваша почтенная дочка разве еще не вернулись?» Получив отрицательный ответ пожилой женщины, он продолжил свою речь: «Что за ночь! Проработав с моим сыном Томоиэ весь день в полную силу у лоханей, мы готовились как следует отдохнуть. Однако всю ночь пришлось таскать пожитки подальше от Огигаяцу на склон горы в Сасукэ. Ведь никто же не знал, где остановится этот пожар. Всем известно о том, что обасан нашего дома женщина совсем беспомощная, зато очень жадная. Мне досталось тащить на плечах ее саму с денежным ящиком. Признаюсь, тяжелыми оказались оба этих предмета! С такой тяжелой поклажей нам не повезло встретить процессию господина Иссики Наоканэ. Я простер в приветствии свое ничтожество, а обасан носом и своим ящиком полетела в ближайшую сточную канаву. Только потому, что они спешили и развеселились, ее не зарубил буси, так как один из них очень разозлился и совсем было собрался это сделать. На наше счастье, он не заметил денежного ящика нашей бабушки. Они же рассказали ужасную легенду о городе Камакуре. Получается так, что сёгун Иссики подвергся нападению на мосту Саикё со стороны привидений рото Огури и что его светлость лишился головы. Была ли это шутка, или все сказано всерьез, только на самом деле норимон (паланкин) пронесли в большой спешке».[50]

При таком подтверждении фактами из его рассказа все слухи выглядели как-то достовернее, и рассказчик удовлетворенно улыбнулся. Таким манером всем придирам заткнули рот. Спокойствия, однако, в толпе не наступало. Болтовня и шутки прекратились. Люди постепенно выясняли все, что им требовалось, и расходились. Каору сказала Тэрутэ: «Незавидная доля выпала вашей светлости. Сомнению не подлежит то, что именно рото Огури совершили ночное нападение на Томимарую в поисках вашей светлости и заслуженного возмездия врагу. И что же теперь прикажете делать?» Тэрутэ погрузилась в раздумья. Потом ответила так: «Я слышала, как мой господин рассказывал о том, что рядом с Муцуурой у Нодзимы жил один рото Огури по имени Мито-но Тамэхира. У брата этого человека по имени Косукэ Тамэкуни служил каро дома Сатакэ. Если бы удалось его отыскать, у него, без всякого сомнения, можно было бы разузнать о судьбе моего господина, и все встало бы на свои места. Давай разузнаем дорогу на Муцууру». Обратившись к достойной даме, они собирались оплатить угощение и узнать направление движения. Направление эта пожилая женщина сразу же указала. «Уже поздновато, но если чуть-чуть поторопиться, то можно до наступления ночи добраться до Нодзиму. Что же касается скромного угощения, я прошу вас принять его бесплатно. Благоприятная рекомендация со стороны таких уважаемых сударынь своим гостям послужит достойной платой за мои старания. Мне кажется, что вы скоро вернетесь к нам в Гонгэндо». Она решительно отказалась от каких-либо денег. Выслушав эти несколько сомнительные любезности, смысл которых Каору поняла лучше, чем Тэрутэ, наши девушки покинули гостеприимный дом и стали спускаться по перевалу в направлении города Канадзава.

Теперь, если верить летописцу, сложнейшей задачей для Тэрутэ и Каору было замедление темпов движения до берега Юигахамэ и сбор мелких морских ракушек, чем сегодня занимаются очень многие японские женщины. Или еще измерение шагами сада, полированных рока на бэссо или во дворце наслаждений. Ночной пеший переход для них показался отнимающим все силы. Путь им дался с большим трудом. Наступила глубокая ночь, когда они, едва держась на ногах, пересекли поле и вошли в деревеньку рыбаков под названием Нодзима. Пока они стояли в нерешительности, размышляя, что предпринять дальше, к ним подошла женщина. Она несколько минут пристально осматривала их с головы до ног. Потом сказала: «Я вижу, что вы, благородные женщины, у нас впервые. Понятно, что вам удалось спастись от пожара в Кайдзодзи. В нашей рыбацкой деревне подходящего места для таких гостей не найти. У меня здесь на переправе стоит утлая лодка. Мой дом находится на противоположном берегу. В свое время он служил постоялым двором, а сейчас превратился в убогое место случайного посещения торговцами косметическими пастами, рисовой пудрой, расческами и прочими предметами гигиены; а также купцами, торгующими корзинами, сетками для мисо и прочими незатейливыми товарами. Отдыхать там вам будет гораздо уютнее. Прошу оказать честь моему скромному дому». Тэрутэ не понравилось, как смотрела эта женщина. Взгляд ее глубоко посаженных глаз отличался жестокостью. Рано поседевшие волосы окаймляли грубое лицо еще молодой и бодрой женщины. Тем не менее что еще было делать среди темных домов этой дикой прибрежной деревни? Согласные на все девушки взошли на борт предложенной им лодки. Женщина веслом решительно оттолкнулась от берега. Плененные красотой представшей перед ними картины с черным рисунком гор на фоне более светлого неба, усеянного звездами, мерцающей водой, морем вдалеке с островами, освещенными луной, как раз встающей над горизонтом, они обращали мало внимания на орудовавшую веслом женщину. Через десять минут они причалили к противоположному берегу бухты. Они вошли в дом, и их провели в предназначенную для них комнату. Низко поклонившись, женщина произнесла: «Дом у меня убогий, но при наличии денег все можно купить, в том числе сакэ или рыбу. Покорнейше жду ваших распоряжений». Девушкам хотелось только одного – отдохнуть с дороги. Однако ради благополучия этого дома они заказали рыбу и амадзакэ (сладкое легкое вино). Чтобы оплатить угощение, Каору неосторожно достала небольшой мешочек с китайскими монетами, имевшими хождение в то время. При виде денег женщина моргнула с заметным исступлением. Ее пальцы непроизвольно дернулись. Она жадно схватила монету, предложенную в качестве оплаты за покупку. «Ах! Ваша трапеза будет достойной ее участников. Вы попали в бедную рыбацкую деревню, но омары и бычки в ней найдутся. Пусть вам не покажется это похвальбой, но приготовят их в достойном представителей великого клана виде». Выйдя наружу, она позвала своего сына – симпатичного живого паренька лет двенадцати. «Иди в дом и развлеки наших важных гостей. Рот не разевай и следи за ними как следует». С этими словами она со всех ног поспешила по делам.

Раздобыть обещанное продовольствие, однако, оказалось делом очень непростым. Неподалеку от храма Кинрюдзи с его огромным камнем, на котором спустился Мёдзин из Мисимы, она постучала в дверь дома. К ней вышел мужчина. «Гэнтаро-сан, ваш уважаемый хозяин Котака дома?» – «Ах! К нам пришла мать Муцууры почтенная Фудзинами-сан. К великому сожалению, Котакэ-сан пришлось отлучиться на пожар в Гонгэндо. Уже поздно, но он еще не вернулся. Прошу вас немного подождать». Фудзинами ответила отказом: «Не могу. Дело не терпит отлагательства». – «Прискорбно! – сказал Гэнтаро. – Мне, Гэнтаро, переданы полномочия хозяина во время его отлучек. Изложите мне суть вашего дела». Фудзинами криво усмехнулась. Гораздо удобнее было обсудить ее проблему с Гэнтаро, чем с Котакой-сан. Последнего считали человеком жадным и прижимистым, когда речь заходила о ссудах земледельцам. При любом раскладе деньги или все, что сулило деньги, его живо интересовало. На этот раз она решила соблазнить его размером предполагаемой взятки. Она сказала: «Честно говоря, мзда сама просится в руки, просто манна небесная.[51] В мой дом попросились две девушки небывалой красоты. Все говорит о том, что они спаслись от пожара на постоялом дворе Кайдзодзи в Камакуре. Они направляются в Юки, но можно вернуть девушек их владельцам. Прошу вас мне щедро за них заплатить». Гэнтаро наморщил нос: «Паршивое предприятие, Фудзинами-сан. А что скажет хозяин? Купить что-то в данном случае – означает продать этот товар где-то еще и надуть самих владельцев. Продажа девушек относится к категории сделок, от соизволения на которую он воздержался бы. Да и деньги на его нужды потребуются. Как вы утверждаете, возвращение этих беглянок на их место представляется поступком благородным. На двести гуанов можно вполне сговориться». Фудзинами вскрикнула. Ее возмущению не было предела. «По двести гуанов за каждую. Обе они милые, причем одна из них непревзойденная красавица». Голос Гэнтаро звучал холодно: «Разговор об этом деле ведется только из уважения к Фудзинами-сан. Но даже при этом его следует как-то иначе преподнести в докладе хозяину. Соглашаться или нет – ваше дело; или идите торговаться куда-то еще». Такой вариант Фудзинами никак не подходил. У нее не оставалось ни времени, ни другого покупателя. Сделку пришлось заключить. Ее совсем не устраивало то, что она открыла Гэнтаро глаза на характер его торга, ведь искренне считала речь о Котаке-сан примитивным лицемерным намеком. Каким вздором выглядит его лицемерие по поводу судьбы девушки в этой рыбацкой деревне! Таким образом, они договорились о том, что перед второй сменой часовых (в три часа ночи) Гэнтаро должен ждать у Сэто-баси со своей лодкой. Он добавил такое пояснение: «Дело не в том, чтобы сообщить обо всем данна. Он должен раздобыть деньги и представить все обстоятельства после дела в наилучшем виде. Вот так. Что же касается девушек, то их следует как можно быстрее вывести из Камакуры и самого района. Гэнтаро готов организовать эту часть предприятия». На том они расстались.

Теперь судьбой Тэрутэ или Каору занялась почтенная Фудзинами, не говоря уже о Юки. И она собиралась обратить особое внимание на бегство двух дзёро из Гонгэндо, а также прекратить все угрызения совести Котаки и, вероятно, Гэнтаро. О последнем, однако, она знала слишком много, чтобы на него рассчитывать. Завершив покупки, она отправилась назад к гостям, прокручивая в уме различные спо собы захвата без промедления всего золота, принесенного с собой Каору. Теперь обратимся к источнику такого заметного богатства нашей танцовщицы. Жил некий престарелый деятель из клана Хамагури, служивший в должности банто, или приказчика у купца, специализирующегося на сбыте шелка в Камакуре, а также в банке, если уж речь идет о текущих средствах. Так сложилось, что перед отправкой в путешествие по удаленным деревушкам и городкам провинции Мусаси, где он скупал у земледельцев тканый шелк, он ради развлечения посещал квартал Кайдзодзи. Там он проводил время в состоянии своего рода нирваны и поклонения богу вина. В такие дни бессознательного существования он вверял свои ценности трезвой заботе Каору, и она всегда добросовестно оправдывала его доверие. К несчастью для него, он ничего не знал ни о коварных замыслах Ёкоямы с Томимаруей, ни о готовящейся мести рото Огури. Ему не повезло в том, что его загул совпал по времени с этими событиями. Непреложным оставался один только факт: Хамагури-сан оправдывал свое имя и отличался неразговорчивостью, поэтому ни разу не появился снова в лавке братьев Иккё. Состояние его нирваны переходило из фазы опьянения в стадию встречи с вечностью, поэтому владелец торгового дома, выяснив происхождение гостя, только пожимал плечами, находил двести рё[52] в виде золотого песка с наплавленной позолотой Томимаруи и вносил их на счет прибыли и убытка. Как раз это золото и взволновало корыстолюбивую Фудзинами. Она подумала так: «Надо бы заручиться чьей-то помощью. Девушку следует убить. Гэнтаро-сан вполне может справиться со второй. Ах! Тода с Тэннин-мару (судно «Ангел») должен мне помочь. Он возьмется за избавление от тела, и никто с такой задачей лучше его не справится».

Тем временем в покинутой усадьбе происходили события, заслуживающие внимания нашего любезного читателя. Выполняя указание своей матери, мальчик вошел в меблированную комнату наших дам. Он приветствовал гостей, распростершись перед ними. Заговорила Тэрутэ: «Как раз его-то можно обо всем расспросить. Какой чудесный мальчик! Он вызывает искреннее расположение к себе. Соизвольте рассказать мне, юный хозяин, живет ли здесь поблизости мужчина по имени Кодзиро Тамэхира? Возможно, он проживает под другим именем. Как рото Огури, он должен скрываться от врагов». После такого неразумного замечания Каору испытала страх, а мальчик немало удивился. Он коснулся рукава Тэрутэ. «Рото Огури? С чего это, нэсан, вы заговорили о рото Огури? Ах! У вас за левым ухом я вижу маленькую родинку. И вы очень красивая женщина. Моя мама часто говорила о жене Кодзиро Сукэсигэ по имени Тэрутэ-химэ из клана Сатакэ. У нее тоже видели родинку за правым ухом. Так вы же на самом деле та Тэрутэ! – Он радостно захлопал в ладоши. Потом сказал испуганным женщинам: – Не надо бояться. Я нежно люблю своего старшего брата Кодзиро. Меня зовут Мантё, и я прихожусь сыном Фудзинами. Ах! Нэсан, сама судьба привела вас к нам сюда. – Тут он нахмурил брови: – Постойте! Ваш Мантё не совсем уверен в своих выводах. Моя мама говорила обо всем этом много раз, но всегда в недобром тоне. Прошу пока что ничего не говорить: дайте ей время на то, чтобы разобраться со своими чувствами. И не раскрывать своего происхождения». Пока он говорил, раздвинулись сёдзи, и появилась Фудзинами. Окончания беседы, проходившей вполголоса, она разобрать не смогла. Зато ее начало она расслышала прекрасно. «Так оказывается, к нам в гости пожаловала ненавистная жена Сукэсигэ! Она попала в руки Фудзинами! Продать ее Гэнтаро? Никогда! Ее уделом должна стать смерть. Месть для меня, двойная оплата золотом для Тоды. Гэнтаро может просвистать такие условия. Он примет любое оправдание. Цвет волос изменился (лошадь другой масти). Никто, кроме Фудзинами, не будет шарить рукой у нее за пазухой. Теперь разыграем полную неосведомленность». Она вошла в комнату, объявила о том, что вечерняя трапеза подана, потом поспешно ушла, будто ее ждали неотложные дела. Мантё с ребяческим восторгом и увлечением выступил в роли полового постоялого двора. Фудзинами оставалась снаружи, стараясь подслушать любые обрывки беседы, но ничего нового не узнала. Когда с трапезой было покончено, она снова вошла в комнату, чтобы предложить гостям отдых. Измотанные и ждущие информации от Мантё, девушки без малейших возражений приняли такое предложение. И в скором времени госпожа и служанка погрузились в сон, сопровождавшийся тревожными видениями.

Фудзинами, как и многие матери, думала, будто она хорошо понимает своего сына. Но знала о нем очень мало. Его замкнутость воспитывалась под влиянием ее проницательности, ведь она не позаботилась о том, чтобы предупредить его по поводу личности гостей. Она отправила его спать в мастерской, дождалась его ровного дыхания и решила, что наступило время заняться делом. Тода с Тэннин-мару долго ждать себя не заставил и в скором времени явился. Он выглядел массивным неуклюжим человеком. Закутанный в толстое кимоно для зимы, делающее еще толще его конечности, он напоминал Нё, того самого Нё из Сугимото Каннон-до или Катоку-Ин, особенно ужасного и будто бы оспустившегося до уровня рыбака. Фудзинами заявила напрямик: «Наша цель изменилась». Тода спал с лица, взгляд его стал сердитым. Женщина рассмеялась: «У Тоды случилось раздвоение личности; то же самое можно сказать о нашей задаче. Так случилось, что эта девка приходится женой Огури Сукэсигэ, тому самому, которого так ненавидит Фудзинами. Она тоже должна умереть, но от моей руки. Тоде поручается избавиться от их тел. Золото поделим между нами двоими». – «Говори, что надо делать, – ответил мужчина, – таскать тяжести или нанести смертельный удар». Он вытянул руку, похожую на молот. Фудзинами возразила: «Нет, я собираюсь совершить убийство своими руками. Жди здесь. Фудзинами сообщит о завершении задуманного дела. Сначала пусть они крепко заснут. Пусть в Каннон-до Муцуура пробьют первый час ночи. Вот тебе сакэ. Угощайся». Прихватив с собой кухонный нож (дэба-ботё), она вышла из комнаты. Точильный камень запел: вжик, вжик, вжик.

Демон золота и ненависти

Мантё не спал и выслушал весь этот ужасный разговор. «Какое страшное преступление они готовят! Нэсан суждено погибнуть. А ведь она приходится женой моему старшему брату! А Мантё тоже числится его вассалом, обязанным пожертвовать собой ради благополучия сюзерена». Выскользнув из своего укрытия, он прокрался в коридор и направился к комнате Тэрутэ. В спешке он растолкал спящих девушек: сначала Тэрутэ, потом Каору. «Почтенные дамы, вам надо уходить. Мантё приходится вести себя неподобающим сыну образом, но мне стало известно о заговоре по лишению вас жизни. Одну убьют, чтобы завладеть ее золотом, а вторую из ненависти. Моя мать узнала вас и собирается убить. Тода с судна «Ангел» должен выбросить ваши тела в море на корм омарам. Поторопитесь уйти и ищите Сэто-баси. Здесь поверните налево и отправляйтесь к горам, расположенным неподалеку. Правый путь вдоль долины ведет к Нодзиме. Оставаясь в этом углу, вы обязательно погибнете, и никто вам не поможет, так как все обстоятельства складываются в пользу Тоды и моей матери. Не забудьте повернуть налево». Рассказав все, он задвинул амадо и крепко толкнул девушек на освещенную луной дорогу. Послушав топот их ног, мальчик удовлетворенно улыбнулся: «Эх, Мантё! Не пережить тебе такие позорные воспоминания; не сможешь ты взглянуть в лицо своей престарелой матери». Он подошел к андону (лампе). Засунув палец в рот, он откусил его кончик. Кровоточащим пальцем он написал на бумаге фонаря такие слова:

На память, чтобы бросилось в глаза;Отметина, сдается мне, как будто оставленная на текущей воде.

Он никак не мог решиться. Ах! Его мать ненавидела Тэрутэ. Потушив свет, он лег в постель Тэрутэ. Потом натянул покрывало на голову.

Тем временем Фудзинами приготовила свой поварской тесак. Она неслышно босиком прошла по коридору. Тихонько раздвинув сёдзи, обнаружила, что андон погашен. Так оно и лучше! Крадучись она подошла к постели Тэрутэ. Слышалось спокойное дыхание спящего человека, и больше ничто не нарушало тишины. Фудзинами стянула покрывало. Во мраке белело горло спящего человека. Женщина оседлала его тело. Острый нож легким движением ушел глубоко в плоть. Предсмертный крик захлебнулся в потоке крови. Тело под ней вздрогнуло раз или два, а потом успокоилось навсегда. Голова практически отделилась от тела. Фудзинами вполголоса пробормотала что-то с удовлетворением. «Теперь можно заняться второй девкой. А почему бы не ограбить ее? Гэнтаро-сан эта девушка должна понравиться. Какую награду можно получить за ее длинный язык? Ее лучше будет продать». Она вышла и негромко позвала Тоду: «Одна из них свое получила. Теперь вынеси ее тело. Но сначала свяжи вторую девушку и отнеси ее в лодку Фудзинами. Мы должны продать ее Гэнтаро-сан, который ждет у Сэто-баси. Ее золото мы поделим». Тода без малейшего сомнения вошел в меблированную комнату прямо со своим светильником. А вдруг эта женщина на самом деле окажет сопротивление или закричит? Но он ведь недаром считается Тода с Тэннин-мару. Мужчины очень серьезно относились к его силе. Он подошел к кровати рядом с сёдзи, но никакой Каору на ней не было. На его возмущенный и встревоженный крик вбежала Фудзинами. Она увидела его стоящим рядом с кроватью, на которой когда-то лежала Тэрутэ. Свет лампы падал на лицо Мантё. Стих, написанный кровью на абажуре андона, служил свидетельством того, что здесь случилось. С криком скорби, смешанной с гневом, Фудзинами опустилась на пол, обняв колени руками. «Ах! Какие гнусные твари, какие отъявленные злодеи! Эта подлая сука заставила Фудзинами убить своего собственного сына. Что же делать?! Что же делать?!» Тода тронул ее за плечо: «Мать, они с золотом не могли еще уйти далеко. Почему бы не…» Фудзинами в бешенстве поднялась: «Правильно! Поймаем их еще тепленькими. Если это удастся – все золото будет твое. Ты пойдешь по одному пути, а Фудзинами встает на путь, ведущий к Сэтобаси». Злым демоном она бросилась в темноту ночи. Тода приготовился двинуться в противоположном направлении. По улице деревни шел мужчина, выдававший себя за мужа Фудзинами, некто Урабэ Кэндзиро. Пожилой и угрюмый, но еще крепкий парень. Охнув, Тода вспомнил о Мантё. И скользнул в темноту к своей собственной обители.

А тем временем Тэрутэ с Каору упорно пробирались сквозь ночь вдоль вьючной тропы, ведущей к Сэто-баси. Они вышли к повороту дороги. Справа на них вежливо и холодно сверху вниз взирали семь маленьких Дзидзо (бог детей). С противоположной стороны приматы Косиндзуки (Обезь яний холм) будто бы насмехались над ними. Послышались быстро приближающиеся шаги стремительно бегущего человека. Каору заслонила собой Тэрутэ, чтобы в случае необходимости защитить ее от нападения. Через мгновение на них вышла Фудзинами. Сверкая глазами, она размахивала тесаком, окрашенным кровью Мантё. «Прочь с моего пути, девочка! Жизнь этой девки принадлежит мне. Отдай ее Фудзинами. Прошу мне не мешать». – «Сударыня, вы сошли с ума! – ответила ей Каору. – Что ее светлость могла сделать вам такого, чтобы вам захотелось ее убить? Какое горе заставляет вас так злонамеренно обращаться с мирными путниками?» – «Замолчи! – прорычала ослепленная яростью Фудзинами. – Кровь Мантё взывает к отмщению. Это же ненавистная жена Сукэсигэ, обманом она отняла жизнь у моего мальчика. Что?! Ты все еще упорно стараешься защищать ее?» Каору попыталась перехватить руку женщины и скрутить ее. Фудзинами была происхождением из земледельцев и по натуре тоже, а теперь к ней вернулась былая мужицкая сила. Каору вступила в отчаянную схватку, крича Тэрутэ, чтобы та спасалась бегством. Фудзинами бросилась на нее и глубоко вонзила свой тесак ей в бок. Бедную жертву отбросило назад. Фудзинами села на нее верхом. «Ага, нерадивая выскочка! Получай! Получай! Получай!» Она свирепо вонзала лезвие тесака в грудь беззащитной девушки. Послышался тихий предсмертный выдох Каору. Она испустила дух, потерпев поражение в сражении за свою госпожу. Фудзинами вскочила: «Дуреха! Только зря я время на тебя потратила». Она продолжила преследование Тэрутэ, уверенная в успехе своего предприятия. Она нагнала свою потенциальную жертву на дороге между Бэнтэндзимой и Сэто-но Мёдзин. Намотав длинные волосы Тэрутэ на руку, она уже было изготовилась для удара. Тэрутэ взмолилась: «Что разозлило вас, мама? Ведь я же прихожусь женой вашему сыну?» – «Да, потаскуха! Хотя такая смерть представляется слишком быстрой и легкой для тебя». Фудзинами на мгновение задумалась. «Да! Пошли вот сюда!» Таща невестку за волосы, она подошла к самому мосту. В старинные времена местная бухта глубоко вдавалась в долину, доходя до самого подножия гор, и в зависимости от состояния прилива здесь образовывалось то болото, то озеро. Недалеко от дороги располагался небольшой алтарь на обочине (цудзидо). Рядом у самой кромки воды росла огромная сосна. Этот цудзидо сохранился до сих пор, возможно, в том же самом виде, как и в те дни, о которых идет речь. А вместо той сосны теперь стоит ее выродившийся потомок. Как раз здесь муж Фудзинами – лесоруб – занимался своим обычным делом. Землю вокруг покрывал толстый слой обрубленных сучков и щепок.

Схватив руки находящейся в полуобморочном состоянии Тэрутэ, Фудзинами крепко завязала их за ее спиной веревкой, найденной на земле, а остаток обмотала вокруг тела своей пленницы. Она приблизилась к воде. Ей на глаза попалась могучая сосна. «Я должна сжечь эту шлюху». Подтащив Тэрутэ к стволу дерева, Фудзинами перебросила свободный конец веревки через один из его мощных суков. Тэрутэ завыла на высоких тонах голоса. С издевками и насмешками женщина тянула веревку, пока ноги девушки не оторвались от земли, и ее тело закачалось в воздухе. «Уму! Ты отправишься к Юки Хитати. Это будет называться Юки-но Сита-ти. Теперь химэгими заняла свое должное место, возвышаясь над толпой народа. На самом деле нужно возвышенное место и острый глаз, чтобы рассмотреть случившееся с твоим господином, в настоящее время находящимся в залах Эмма-О в связанном, как и ты, положении. Следовательно, ты разделяешь его судьбу. Барсучиха! Лисица! Шлюха! Вот уж справедливо то, что планида дзёро по требованию и мольбе любого из представителей подлого сословия, платившего твоему господину деньги, для тебя казалась чересчур щедрой. Желаю тебе очередного перевоплощения в виде зверя, хотя бы кошки, паскуда!» Она принялась деловито собирать сосновый хворост и щепу. Даже в состоянии охватившей ее ярости Фудзинами не осмеливалась трогать вязанки, подготовленные Урабэ. Рука этого пожилого человека оставалась тяжелой. Но и толстые сосновые ветки подходили для ее замысла. Землю покрывали сосновые иголки. Несмотря на некоторую влажность, сохранявшуюся после недавнего дождя, огонь в скором времени занялся. Мощным столбом поднялся густой черный дым, в котором вверх по стволу сосны поползли яркие языки пламени. Фудзинами решила взглянуть на ход выполнения своего замысла, но дым пошел в ее сторону, прямо в лицо. Она металась туда-сюда, подбрасывая все новые дрова в костер. Крики Тэрутэ становились все слабее и слабее. Потом они совсем прекратились. Фудзинами произнесла: «Ия! Совершенно определенно можно рассчитывать на то, что эта зловредная тварь сдохла». Она принялась раскидывать горящие головешки. Неожиданно окрестности залились ярким светом. Чья-то тяжелая рука бросила Фудзинами, и она села на землю. Она уставилась перед собой на массивное дерево на фоне черного неба, веревка на нем напоминала разорванную осеннюю паутину, а на ней висел маленький предмет забавной формы. Задыхаясь от ужаса, Фудзинами выговорила: «Вот и хотокэ (дух) Тэрутэ! Оставаться в этом месте никак нельзя». Звук приближающегося плеска весла поднял ее на ноги. «Гэнтаро-сан! Фудзинами мы здесь не найдем». Стянув юбку через голову, она бросилась в темноту деревьев, обступающих алтарь Сэто-но Мёдзин.

Тэрутэ пришла в себя. Голова казалась тяжелой и раскалывалась от боли. Она огляделась с большим удивлением. Она сидела на ступеньках какого-то алтаря. Рядом с маленьким храмом, окруженным густыми зарослями коямаки, итё и мацу, росла сосна. Прерывистый свет падал на фукуиси (камень удачи), лежащий рядом с островом предела алтаря, скорее всего посвященного Бэнтэн Сама. Это же Сэто-но Мёдзин! Тэрутэ положила руку на мешочек с амулетом, висевший на ее шее. «Ах! Каннон Сама отсутствует. Тэрутэ обязана своей жизнью Каннон Босацу. Она прилетела из своего храма в Муцууре, чтобы спасти меня. Каннон Сама! Каннон Сама! Прошу августейшую деву принять робкую и трепетную благодарность от вашей смиренной Тэрутэ». Вокруг по-прежнему лился свет. Тэрутэ услышала стук металла, упавшего у ее ног. Наклонившись, она подобрала миниатюрное металлическое изображение, восстановленное самым волшебным образом. Недолго думая прижала его к себе, а потом спрятала на груди. Ее лицо светилось, а из рощицы послышался возглас: «Несчастная Фудзинами! Но возмездие только лишь откладывается». Женщина помчалась вперед. Тэрутэ спрыгнула со ступенек алтаря и побежала на дорогу. В этот момент она предпочла смерть, только бы не попасться в руки разъяренной торговке рыбой. Подбежав к мосту, она запрыгнула на перила. Внизу лежала непроглядная тьма. «Наму Амида Буцу!» Она ринулась в эту темноту. Поднятый тесак Фудзинами рассек воздух. Женщина сама по инерции собственного замаха со всем неистовством ударилась о мост.

Ждавший под мостом Гэнтаро услышал падение тела на палубу его лодки. Он тут же вытащил тело наверх. С помощью фонаря он тщательно осмотрел свалившегося сверху человека. «Какой подарок! Женщина на самом деле отличается удивительной красотой. Понятно, что именно ее обещала мне Фудзинами. Но разве она сама не придет, чтобы помочь Гэнтаро в нашем деле? Эта старуха заключила не совсем выгодную сделку». Он вышел на палубу и отвязал швартовый канат. Тут уже явилась сама Фудзинами. «Гэнтаро-сан! Гэнтаро-сан! Прошу отдать мне девушку, только что сбежавшую от меня. Тем самым ты окажешь своей Фудзинами великую услугу. В конце-то концов, она совсем маленькая». – «Ну нет, добрая жена, – ответил Гэнтаро, – драгоценный клад мой. Ты согласилась на совершение продажи, а дама сама пришла сопроводить Гэнтаро в пути. Она отказалась от твоей компании. Она отказывается от купчей и не признает никаких обязательств. В качестве посредника ты ей больше не нужна. Мы оба прощаемся с тобой. Прощай! Прощай!» Этот коварный мошенник перерубил канат своим мечом, и лодка двинулась прочь по течению. В исступлении Фудзинами кричала: «Гэнтаро-сан! Милостивый государь! Прошу вас вернуться. Та женщина числится женой моего ненавистного врага Огури Сукэсигэ. Передайте ее мне в руки, я ее убью. Фудзинами на век станет рабыней Гэнтаро. Котака-доно сделает все для старого Урабэ, а Урабэ надоит у Котаки мешки денег для самого Гэнтаро. Прошу вернуть ее мне, чтобы я ее убила». Тяжелая рука легла ей на плечо, и она испуганно оглянулась. У нее за спиной стоял Урабэ Кэндзиро. Настоящее имя этого мужчины было Гото Макабэ Гэндзаэмон. Он приходился отцом Гото Хёсукэ и Дайхатиро. Глаза этого пожилого мужчины сверкали гневом, в руке он держал обнаженный меч. Мгновение он стоял, прислушиваясь, не возвращается ли лодка. Потом обратился к Фудзинами: «Презренная женщина! Когда-то ты связала свою судьбу со старым господином Огури Мицусигэ! Ты собственноручно выпестовала Кодзиро! Теперь ты замыслила урон дому моего господина, продала ее светлость этому безнравственному негодяю и обрекла ее на позорную жизнь. Готовься немедленно отправиться в зал Эмма-О». Фудзинами упала на колени и запросила пощады. Он отвечал: «Твой сын лежит мертвым с перерезанным от уха до уха горлом, понятно, что он пожертвовал собой, заняв место химэгими. На Реке душ ему нужен проводник. Отправляйся же, нечестивая женщина, вслед за ним». Меч опустился. Ее голова покатилась к краю моста. Обтерев меч о платье Фудзинами, он пинком отправил ее тело в воду. Потом Макабэ Гэндзаэмон повернулся спиной к Муцууре, чтобы поискать химэгими, на которую пролился этот внезапный и скорбный свет.

Стараясь не нарушать тишины, Гэнтаро заработал веслом и направил лодку в лагуну. Слова, произнесенные Фудзинами, звенели у него в ушах. Он прикидывал в уме все возможные варианты развития ситуации. «У Котаки-доно длинные руки, а его власть огромна». Он не сводил глаз с Тэрутэ, которая, потрясенная и плачущая, сидела на дне его лодки. От нее он особого проку не видел. Быть может, Фудзинами солгала; после всех событий такое сказать в свое оправдание означало расписаться в невежестве. Корыстолюбие пересилило благоразумие. Он сказал: «Ничего не бойтесь, сударыня. Никто не причинит вам вреда. Наоборот, ваша жизнь снова наполнится удовольствиями. Несомненно, что вы сбежали из усадьбы Гонгэндо в Камакуре». Про себя же он подумал, что «она ни при каких обстоятельствах не назовет своего настоящего имени, а также не признается в своем нынешнем положении при домах Сатакэ и Огури. Она будет изворачиваться». С этой стороны ему ничего не грозило. А Тэрутэ ему ответила так: «Меня зовут Кохаги, я из провинции Хитати. Прошу вас, милостивый государь, вернуть меня домой в Юки к некоему человеку по имени Макабэ Гэндзаэмон, пользующемуся широкой популярностью в его городе. Он щедро отблагодарит за вашу любезность». Гэнтаро пообещал: «Так я и сделаю, сударыня. Только вот у вашего Гэнтаро остаются дела за пределами Муцууры. Вашей доставкой к месту назначения займутся другие люди. Вам на самом деле очень повезло уйти от погони Фудзинами». Он лгал, причем лукавил очень льстиво. В Нодзиме его ждал партнер, проверенный как соучастник многих грязных предприятий. Лодка Умпати неслышно скользила поодаль. Гэнтаро отвел его в сторону и поставил его перед свершившимся фактом. «За три сотни гуанов она твоя, заметь, перед тобой девушка редкой красоты и без друзей». – «Что-то здесь не так, – усомнился Умпати. – Такого сорта товар не удастся сбыть ни в Юки, ни в Камакуре». – «За Юки я ручаюсь, – пообещал Гэнтаро, – и в Камакуре после того, как сгорел целый квартал, пока что такие женщины на рынке будут нарасхват. Ты вообще ничего не теряешь. В Киото ты запросто выручишь за нее тысячу гуанов. Я прошу за нее совсем немного». Таким вот образом они торговались и договаривались о цене женщины по имени Тэрутэ. В конечном счете Умпати отвалил две сотни гуанов золотым песком. «Ее необходимо переправить в города на тракте Накасэндо. Любая задержка может дорого стоить. Возможно, ее стоило бы отвести в Мияко. Прошу принять данную сумму и желаю тебе затеряться в толпе Камакуры». Гэнтаро тщательно осмотрел печати на мешочке с золотым песком. Потом сказал: «Всю сумму с почтением и благодарностью принял. Но Камакура точно так же не подходит для Гэнтаро. Я отправлюсь в Осю». Таким образом, достойная друг друга парочка подошла к берегу и отправилась дальше, каждый своим путем.

Тем временем Мито-но Косукэ, служивший каро при доме Сатакэ, выдававший себя за Котаку-доно и ростовщика из Муцууры, вернулся в свое жилище. Он побывал в Камакуре, где собирал достоверные сведения о рото Огури, а также пожаре в Гонгэндо. Перед хибати он обнаружил сидящим высокого жреца. Этот мужчина отличался рыжеватыми волосами, лицо его пугало шрамами и рубцами. «А! Косукэ! Я как раз рассчитывал отыскать тебя в городе Камакуре». – «Как раз оттуда я и пришел, брат мой. А почему ты так внимательно на меня смотришь? Поиски дали какой-нибудь результат? Задание выжать из этих земледельцев дополнительные поступления выглядит делом совсем неблагодарным. Ты, милостивый государь, принес какое-то известие?» Жрец вздохнул: «Наше дело приняло серьезный оборот, брат мой. Что там сообщил Гэнтаро?» Косукэ немало удивился: «Гэнтаро? Что, этот деятель тоже здесь? Насколько мне известно, его к нашему делу не привлекали». Косиро просветлел лицом: «Легенда таким образом распространилась за пределами из-за признания Тоды с судна Тэннин-мару. Прошлой ночью Фудзинами продала тебе женщину через Гэнтаро, который заплатил за нее две сотни гуанов. Эта женщина как раз и была та самая химэгими, которую мы так давно ищем. Фудзинами сама сообщила об этом Тоде и заявила о своей готовности убить ее, так из-за нее Фудзинами зарезала собственного сына Мантё. В подпитии Тода выболтал правду о случившемся; попал в лапы матибугё (мирового судьи) и под пытками повторил все в малейших подробностях. Сегодня его должны подвергнуть наказанию «бамбуковой пилой» на переправе Нодзима на потеху всем путникам. Отрезанную голову Фудзинами обнаружили в Сэто-баси, и в ее убийстве подозревают Макабэ Гендзаэмона. Этот пожилой человек сделал доброе дело, расправившись с такой недостойной женщиной. Тем временем существуют подозрения по поводу того, что рото Огури остаются здесь, и нам предстоит тщательно их поискать. Действовать следует безо всякого промедления. Таким образом, Косиро свой отчет перед старшим братом закончил». Оба мужчины оставались с опущенной головой. Велико было их горе. Вот так они нашли и потеряли Тэрутэ-химэ, которую искали все эти годы.

Короткий вздох боли вернул Косиро к действительности. Он поднял голову. Его брат, голый по пояс, воткнул кинжал себе в бок. Косиро собрался было броситься вперед. Выставив руку, Косукэ остановил его. «Для Косукэ в этом заключается единственный выход. Негодяй Гэнтаро от его имени продал ее светлость. Я никогда не смогу прямо посмотреть ей в лицо. Задача по выбиванию у этого упрямого народа денег, необходимых на проведение наших поисков, сопряжена с большими трудностями. Возьми себе собранные таким способом тридцать рё. Исполнение задачи теперь ложится на плечи Косиро. Найди ее светлость и заплати за нее выкуп. Прошу составить отчет и восстановить доброе имя Косукэ». Он резанул клинком по животу и упал вперед. Косиро поднялся над телом Косукэ со слезами на глазах и искаженным от горя лицом. Обнажив свой меч, он отсек голову брата от тела, чтобы потом отправиться искать достойный склеп в каком-нибудь придорожном храме на пути в Камакуру. Спрятав деньги, он поправил свою одежду, надвинул поглубже на голову соломенную шляпу, потом с колокольчиком и всем скарбом снова двинулся в путь искать свою госпожу.[53]

Глава 14

Злоключения Тэрутэ

Младший брат Косукэ Тамэкуни по имени Мито-но Косиро Тамэхира служил вассалом при доме Огури в младшем звене. Наш рассказ посвящается особенностям характера этого человека. Когда Иссики во главе крупного отряда отправились в замок Огури, им на пути в Мусаси Хёмон повстречалась совсем мелкая вотчина Сигэфусы. К такому неожиданному событию Сигэфуса готов не был. В этой связи он вспорол себе живот, а его вассалы разбежались кто куда или перешли на службу в клан постарше. Косиро Тамэхира решился на отмщение попроще. Он искал смерти, но с ним должен был умереть Иссики Акихидэ. То, что было сделано однажды, можно совершить во второй раз. Наоканэ в то время занимался проведением безуспешной кампании против Мицусигэ. Акихидэ все еще прятался в Камакуре. В этот город и явился Тамэхира. Той ночью, когда поступило сообщение о том, что важный вельможа собирается исполнить санкэй, он как раз стоял за деревом итё у алтаря Хатиман. С приближением факелов слуг, сопровождавших паланкин, к ступеням им наперерез выскочил мужчина с обнаженным мечом. Объявив свое имя и титул, Тамэхира предложил Акихидэ показать свою голову. Выступившие на защиту своего господина кэраи полегли сраженные как снопы. Сначала все шло вполне гладко, но вот стрела из лука пронзила сразу обе руки Тамэхиры, и он стал практически беспомощным. Стрелок Акодзу Хэйма, стоявший во главе рото Иссики, приказал его связать. Потом Тамэхиру против его воли заставили принять участие в обряде санкэй, в ходе которого на него с любопытством посматривали зеваки. По возвращении в ясики Акихидэ лично пришел взглянуть на него в своем саду. Защитники замка Огури держались стойко, но их обреченность ни у кого сомнения не вызывала. Большое любопытство вызывала судьба молодого вельможи Сукэсигэ, о котором было известно только то, что он где-то скрывался. Плененный мужчина мог бы поведать кое-что на эту тему. Тамэхира не говорил ни слова. Пламя от факелов освещало его собственный гнев и отчаяние, зато темнота скрывала лицо Акихидэ, ведь он страшился предательства, вполне естественного, если господин соберется применить свои обычные методы допроса. «Теперь отрубите Тамэхире голову. Его замысел провалился. Об этом ему следовало бы сожалеть, а не о потерянной жизни».

С таким любезным пожеланием господина Тамэхиру препроводили в тюрьму. Тем временем в результате трезвых размышлений Тамэхира пришел к деликатным умозаключениям. Зачем пропадать из-за своей мстительности, которой он посвящает свою жизнь? Когда стражник принес еду, он выразил свое раскаяние. «Сюзерен Иссики предложил назначить скромного Тамэхиру на место кэраи дома Асикага. Каким же глупцом он оказался! Однако обращать внимание на речи такого неразвитого болвана не стоит. Большого сожаления заслуживают подозрения, брошенные по поводу искренности его светлости. Сукэсигэ-доно в настоящее время укрылся в городке Ёсида-мати рядом с горой Фудзисан. Место, где он скрывается, однако, отыскать сложно. Проводить к нему может разве что ваш Тамэхира. Прошу доложить об этом его светлости. Любое его решение я приму с большой благодарностью. Пусть он принимает свое решение в свете вновь открывшегося обстоятельства». Тамэхира говорил с таким страхом и раскаянием, что тюремщики поверили ему. Акодзу доложил о нем в благоприятном для него свете, и путы с узника сняли. Его сытно накормили. Со всеми почестями и под бдительным конвоем, состоящим из группы кэраи Иссики, его отправили в Ёсида-мати к подножию Фудзисана. Этих кэраи Иссики трезвыми никто никогда не видел. Зато Тамэхира отличался способностью много выпивать не пьянея. Он считался лучшим из приятных собеседников. В скором времени, когда участники этой миссии оказались в пустынной местности за пределами Камакуры, его предложение устроить пирушку получило всеобщее одобрение. Потерявший бдительность пьяный эскорт приближался к городу Ёсида, и в этот момент Тамэхира смог ускользнуть от него. Жители Ёсиды оказались грубым горным народом, они подсмеивались над кэраи и советовали лечить головную боль льдом из Кори-ана (Ледяной пещеры). Пришлось конвоирам возвращаться в Камакуру с пустыми руками. Их начальники лишились голов. Разозлившийся сёгун разжаловал личный состав в земледельцев. Его делами занялся Акихидэ из Камакуры, а Тамэхира занялся приготовлением к проникновению в этот город. Внешне вполне симпатичный, он занялся совершенствованием всего дарованного ему природой, чтобы еще успешнее завершить свою миссию. Золой от морских ракушек он высветлил волосы. С помощью кислоты и железного тавра до неузнаваемости изменил черты лица. Его раны зажили, и изменившийся внешне Тамэхира предстал перед горожанами в виде пожилого Кадзигути Дзиро, когда-то возглавлявшего дом Огури в качестве сэндо, а теперь проживавшего в Рёси-мати на острове Эносима. Он выдал себя за его сына, обезображенного после оспы, которой часто страдали его предки. Таким манером он помогал Кадзигути в его повседневных делах и пристально следил за событиями в Камакуре, дожидаясь возвращения принца Мотиудзи с господами Иссики в его свите в столицу Канто. После пожара в Гонгэндо Тамэхира якобы происхождением из Муцууры прибыл в этот город, чтобы посоветоваться со своим братом Косукэ. Здесь он услышал рассказ Тоды, которого от него удалось добиться под пытками. Осознавая его важность для своего брата и старого Макабэ, он ждал возвращения каро, чтобы все им рассказать. Таким представляется мужчина, продолживший поиск химэгими, готовый свести счеты с Гэнтаро, если выпадет случай встретить его.

А в это время дева Тэрутэ не по своей воле совершала путешествие по городам Накасэндо на запад по направлению к столице страны. Умпати вел себя как законченный негодяй. Понимая великую ценность своего приобретения, страшась побега или опознания оказавшейся в его власти дамы, он тащил ее с собой главным образом по ночам. В дневное время он останавливался на каком-нибудь захолустном постоялом дворе или в доме земледельца. Выдавая свою спутницу за умалишенную женщину, он привязывал ее к столбу, а потом сворачивался у ее ног и погружался в дрему настолько, насколько позволял ему собственный страх. Не то что о побеге, но и более радикальном действии Тэрутэ даже подумать не могла. Естественно, что при таком обращении она чувствовала себя отвратительно. Сначала Умпати собрался было совершить длительный переход в Мияко. Там он мог бы продать девушку как минимум за тысячу гуанов. Только вот его приобретение вызывало у него все больше тревоги. Она ела недостаточно, чтобы поддержать жизнь в собственном теле, глаза утратили блеск, цвет лица говорил о слабом здоровье. Этой весной 31 года периода Оэй (1424) выпали необычайно обильные дожди, пешие тропы размыло, и они стали опасными для путников, земледельцы утратили гостеприимство и домогались до всех, кому не требовалось их услуг. Умпати проявлял большую прижимистость; ему и его пленнице приходилось многие километры пробираться через топь, а также преодолевать грозные скалы перевалов. Когда они дошли до почтовой станции Аохака в провинции Мино, Умпати созрел для любого компромисса. Он совсем вымотался, причем больше от постоянного надзора за пленницей, чем от физического истощения. И с большой радостью продал Тэрутэ Мантё, которому принадлежал крупный дом развлечений в этом городе, где сходились два потока путников, избравших Токайдо и Накасэндо старой Японии. Мантё дал за Тэрутэ пять сотен гуанов и откровенно сказал Умпати, что заплатил слишком высокую цену. «Что же касается самой дамы, то потребуется несколько недель, чтобы она смогла отдохнуть телом. У вас, без сомнения, имелись веские причины, милостивый государь, чтобы выбрать путь через горы. Прошу принять предложенную вам сумму». Умпати принял. В те дни Аохака уже упоминался в летописях Японии как важное место. Здесь Ёсимото искал убежища после поражения от войска Тайры Киёмори, а покинул его только ради того, чтобы принять смерть в Оми. Его дочь принцесса Яся искала смерти в соседней Кабусэгаве; его сына Ёримото, отправившегося, как пресловутый Иафет (один из троих сыновей Ноя), на поиски своего отца, здесь схватили и препроводили в Киото, чтобы обмануть проницательного Киёмори разыгранным (вероятно) кретинизмом. В начале XV столетия Аохака считался процветающим городом, стоящим на перекрестке оживленных торговых путей. Тем самым он превратился в важный почтовый пункт на пути между южной, северной столицей и областью Канто. Мантё установил, что самым важным человеком в этом месте числился ёродзуя (посредник).[54] Весьма довольный своим новым приобретением, он окружил Тэрутэ самой теплой заботой. И красота ее в скором времени вернулась в самом совершенном виде. Только вот когда для него пришло время заработать на своей заботе о ней, его ждало разочарование. Тэрутэ категорически отказывалась вести себя как остальные служанки постоялого двора, то есть выступать в качестве дамы, ожидающей его гостей. Мантё очень гордился своей стайкой хрупких красоток, служанок постоялого двора или его обитательниц, благодаря которым складывалась репутация его заведения. Но здесь правила настоящая принцесса среди всех них – позже они присвоили этой женщине звучный титул Таю, – которая упрямо отказывалась занимать предложенный ей трон. Мантё мог бы посостязаться с Умпати в жестокости. Как и тот, он трясся над каждым своим «шекелем». Примени он к этой девушке силу, такое обращение убило бы ее, или она покончила бы с собой. Его жена О’Наги сказала: «Сегодня за ее упрямство я как следует ей надавала, и она чуть было не окочурилась. Веди себя осмотрительно. Попробуй убеждение, иначе берегись потерять все потраченные на нее деньги. Попробуй посоветоваться с остальными женщинами. У всех этих девушек найдется свой мотив, чтобы обосноваться в нашем доме. Если удастся узнать, как она к нам попала, можно будет решить, какой подход к ней выбрать».

Мантё совет жены показался вполне разумным. Подозвав девушку по имени Сэйрю (Зеленая ива), он изложил ее суть дела. «Разузнай причину ее упорства. Ты, при всей твоей привлекательности и старании служащая украшением нашего дома, получишь достойную оценку хозяев. Нашему дому будет крайне выгодно, если Кохаги и Сэйрю прославят его своим гостеприимством». В ответ на такой скромный комплимент Сэйрю притворно улыбнулась. Она совсем не считала Кохаги своей ровней. Естественно, что остальные женщины восприняли поведение вновь прибывшей обитательницы дома в штыки. Сэйрю всеми силами старалась исполнить поручение Мантё. «Существует множество путей, по которым девушки попадают в «город без ночи». Необходима большая удача, чтобы преуспеть в этом деле. Хозяин, потребуется робко и трепетно постараться, чтобы вы добились своей цели». Подбежав к комнате Тэрутэ, устроенной так, будто она остается важной дамой, она мягко толкнула сёдзи, вошла и низко поклонилась в приветствии с долей издевки. Тэрутэ приветствовала ее в ответ дружески и с достоинством. Сэйрю взялась за выполнение своего поручения издалека: «Честно говоря, Кохаги-сан, причины вашего поведения трудно понять. Странно, что вы выбрали жизнь полную трудностей и оскорблений, отказавшись от роскоши и удовольствий. Терпение нашего господина имеет предел. Если вы по-прежнему будете отказываться от службы при нашем постоялом дворе, ему придется прибегнуть к более жестким методам принуждения. Остальным девушкам совсем не хочется подобного примера воздействия. В нашем нынешнем положении мы не видим другой линии поведения, кроме как терпеливое подчинение в общении с каким-нибудь мужчиной». Она рассмеялась и косо взглянула на Тэрутэ. «Милостивая сударыня, вы достигли достаточного возраста, чтобы осознавать простую истину: мужчина не верит ни в преданность, ни в верность со стороны женщины. Во времена непорочности ваша Сэйрю тоже питала привязанность к своему мужчине. Когда я ему наскучила, он продал меня нашему Мантё. Тогда я боялась, что перемены в моей жизни будут ужасными. На самом деле разнообразие добавляет в удовольствие известную пикантность. Сэйрю вполне довольна своей судьбой. Примите добрый совет и прекратите упрямиться». – «С робостью и трепетом слова Сэйрю-сан услышаны, – ответила Тэрутэ. – Но дело в том, что от осквернения ее личности Кохаги хранит клятва. Чтобы сохранить чистоту, она с радостью преодолеет испытания и потруднее нынешних». Уязвленная своей неудачей, Сэйрю покинула Тэрутэ, чтобы отчитаться о беседе перед Мантё. Тот ей сказал следующее: «Да воздастся тебе, Сэйрю. Ведь ты открыла путь к успеху. Если Кохаги отказывается от других обязанностей, тогда я назначу ее придворной дамой своего дома».

Потирая руки, он вызвал к себе Кохаги. Она сразу же подтвердила справедливость всего изложенного Сэйрю. В ответ на это Мантё вежливо сказал: «Легко заметить, что вам нельзя жить у меня просто так, за чужой счет. Я собираюсь использовать вас в интересах дела своего постоялого двора. Но вашей обязанностью будет выполнение всех работ служанки, а совсем не дамы света. Уму! Уму! Что это должно быть? Какую работу вам подыскать? Ах! Обязанности Ядзиробэи и Кидахати следует возложить на кого-то еще. К тому же они зарекомендовали себя как самые бесстыжие ленивые плутовки. Кохаги достаются обязанности по уборке ванны и хлева». Когда Тэрутэ уважительно поклонилась, выражая согласие и удовлетворение, он добавил: «Надо наполнить водой семь лоханей. В каждую лохань вмещается пять бадей (тараи), то есть всего следует налить тридцать пять бадей. С учетом расплесканной воды предстоит восемнадцать ходок до Кагамиикэ (Зеркального пруда). Вода в местной реке течет грязная, а для ванны требуется чистая. Вода в колодце слишком жесткая для намыливания. Воду для мытья надо приносить издалека. Для мытья на постоялом дворе требуется семь полных бадей. Наполнение этих бадей тоже входит в круг ваших обязанностей. Причем отсюда до Кагами-икэ 5 тё (500 с лишним метров). Потом надо будет нарубить дров для подогрева ванн. Этим делом тоже займется Кохаги». Тэрутэ поклонилась, показывая свою готовность заняться таким широким кругом обязанностей. «Прошу слишком не торопиться. Не следует забывать о лошадях. Для них, а лошадей у нас двенадцать, косить траву следует на склоне горы, а не на дорожной обочине. На горном склоне трава лучше всего. К несчастью, гора находится в противоположной от Кагамиикэ стороне. Хотя в любом случае Кохаги не сможет носить воду и траву одновременно. Траву и воду можно носить вместе, но Кохаги этого сделать не сможет». Тэрутэ слушала все это молча. Она ведь очень мало знала о практической работе по уходу за домом. Но при этом осведомленность в домашних делах позволяла ей догадаться о том, что этот бессовестный хозяин постоялого двора издевается над ней, пытается ввести ее в заблуждение и заставить выполнять его желания. Она произнесла: «Указание выслушано с трепетом и пониманием. Задание будет выполнено, иначе Кохаги откажется от ее нынешнего образа жизни». С этим она и ушла.

С тяжеленными бадьями на концах коромысла Тэрутэ подошла к Кагами-икэ. До места ее проводила сводница дома (яритэ) О’Кабэ. Мантё пожалел о допущенных уступках, но парочка уже ушла из дома. На берегу пруда Тэрутэ в очередной раз покачнулась. Коромысло при падении слегка обрызгало грязью ногу О’Кабэ. Разозлившаяся пожилая женщина подняла руку. Ладонью она нанесла тяжелый удар Тэрутэ по лицу, сбив с ног; такое случалось с ней в доме Мантё много раз. «Неуклюжая грязнуля! Наш господин на самом деле мудрый человек. Полдюжины раз ты уже падала с пустыми бадьями. Как же ты их понесешь, когда наполнишь водой? Скоро тебя вразумят. Попомни мое слово». Глумясь над несчастной девушкой, она отправилась домой, чтобы доложить Мантё о совершенном успехе его задумки.

В полном отчаянии Тэрутэ поднялась и встала рядом с прудом. Место здесь было чудесное. Окруженные низкими холмами, поросшими кедром, открывались лужайки по берегам пруда, в это время года убранные цветами лета. На склоне холма отдельно стоял небольшой алтарь. Определенную причудливость ему придавали тории, два каменных торо (фонари), а также каменные ступени. В изумлении девушка огляделась. «Ах! Вот уж правда, что существование Тэрутэ определяется несчастьем. Вокруг одно зло. Все ополчились против меня. Доброго отношения нигде не сыскать. Порученную работу выполнить нет никакой возможности, а этот злой человек тем самым старается заманить меня в ловушку. Однако Кохаги обязательно покинет мою нынешнюю жизнь. Каннон Сама! Каннон Сама!» Она крепко обмотала свой тасуки (узкий шнур, которым подвязывали рукава кимоно) вокруг запястья, затянув узел зубами. Подняв молитвенно руки, она приготовилась броситься в воду. Тут в центре пруда появилось свечение. Оно становилось все ярче, пока сияние не заполнило всю округу.

В середине этого свечения сформировалась фигура женщины: прекрасная, изящная, величественная. Послышался голос: «Тэрутэ не должна сводить счеты с жизнью. Правда заключается в том, что в прошлой жизни совершены были поступки достойные того, чтобы получить вознаграждение в нынешнем воплощении. Но все обернется к лучшему. Вера и целомудрие имеют свою цену. Помни следующие слова Каннон. Все образуется. Тэрутэ должна жить дальше». Легкий бриз пробежал по поверхности пруда. В воздухе распространился тонкий аромат, напоминающий запах горной лилии. Потом видение перед глазами девушки стало бледнеть. Она упала на колени. «Каннон Сама! Каннон Сама!» Но теперь ее крик звучал победно, как знак восстановления веры. Она легко поднялась. Руки освободились для дела. Она наполнила бадьи водой до краев. Потом положила коромысло на плечи. Иё! Веса она почти не чувствовала. Она даже не осознала, как преодолела расстояние до дома. Словно в сказке она очутилась перед дверью постоялого двора Мантё. То же самое происходило при заготовке дров. От легкого прикосновения топора поленья разлетались в щепки. Через несколько часов О’Кабэ вошла в ванную, и ее ждало потрясение: лохани стояли наполненные водой и парили, вода была нагрета до оптимальной температуры, чтобы снять усталость у самых вымотанных путников.

Видение Девы Милосердия

Итак, теперь Тэрутэ ежедневно самым добросовестным образом выполняла свои обязанности. В горы она отправлялась полная веры в благополучное будущее, вдохновленная предыдущим опытом и со словами благодарности к Деве Милосердия. В недоумении она стояла перед буйной травой начала лета, имея очень слабое представление о том, как пользоваться серпом, лежащим в ее руке, зато уверенная в том, что она с ним справится. Пока она так стояла, послышались звуки флейты – фью, фью, фью. Служивая девка Кохаги на самом деле была вельможной дамой Тэрутэ. Прекрасные звуки вызвали воспоминания о счастливых днях, и из глаз сами собой хлынули слезы. Она увидела, как из-за склона холма верхом на корове выехал лихой паренек. Он и оказался тем ловким музыкантом, извлекавшим из своего примитивного инструмента волшебную мелодию. Приблизившись к Тэрутэ, он сразу заметил у нее на глазах слезы. «Ах! Нэсан, вам так сильно нравятся звуки флейты! – Его смех прозвучал очаровательно и музыкально, прямо-таки не хуже собственной флейты. – Но что привело вас в эти горы?» Тэрутэ ответила: «Увы! Мне надо наполнить эти корзины сжатой травой. Только вот я совсем не умею жать траву. Что же мне делать?» Мальчик проникся сочувствием к ее беде. «По всему видно, что ваша светлость совсем мало осведомлены об этом деле. Прошу вас передать мне серп». Ловко спрыгнув на землю, он взял инструмент и добросовестно принялся за работу. Он быстро нарезал травы и наполнил ею корзины. «А теперь, нэсан, куда мне следует их доставить?» Получив ответ Тэрутэ, он от удивления шумно вдохнул воздух. «Наруходо! В Аохаку? Но ведь до туда целых 12 тё (почти полтора километра), а для доставки только этой партии груза потребуется пять или шесть ходок! К тому же с вашим телосложением вам следует таскать не тяжести, а бережно нести свою красоту. К тому же тут у нас моя корова, самым естественным образом предназначенная для транспортировки грузов». С этими словами он стал грузить на корову заготовленные корзины с травой. Потом на корзины юноша посадил саму Тэрутэ. Мальчик разместился на шее терпеливого животного и совсем скрылся из вида за торчащей во все стороны горой корма. Опять же через мгновение путешествие подошло к концу, а корзины составили в хлев Мантё. Мальчик сказал: «Нэсан, в этот час вы всегда найдете помощь на этой горе. Поверьте мне, любую помощь вам окажут с большой радостью». Пока Тэрутэ с глубокими поклонами расточала благодарности, корова с мальчиком приобрела форму светящейся дамы и улетела в сторону сияющего запада. Смеясь и плача, Тэрутэ простерлась в истовой молитве, обращенной к всемогущей и милосердной богине. Она протянула руки к стремительно уходящему солнцу; с легким рассудком, уверенностью в сердце, что оно взойдет снова и с ним придет ей помощь Девы Милосердия – как она приходила в любой форме со стороны земледельца, носильщика, паломника или сельского юноши.

Мантё пребывал в недоумении. Что же ему предпринять? О’Наги, завидуя дерзновенному и стойкому духу девушки, требовала применить к ней самые жесткие меры. «Разве она не нарушила соглашение, в соответствии с которым пришла в наш дом? Что мешает нам поступить точно так же по отношению к ней?» О’Кабэ горячо поддержала ее предложение. Мантё все еще опасался такого развития событий. К тому же он ощущал себя уязвленным с той точки зрения, что Тэрутэ его переиграла, при своем хрупком телосложении выполняя работу за двоих могучих и не ленивых мужчин. Он решил придумать еще что-нибудь поподлее. Так, он присел, ломая голову над тем, как бы досадить Тэрутэ. С того дня, когда девушка попала в его дом, прошли дни и месяцы. Лето сменилось зимой, уже подходившей к концу. Остальные женщины коротали дни в прохладных и темноватых меблированных комнатах. Одетые по-зимнему, они сидели в освещенных солнцем комнатах, выходящих на южную сторону, и грелись у специальных жаровен. Наступление холодного сезона несказанно радовало Мантё и служило на руку. Летом Тэрутэ страдала от жары. Теперь ее на зиму снабдили тонкой одеждой, заставляли работать с раннего утра, когда еще было темно, до поздней ночи, причем нагружали работой, которой хватило бы на двух мужиков. Приближался Новый год, и в доме собралось полно гостей. Тэрутэ занималась порученными ей лоханями для купания, пользовавшимися большой популярностью у посетителей постоялого двора. Добросовестно ходила от одной лохани к другой, проверяя, чтобы все они стояли наполненными водой подходящей температуры. Она подошла к одной из лоханей, чтобы добавить дров. Наклонившись к топке, поворошила угли и подула на них, чтобы усилить естественную тягу. В сполохе пламени она заметила, что в лохани кто-то находится. «Ах! Уважаемый гость, робко и трепетно прошу извинить меня за доставленное беспокойство». Она подняла голову и взглянула вверх. На нее смотрел мужчина. «Ацу! Тэрутэ!» – «Сукэсигэ!» В этот момент подошла дочь Мантё по имени Ханако. Она принесла банное белье, чтобы гость надел его после ванны. Сукэсигэ торопливо произнес тихим голосом: «Здесь Тэрутэ! Только вот это не подходящее место для объяснений. Прошу прийти сегодня ночью в Хагиному (комната леспедецы), где остановился Сукэсигэ». Тэрутэ знаком показала, что поняла сказанное.

Спустя несколько месяцев ожидания, зимой у Мантё появился шанс. Тэрутэ возвращалась из ванной комнаты, ее сознание пребывало в волнении от нежданной встречи со своим господином, от возможности побега, на которую совсем недавно не приходилось даже надеяться. Каким ветром его сюда занесло? Понятно, что он был не просто проходящим мимо гостем. Его поселили в личных апартаментах, прислуживала ему сама дочь хозяина дома. При таком раскладе выглядело бы вполне естественно, если он открыто пригласит к себе любую из женщин постоялого двора. Тем не менее ее он в свои хоромы пригласил тайно. Просто никто из остальных женщин ему не прислуживал. Голос О’Кабэ оторвал ее от размышлений. Издевательски и наигранно любезно улыбаясь, она пригласила ее к Мантё. Этот негодяй заговорил опустив голову, чтобы скрыть свое злорадство, смешанное с большой злобой. «У нас сложилась традиция, Кохаги, с большим трепетом соблюдать ритуалы встречи Нового года. Такова воля ками, переданная нам им самим. Следовательно, тебе предстоит отправиться в город, чтобы купить нанамоно (Семь Предметов). Это: комацу, мадакэ, эби, дайдай, ябукодзи, комбу, носи».[55] Он подал ей тёмоку мон и отвернулся, чтобы посмеяться над тем, как Тэрутэ его поблагодарила. «Касикомаримасита».[56] Она смиренно поклонилась, чтобы уйти, и направилась к двери. О’Кабэ и кое-кто из девушек, бездельничавших у входа, принялись дразнить и высмеивать Тэрутэ, когда она проходила мимо них. Мантё настолько понравилось его изобретение, что он, долго не раздумывая, рассказал о смысле своего издевательства яритэ, а та передала его остальным служанкам. Всем понравилась изобретательность их господина.

Очутившись на улице, Тэрутэ поспешила уйти подальше, чтобы не слышать голосов враждебных ей людей. По пути в город она сделала остановку, чтобы обдумать складывающуюся ситуацию. Что ей делать? Не знавшая по сути предназначения денег, она все-таки догадывалась о том, что незначительная сумма наличности хуже ее отсутствия. Незаметно для себя она свернула с дороги и направилась к небольшому храму Каннон, стоявшему на холме над Кагами-икэ. Она медленно взошла по ступеням и молитвенно сложила руки. Как только она это сделала, послышались шаги поднимающегося вслед за ней человека. Через короткое время рядом с девушкой уже стоял престарелый жрец. Тэрутэ повернулась к нему и взглянула глазами полными слез. Жрец сказал ей: «Нэсан, понятно, что ты столкнулась с большими трудностями. Но ведь кому в Аохаке не известно о хитростях, на которые идет Мантё, чтобы заставить работать на себя служанку, которую купил у Умпати? Он злобно подшучивает над собой, и его поведение обсуждается населением всего города, даже бедному странствующему жрецу известно об этом. И что же он придумал на этот раз?» Тэрутэ ему ответила так: «Он послал меня купить нанамоно, но для их приобретения выдал всего тёмоку. Более того! В такое позднее время, если якунины (стражники) схватят меня на улице после вечернего звона храмового колокола, матибугё самолично осудит меня на жизнь, которую приготовил для меня Мантё. Ах, милостивый государь, судьба Кохаги предрешена!» Горько плача, она опустилась к ногам жреца. Тот удивился и попытался опровергнуть ее слова. «За тёмоку мон он приказал купить нанамоно?! Коварный замысел, но злоумышленника можно перехитрить». Тэрутэ посмотрела вверх с надеждой, а жрец – вниз доброжелательно. Он продолжил свою речь: «Возьми вот эту монету и ступай на гору, что возвышается над прудом. Там играют деревенские мальчишки. За эту монету они принесут тебе все необходимые комацу, ябукодзи и мадакэ. Сколько нужно возьми себе, а остальное отнеси в город на продажу. С вырученными деньгами пойди к домам земледельцев, живущих сразу за городом, и купи дайдай. Этот товар тоже можно легко продать, а за полученные деньги на рыбном базаре приобрести эби и комбу труда не составит. Придержи достаточно наличности на приобретение для себя носи, чтобы завернуть подарки. Таким образом, ты исполнишь распоряжение хозяина Мантё. Пошли! Прошу следовать за мной до места, где забавляются эти сорванцы. Любой жрец владеет искусством договариваться». Тэрутэ послушно выполняла его указания и шла, куда он говорил. Как будто одухотворенные, деревенские мальчишки разбежались собирать елки, бамбук и растения с красными ягодами. Получив все это, Тэрутэ отвесила своему советнику-жрецу глубокий поклон благодарности. Он медленно дошел до поворота дороги и скрылся за ним, а девушка все ждала, что он вознесется на небеса. Безусловно, его можно было назвать Буддой, встретившимся в аду. Потом она отправилась в город.

Тэрутэ спокойно переступила порог дома Мантё, как раз когда прозвучал звон вечернего часа монастырского колокола. Почерневшая от ярости О’Кабэ впустила ее в комнату к Мантё с О’Наги. Пред ними предстала живая и здоровая несостоявшаяся жертва. Кто из многочисленных спорщиков предложил бы за нее максимальную ставку пари? Долой эту униформу кухарки! О’Наги носила самые изысканные и дорогие одежды из сундуков ее дома.

На приветствие Кохаги Мантё плотно сжал губы от ярости. А тут еще появились банто и кодзо дома, принесшие нанамоно. Сдерживать себя у него уже больше не было сил. «Как, Кохаги, ты смогла на одну-единственную тёмоку купить товаров стоимостью несколько иен? Один только омар стоит во много раз дороже ценности этой монеты. Отвечай и не смей лукавить. Не пытайся мне лгать, ведь тут не обошлось без тайного любовника, снабдившего тебя деньгами. Ты обсчитываешь меня, отнимаешь у моего дома деньги». Тэрутэ ответила ему так: «На самом деле, уважаемый хозяин, дело это совсем простое. За вашу монетку тёмоку сыновья земледельцев насобирали на горе комацу, мадакэ и ябукодзи. Я продала их или обменяла на остальные нужные товары. Тем самым ваша Кохаги успешно справилась с поручением». – «А где же вырученные тобой деньги; ты можешь доказать свою сообразительность, предъявив их мне?» – «Нет, хозяин, все оставшиеся деньги я положила в ящик для пожертвований в Каннон-до у Кагами-икэ, что находится в конце деревни». От возбуждения Мантё буквально взревел. Он выскочил в сад и, схватив Кохаги, бросил ее на землю. «Ах ты, воровка! Твои заработки принадлежат твоему хозяину, которого ты ограбила. Тот комацу принадлежал хозяину горы. Понятно, что матибугё приговорит тебя к положению рабыни, если не к смерти. Но Мантё будет рассчитывать как раз на наказание. Получай! И еще, еще!» Сдерживаемая им ярость прорвалась наружу. Бросившись на несчастную девушку, он принялся жестоко избивать ее кулаками. Потом стал пинать. Даже О’Наги попыталась его утихомирить. «Мантё-доно, подумай сам! Ты же наносишь ущерб своей собственности. Накажи ее, но как-то помягче. Старайся не изуродовать ее лицо. Пинай ее ноги и бей по спине. Тем самым, излив свою ярость, ты сэкономишь на кармане». Такой совет пришелся Мантё по душе. На мольбы Тэрутэ о пощаде он ответил ударами, наносимыми в соответствии с квалифицированными подсказками двух злобных старух и своего собственного пыла. О’Кабэ приготовилась было спрыгнуть вниз для оказания прямой практической помощи. Вместо этого она издала вопль ужаса. Мантё услышал над ухом свирепое пыхтение, а также почувствовал на шее жаркое дыхание. Затем кто-то обхватил его за талию, оторвал от земли и встряхнул, как кот встряхивает крысу. Из-за хлева показался Оникагэ и стал приближаться к нашей парочке. Именно устами этого мощного зверя зверь человеческий просил помощи, которую мужчины не осмелились предоставить. Прибежавшие на голос О’Кабэ, они толпились, но жестоким ударом копыта каждый из них отбрасывался в сторону, если пытался приблизиться к коню. Затем Оникагэ, игриво пританцовывая, поскакал к выступу в стене, находившемуся в центре двора. Все ждали, что мозги Мантё забрызгают двор не только внутри, но и снаружи. При таком радикальном повороте событий послышался властный голос: «Оникагэ! Оникагэ! Опять ты проказничаешь?» Так самурай попрекал своего скакуна. Конь осторожно опустил на землю стонущего Мантё, побитого и неспособного пошевелиться, а потом поставил на него свое копыто. «Что тут произошло?» – спросил Сукэсигэ. Он обратился и к своему коню, и к окружавшим место действия людям. Мантё ответил так: «Ах! Сэнсэй-доно, какого же жестокого зверя вы завели! Прошу вас привязать его понадежнее или отправить куда-нибудь еще. Эту вот женщину я послал купить нанамоно, а она меня обворовала. Мантё как раз занимался ее наказанием, а его так сильно покалечили». Сукэсигэ посмотрел на нечто бесформенное – это лежала несчастная Тэрутэ. У этого дома давно существовала дурная репутация из-за частых ссор его обитателей, так что Сукэсигэ совсем не хотелось углубляться в причины происшедшего. «И как же она тебя обворовала?» – все-таки спросил он. Мантё изложил свое видение дела. Он от души постарался выложить все, что наболело от общения с Кохаги. Он поведал о ее упорстве по сохранению целомудрия, а также о своих собственных ухищрениях, когда пытался ее опорочить. Выслушав рассказ о бедах, выпавших на долю девушки, Сукэсигэ испытал не просто жалость: теперь им овладела ярость. Ханван для вынесения вердикта уселся на сруб колодца. Он смотрел холодными глазами; каждый вопрос отдавался болью. В конечном счете он сказал: «То, что ничего плохого тебе не сделали, понятно любому честному человеку. Наоборот, ты сам изобретал самые подлые методы притеснения девушки. Приобретя для тебя нанамоно, она с лихвой оплатила все, что задолжала твоему дому, ведь, отправив девушку за покупками с одной-единственной монеткой тёмоку мон, ты просто поиздевался над нею. Что же касается земли горы, то всем известно, что она числится общей собственностью. Если кто-то хочет пожаловаться, пусть идет к родителям мальчишек, собравших растения, к жрецу, посоветовавшему такой порядок действий. – Потом сказал резко: – Просто эта женщина не для тебя. Прошу назвать цену за нее. Сэнсэй Сотан лично должен выдвинуть предложение».

При имени знаменитого в округе мужчины и художника Мантё уважительно склонил голову; он бы испугался, если мог. «Честно говоря, я заплатил за нее пять сотен гуанов. Она стоит в два раза больше, но торговаться не приходится, и Мантё готов расстаться с нею по себестоимости». Сукэсигэ сказал: «За портрет Нарихиры Асона этот Сотан в виде дара смотрителя храма получил три сотни гуанов. Он может предложить тебе как раз эту сумму. Вот она. Прими ее без возражений». Но тут Мантё, что называется, уперся; его отказ прозвучал весьма эмоционально. «Я не могу согласиться на сумму меньше той, что заплатил сам при покупке товара. Отношение матибугё к моему дому всегда было дружеским. Он воспримет это дело совсем по-другому». Сукэсигэ вздохнул: «Эх! Совсем недавно ты тоже вел себя совсем иначе. Пожалуй, Оникагэ должен сам во всем разобраться». Он подал знак своему коню. Мантё, снова подвешенный за пояс, почувствовал, как за его спиной стиснулись зубы зверя. Он буквально завопил от ужаса. Конь пока что нежно его встряхнул. Сукэсигэ рассмеялся. Тут вперед выступила О’Наги: «Прошу хозяина взять в толк. Спасти тебя не представляется возможным, и нам дорога твоя жизнь. Судьба – штука изменчивая, и сэнсэй Сотан может заплатить Мантё не только деньгами». Ханако искренне жалела эту девушку, совсем как кое-кого из остальных родственников ее дома. Честно говоря, она молила искренне и мило. Даже самому Сукэсигэ так подумалось. Мантё угрюмо уступил: «Пусть будет по-вашему. Приглашаю всех присутствующих в свидетели сделки. За три сотни гуанов эта девушка переходит к сэнсэю-доно. Забудем все зло». Сукэсигэ подал сигнал, и конь отпустил свою жертву. Мантё со стуком ударился о землю. Сукэсигэ передал мешочек с золотым песком в руки банто по имени Манкэи. Тот сказал: «Позвольте позаботиться о ваших забытых до поры до времени ранах. Примите ванну и наложите превосходный заживляющий крем, принадлежащий Сотану, и через час вы почувствуете заново родившимся. Вашего коня мы привяжем покрепче. Пожалуйста, прикажите женщинам заняться покупками Сотана. На самом деле она явно нуждается в заботе гораздо больше, чем вы сами, милостивый государь. С ней обошлись совсем немилосердно». Мантё пробурчал свое согласие на все. Его напугало имя постояльца, при этом повысилась самооценка, а возмущение постепенно прошло. Кохаги подняли и унесли не замеченной со стороны Сукэсигэ. Его больше всего заботило назначенное на ночь свидание и поведение Оникагэ. Он лично отвел своего коня-победителя в предназначенное для него стойло.

Глава 15

Сэнсэй Сотан

Как же так получилось, что Сукэсигэ под именем Сотан оказался на постоялом дворе Мантё? Если отвлечься от случайности нахождения там, его роль определялась задачами политики властей того времени. Как известно, в 30 году периода Оэй (1423) Ёсимоти прилагал серьезные усилия, чтобы договориться с Мотиудзи, окопавшимся в Камакуре. Чтобы случайно не обидеть Муромати Бакуфу в Киото, было принято решение послать разрозненные отряды рото Огури в несколько городов между Футю (Сумпу или Сидзуока) и Оцу, а также поручить им следить за обстановкой, что на данном оживленном пути особого труда не составляло. Сам Сукэсигэ в сопровождении Мито-но Котаро отправился в деревню Аямэ, находившуюся недалеко от Аохаки. Здесь он стал выдавать себя за бедного учителя рисования и каллиграфии. Тем временем братья Асукэ из Яхаги пристально изучали события в Киото, ведь мало кто мог уверенно сказать, насколько далеко может зайти Ёсимоти со своим примиренческим настроем в отношениях с Мотиудзи.

Приняв жреческое имя Сотан, художник еще не считался полноценным жрецом, ведь ученый муж еще не вступал на путь жреца, а также не должен был брить свою голову. Одежда ученика оказалась ему очень к лицу, под глубокой шапкой, в которой они обычно выходил наружу, скрывалась его небритая голова, а одежду самурая он надевал совсем нечасто. Поэтому многие причисляли его вместе с сопровождающим к категории ронин (человек без определенного занятия), что в конечном-то счете вполне соответствовало действительности. Мито-но Котаро проявил себя совсем негодным прислужником жреца, а банто при хозяине из него получился еще хуже. Его манера обращения к клиентам за помощью больше напоминала запугивание с целью выбивания денег из их карманов, чем их привлечение на свою сторону. В ходе этих продаж сначала практиковалось вложение зарисовок в корзину, вывешенную снаружи дома. Покупатель делал выбор и оставлял подарок. Такой подход оказался выгоднее покупателю, чем художнику. Сукэсигэ не успевал за спросом своих клиентов. Потом, чтобы размещать такие работы выгоднее, Котаро отправился в соседние города и деревни, где их сбыт пошел активнее. Следует добавить, что в этих рисунках заключался особый смысл. Еще задолго до Сукэсигэ и гораздо позже его такие рисунки несли зашифрованную информацию о человеке, которого следовало отыскать. Так, знаменитые разбойники Кумасака Тёхан, Цукусино Гороку, Исикава Гоэмон, жившие в далекие от Тайры Киёмори времена Тоётоми Хидэёси, передавали сообщения своим соратникам по бандам о местах, где они скрываются, и готовящихся вылазках. Такие сообщения использовались в виде простых подношений паломникам – сэндзя майри-но фуда (направление на посещение паломником тысячи алтарей), встречающихся в каждом храме даже сегодня. К тому же они служили достойной заменой ритуалу вырезывания инициалов людей. Тем самым просматривается религиозный порыв, ведь кое-кто из этих художников, творивших в общественных местах, явно верил в успех своих усилий. Благодаря своим рисункам Сукэсигэ приобрел большую популярность в месте своего проживания. Лучше всего у него получалось изображение кур. Он изобразил кур, сидящих на деревьях, подбирающих зерно под копнами рисовой соломы, усевшихся на ступе, и поющих петухов.

Имя, присвоенное себе Сукэсигэ, получило широкую известность. Однажды появился мужчина, назвавшийся вестовым от правителя их района. Он передал поручение нарисовать портрет Нарихиры Асона, считавшегося тогда знаменитым поэтом и донжуаном Японии, а картина эта предназначалась для храма Кокудзо Босацу в Аохаке. Сукэсигэ с удовольствием взялся за выполнение данного заказа. Он изобразил этого благородного человека стоящим с рукой, вытянутой в сторону стаи диких гусей, летящих на фоне луны. Данное творение сэнсэя Сотана пережило века. Его красота казалась настолько изысканной, что в храм хлынули толпы народу, чтобы взглянуть на появившуюся картину.

Под вполне оправданным предлогом лично убедиться в успехе своего творчества, а также чтобы еще и полюбоваться цветением сливы с сопутствующим благоуханием, охватившим всю округу монастыря, Сукэсигэ в сопровождении Мито-но Котаро отправился в Аохаку поклониться алтарю Кокудзо Босацу. Войдя в храм, они разошлись, чтобы по отдельности понаблюдать за поведением народа и послушать отзывы, обычно высказываемые с пониманием дела, так как искусство считается врожденным даром японцев. Его произведение получило высокую оценку, замечания высказывались в основном в восторженном ключе. Когда они уже собрались уходить, к ступеням храма подошла девушка лет восемнадцати или двадцати, а сопровождала ее пожилая женщина, которую по одежде можно было с большой долей достоверности назвать ее матерью. Эта девушка отличалась редкой красотой: лицо правильной овальной формы, сияющие глаза и свежий блеск молодости, оттеняющий бледность ее кожи цвета слоновой кости. Она с матерью стояла перед картиной Сукэсигэ, и искреннее восхищение просматривалось в ее взгляде. «Ах! По правде сказать, в Нарихире Кю этот художник изобразил самого себя. Он, должно быть, очень красивый мужчина! Какая удача выйти замуж за такого мужчину!» Мать ей возразила: «Девушки твоего возраста, Ханако, должны рассчитывать в решении таких вопросов на своих родителей. О мужьях им и думать нечего! Вы в таком возрасте слишком легкомысленны, да и жизненного опыта у вас практически никакого нет. Понятно, что вы готовы ввести в дом отца зятем самого бестолкового лентяя, избранного исключительно за его томные взгляды, бросаемые на вас». Девушка наклонила голову с затаенным протестом на лице. Подняв глаза, она поймала неравнодушный взгляд Сукэсигэ. Теперь схожесть этого самурая, стоящего поодаль от нее, с кугэ (придворным аристократом) на портрете практически исчезла. Этим утром Сукэсигэ как раз рисовал портрет, и, оставляя в некоторой спешке Аямэ-но-сато, не заметил чернильное пятно, оставленное в момент творческого порыва под скулой. Зорким глазом Ханако заметила это пятно и тут же связала этого мужчину и рисунок. Она покраснела наподобие сливового цветка наружи храма и в некотором замешательстве поспешила за своей почтенной родительницей по ступеням в парк.

По пути они миновали чайный павильон, где удобно расположились с полдюжины молодых самураев, попивавших сакэ и обменивавшихся в более или менее грубой форме замечаниями по поводу плывущей мимо них толпы. При виде девушки с ее матерью один из них крикнул: «Идза! Какая удача! Какое вино без табо! А вот и на самом деле прелестная девчонка! Привет, старушка! Нам так одиноко без пикантной юбчонки. Твоя дочка могла бы нам услужить! Оставь ее, а сама ступай восвояси. Ей польстит общение с такими клиентами». В страхе они попятились. «С трепетом и почтением просим милостивого государя простить нас. Моя дочь еще слишком молода. Просим простить нашу грубость, но вынуждены отказать». Тот самурай стал приходить в ярость. «Что! Какая-то городская девка отказывается от приглашения составить нам компанию! Когда рыбка брезгует наживкой на крючке, следует использовать рыбацкую сеть. Давайте сразу поймаем эту девушку». Он бросился вперед. Его примеру последовали приятели. В ужасе Ханако с матерью бросились к ногам Сукэсигэ, оказавшегося поблизости. Он отправил Котаро по делу, а сам покидал территорию храма, чтобы отыскать Оникагэ и скакать домой. Он спросил: «Чего вы испугались? Какое зло вам здесь угрожает?» В какой-то момент сэнсэй Сотан уступил место Ханвану с его привычкой повелевать. Мать ответила ему так: «Мы никого не обижали отказом моей дочери обслуживать этих вот мужчин, пригрозивших куда-то ее увести, а меня убить. Прошу, милостивый государь, выслушать нашу жалобу и обеспечить нам защиту». Сукэсигэ выступил вперед: «Уважаемые господа, эти женщины просят защиты от вас. Долг самурая – такую защиту предоставить. Прошу принять извинения за грубость, с которой прозвучал отказ. Но ни одну женщину нельзя принуждать к обслуживанию мужчины. Подумайте, ведь такие действия недостойны представителя военной касты». Мужчины пришли в неописуемую ярость. «Кто он, этот субъект, чтобы вмешиваться в дела других людей? К тому же он здесь чужак, человек без местной поддержки. Со своими извинениями он лезет совсем некстати. Такую дерзость нельзя спускать. А девка теперь должна пострадать больше, чем если бы согласилась без всех этих оговорок. Убьем его! Убьем его! Убьем старую сводницу! Хватайте девчонку!» Они обступили Сукэсигэ со всех сторон, готовясь напасть на него. Наш рыцарь даже не стал вынимать свой меч, чтобы наказать этих пьяниц. К тому же кровопролитие на территории храма считалось серьезным делом, губительным для его собственного предприятия. Первый задира полетел прочь от крепкого пинка. Второго Сукэсигэ поймал за локоть и им поразил третьего самым жестким манером. Четвертый, приблизившийся слишком неосторожно, получил мощный удар кулаком между глаз и при свете дня увидел звезд больше, чем когда-либо до этого наблюдал ночью. Пятый замахнулся на Сукэсигэ мечом, рассчитывая зарубить его. Сукэсигэ увернулся от оружия, схватил пьяницу за талию и отшвырнул в сторону метров на десять. Шестой позорно ретировался. Остальные, побитые и страдающие от боли, поднялись с земли и последовали его примеру. Такого героя в Аохаке до сих пор никто не видел.

Знакомство Сукэсигэ с Ханако

Как только Сукэсигэ выслушал благодарности Ханако и ее матери, распростершихся перед ним, в ворота ворвалась большая группа мужчин. Возглавлял их мужчина лет пятидесяти или около того, с виду явно богатый простолюдин. Жена и дочь бросились на шею Мантё, пришедшему на помощь после того, как услышал сообщения о массовых беспорядках. Этот искренне благодарный держатель постоялого двора всячески старался услужить Сукэсигэ. «С робостью и трепетом прошу принять мое смиренное почтение. Произошедшее на территории храма недруги могут представить как серьезное нарушение порядка. Понятно, что эти субъекты так представят события своему господину, что тот потребует провести облаву. Тем не менее следует сообщить в матибугё (магистрат), и расследование пойдет в благоприятном для нас русле. Прошу на какое-то время воспользоваться гостеприимством вашего благодарного Мантё. Милостивый государь, располагайте домом Мантё как своим собственным. Милости прошу войти в него». Сукэсигэ ничего не хотелось, кроме как вернуться в Аямэ-но-сато и выслушать доклад Котаро, отправившегося в Таруи за информацией о ситуации в столице. Однако к словам этого мужчины стоило прислушаться. В том, чтобы скрыться на несколько часов, никакого вреда не было, особенно в свете каких-либо неблагоприятных последствий или открытия расследования по поводу этого конфликта. Без особой охоты он согласился составить компанию гостеприимному человеку. Лично ведя на поводу Оникагэ, чтобы больше не бросаться в глаза, а также потому, что это животное совершенно отказывалось проявлять терпимость к чужакам, он отправился на постоялый двор Мантё, расположенный совсем неподалеку. Сразу было видно, что Сукэсигэ попал в первоклассное заведение, а его владелец относится к людям весьма богатым. Высокого гостя проводили в комнату, выходившую окнами в сад с тыльной стороны дома. С одной стороны этот сад упирался в высокую стену, у которой росли вишни, стоявшие пока без листвы. Посередине находился традиционный пруд со склонившейся к воде ивой. Территорию сада украшали карликовые деревья, замысловатой формы каменные светильники, а также мощенные камнем узкие, извивающиеся между рукотворными холмами тропинки. На расположенном посередине пруда острове помещался алтарь для поклонения богине Инари, считавшийся главным местом среди женщин такого постоялого двора, как тот, что находился на содержании Мантё. Однако в предоставленных Сукэсигэ частных хоромах мало что напоминало о профиле данного заведения. Гостю с дороги принесли перекусить. Родители и дочь окружили Сукэсигэ самым теплым вниманием, проявляя при этом глубочайшую признательность. Ханако выполняла малейшее пожелание Сукэсигэ и во всем старалась ему угодить. Потом пришли сообщить о том, что ванна готова. Ханако лично проводила Сукэсигэ в ванную комнату, где от души его потерла, отскоблила и сполоснула. Когда девушка закончила свою работу в лохани, она вылезла наружу, чтобы подготовить белье для гостя. Как раз в этот переломный момент между Сукэсигэ и Тэрутэ произошел неожиданный разговор.

Пока Сукэсигэ шел в ванную комнату, его осенило по поводу основного рода деятельности пригласившего его человека. То есть он понял, что просторный постоялый двор Мантё представлял собой не просто дом для приема путников с бесплатным и добротным обслуживанием, характерным для городов того времени с почтовыми станциями. Как же могла Тэрутэ попасть в такое место? И как ее теперь вызволить из него? Мысль эта полностью владела им на протяжении устроенного после бани пира. Угощения подали самые изысканные: рыба всевозможного вида, омары из далеких морей, сохраненные живыми в соленой воде, сакэ, своим ароматом призывавшее к безмерному употреблению. Все желание Сукэсигэ отправиться в путь улетучилось. Он выглядел тактичным, но совсем беспечным постояльцем, зато все его мысли оста вались занятыми приближающейся беседой с женой. Он попросил Мантё, очень на то рассчитывавшего, продлить свое пребывание у него в гостях до утра. Теперь он решил воспользоваться благоприятным поворотом судьбы и выпавшим на его долю счастливым случаем. После угощения его проводили в садовую постройку, судя по висящей внутри ее табличке названную хагинома. Пока он полулежа задавал вопросы Ханако, а также отвечал на ее вопросы, обитателей дома потревожил какой-то необычный шум. Послышались испуганные голоса. Подумав, что его недавние враги могли за ним проследить, а также узнать место, где он остановился, Сукэсигэ поднялся и пошел на шум. Однако никаких самураев нигде не нашлось: просто разбушевался его верный Оникагэ. Как уже говорилось, конь проникся чистой симпатией к девушке, оказавшейся в недостойном ее положении. Животному не дано осознать необходимость использования чужого имени и сокрытия своего собственного, а также способности трезво оценить судьбу Тэрутэ и найти путь ее освобождения из нынешнего заточения. Сначала договорившись обо всем с хозяином, приютившим их, Сукэсигэ попросился на отдых. Этот отдых ему тут же представили. На эту ночь Мантё вынашивал свои планы, неизвестные Сукэсигэ; Ханако также строила особенные планы на нее, которыми не стала делиться с Сукэсигэ и своим отцом; О’Наги настолько запуталась в событиях, что ей требовалось время во всем разобраться: то ли избавиться от беспокойного гостя как можно быстрее, то ли прислушаться к намеку, брошенному ей со стороны Ханако и уже наполовину одобренному.

Наступила полночь, и на постоялом дворе все наконец-то вроде бы стихло. Тэрутэ тихонько поднялась со своей убогой лежанки. Где же располагались покои под названием хагинома? Внутренние меблированные комнаты она знала очень поверхностно, а расспрашивать о них не осмелилась. Бесшумно она двинулась по коридорам, пытаясь отыскать в одной из комнат своего господина. Понятно, что он сейчас не спит, чтобы как-то показать ей правильное направление к себе. Бродя по коридорам, она в конечном счете вышла в сад на задворках постоялого двора. У стены в конце стоял забор из хаги. Вот она и вышла на правильный путь. Девушка ступила в сад. Под треск амадо перед ней показалась тускло освещенная комната.

Настороженный Сукэсигэ услышал тихие шаги женщины, идущей по коридору. То могла быть только Тэрутэ. Подобрав свой хаори, он бросил его в андон, и его комната озарилась тусклым светом. Неслышным движением раздвинул сёдзи. Шаги стихли. Однако теперь они послышались со стороны сада. Сукэсигэ сдвинул панель амадо. В комнату пролился свет луны. Тут же из мрака коридора показалась фигура женщины. Взяв ее за руку, Сукэсигэ потянул женщину внутрь комнаты, а потом осторожно снял дзукин, скрывавший потупленный взор и бледное лицо Ханако. Он настолько разволновался, что стоял без движения, сжимая ее руку. Оба они не обратили внимания на тихий мучительный вздох, прозвучавший из тени сада. Сукэсигэ медленно сдвинул сёдзи вместе. «Дочь Мантё-доно! А где же Тэрутэ? Понятно, что ей здесь не место. Прошу вас, дева, уйти. Ваши родители очень расстроятся, если узнают о таком вашем поступке. Сотан не может принять такого подарка судьбы». Ханако промолвила: «Нет, сэнсэй, примите благодарность и почтительные извинения Ханако за вторжение в ваше жилище. Она зашла слишком далеко, чтобы пойти на попятную. Мантё самым искренним образом мечтает о сыне, достойном стать мужем его дочери. Прошу вас остаться в Аохаке и принять услуги моей скромной персоны; услуги, радостно предоставляемые тому, кто спас Ханако от беды». Заплакав, она опустилась на пол у его ног. Озадаченный и раздосадованный Сукэсигэ растерялся и не знал, что ему предпринять. А если вдруг придет Тэрутэ?!

В скором времени возникшая неловкость в некоторой степени разъяснилась. Снова распахнулись сёдзи. Разбуженный О’Наги в связи с тем, что его дочь ушла из своей комнаты, вошел Мантё с решительно-смиренным выражением на лице. Его сопровождала жена. «Идза! Сэнсэй Сотан, ваше отношение выглядит не совсем честным. Ханако – это вам не одна из работниц нашего постоялого двора, готовая услужить любому из постояльцев, даже сэнсэю-доно. Но раз уж это дело зашло настолько далеко, прошу завершить его венчанием. Ваш Мантё с большой радостью примет такого заслуженного человека в качестве своего муко. Жена, принеси чашки для сакэ. Давайте вином закрепим наше согласие на узы мужа и жены. Сэнсэй-доно не может отвергать уже свершившийся факт». Сукэсигэ настолько запутался, что не мог как следует разозлиться. Что ему делать? Попробуешь возражать – тут же вызовешь подозрения, придется себя назвать. Кроме того, надо было как-то выйти наружу, чтобы увидеться с Тэрутэ. Того, что она может войти в такой неподходящий момент, он не боялся. Любой находящийся поблизости человек понял бы сам, что вмешиваться в происходящее совсем не с руки. Амадо и сёдзи стояли открытыми, и комната просматривалась насквозь. Мантё с женой тщательно продумали свои действия. С жестом смирения он уселся перед Ханако. Как только он это сделал, снаружи послышалось шарканье множества ног и крик женщины. Сукэсигэ вскочил. Этот голос показался ему знакомым. Но тут вмешался Мантё. Ханако ухватила его за одежду. Мантё подошел к амадо, выглянул наружу, потом задвинул его. «Слуги увели какую-то женщину. Уверяю вас, никто не сопротивлялся. Выяснение обстоятельств отложим до завтра. А теперь вернемся к нашему текущему делу». Сукэсигэ снова сел, но неохотно. Принесли чашки с сакэ. Для крупного вельможи все это дело казалось мелочью: просто выбор новой наложницы. Сукэсигэ на самом деле к этой девушке относился очень по-доброму. К тому же в таком месте, как постоялый двор Мантё, подобные временные союзы считались делом вполне распространенным: легко заключались и так же легко расторгались на следующий день. В предприятии с участием двух сторон подразумевались два желания и могло быть два разных намерения. В данном случае цветущая незамужняя девица Ханако поступала на трудную службу своему господину.