Предания о самураях

В этом проявлялось естественное участие в судьбе господ. Сайнэн носил наследника дома в Ацумицу в былые годы еще ребенком на руках. Положив голову ему на колено, Тэрутэ рассказала душераздирающую повесть о своих страданиях на протяжении последних лет. Жрец рукой и голосом бережно успокаивал женщину, как в молодые годы успокаивал ее совсем ребенком; только временами выражение его лица становилось жестоким; причем чем нежнее звучал его голос, тем жестче смотрели глаза. Сайнэн мысленно помечал имена, причины предстоящей мести. Потом между госпожой и рото состоялся откровенный обмен мнениями. Гэндзаэмон настоятельно рекомендовал остановиться на ставший уже необходимым отдых, не слишком продолжительный, так как нужный сезон приближался и родник в горах зимой представлял даже большую угрозу, чем снежные бури. Большую часть расстояния можно было бы преодолеть морем. Тэрутэ молчанием выражала свое согласие с собеседником. Итак, на целый оборот (семь дней) им предоставили приют в Аннэй дзи. Снова отправляясь в путь, они взяли курс на юг через равнину в сторону гор; предусматривался морской путь в случае, если удастся раздобыть судно. Такой вот они составили план. Под руководством Гэндзаэмона Тэрутэ вновь обрела силы. Увы! Злая судьба их не оставляла. На равнине Симода в Идзуми их снова застала снежная буря. До жилья было еще далеко, а снег сыпал так густо, что движущийся предмет невозможно было разглядеть. Даже Гэндзаэмон не знал, куда они забрели. Они боялись, что ходят кругами. В таких условиях за несколько часов путники прошли совсем немного. Они шли только ради того, чтобы не замерзнуть, в постоянном страхе за больного человека. Ближе к сумеркам снегопад прекратился и небо немного прояснилось. Гэндзаэмон издал ликующий крик: «Ах! Вон там видно дым! Ваша светлость, Коясу подает нам сигнал, куда идти навстречу ему. Идти нам еще долго, но если очень постараться, то до наступления темноты можно достичь нужного места». Он энергично потянул тележку. Тэрутэ помогала ему, насколько хватало сил. Неожиданно Гэндзаэмон резко вскрикнул. Пожилой человек стал хромать, а потом и вовсе сел в снег. К нему бросилась встревоженная Тэрутэ. Жрец попытался ее успокоить: «Нет! Ничего страшного. Причиной всему старость Гэндзаэмона. В спешке я ударился ногой о корень, незаметный под снегом. В результате сорвал ноготь и распорол ступню. В молодые годы Гэндзаэмона не пугала рваная или ушибленная рана. А теперь, в 70 лет от роду, пользы от меня совсем мало. Дальше я идти не могу. Но оставаться здесь означает обречь на смерть его светлость. Соизвольте собрать все силы. Первый дом на пути будет заезжий двор хозяина Такасагоя. Народ там добрый. Они окажут всяческую помощь тому, кто попросит ее от имени Сайнэна».

Иного выхода не было. Перехватив веревку, Тэрутэ направилась в сторону неблизкой деревни. Сначала на каждой остановке дева звала: «Гэндзаэмон!» Вассал отвечал: «Химэгими! Не сомневайтесь, просите помощи для его свет лости!» В скором времени ответ едва доносился до Тэрутэ, разобрать можно было только «химэгими». К пристанищу в виде постоялого двора Такасагоя она добралась глубокой ночью. Хозяин с женой сидели перед жаровней и пили подогретую добуроку,[71] то есть попросту наслаждались уютом дома в сильный снегопад. С удивлением они прислушались к призыву о помощи. Пожилой человек вскрикнул от удивления при виде красивой женщины в рубище нищенки. Но хозяева постоялого двора отличались добросердечием. Собственноручно одзисан вкатил тележку под навес и перетащил Сукэсигэ к огню. Тэрутэ стерпела его не совсем уместные шуточки. Осмотрев с любопытством ее поклажу, он спросил: «Что это у тебя, нэсан? Осмелюсь предположить: он выглядит как морской котик, его лицо такое же стянутое и черное, как морда пса». Пожилая женщина сделала ему строгий выговор: «Язык у нашего одзисана как помело. Прошу вас его простить. Он просто шутит. Всем известна доброта его сердца». А одзисан демонстрировал полное раскаяние. Подогрев сакэ, он занялся уходом за больным человеком. Потом обратился к Тэрутэ с просьбой рассказать о себе. При имени Сайнэна он очень удивился: «Он опять решил посетить наши места? Лет десять назад его имя в Коясу было у всех на слуху. Война Ёсихиро свежа в памяти народа, и местность до сих пор остается безлюдной. Под командованием Сайнэна молодые мужчины избавили наш округ от многих разбойников. Никто не осмеливался вступить в схватку с Каннэнбуцу. Он на самом деле представлялся Буддой, снизошедшим до грешных людей. Но как Сайнэн оказался в такой странной компании?» Вряд ли он присматривался к Тэрутэ и беспомощному больному мужчине, посчитав их простыми нищими, которых сторонятся даже жрецы. «Он пребывал с нами, – произнесла Тэрутэ, – в качестве слуги». Старик посмотрел на нее с ужасом и потихоньку удалился. «Сайнэн, – подумал он, – в былые времена служил самураем. Если он был у нее слугой, тогда она – жена какого-то высокопоставленного даймё. А кто же тогда этот мужчина? Что за люди попросили пристанища в Такасагое?» Ему следовало вести себя крайне осмотрительно; не стоило вмешиваться в такие серьезные дела, однако избавиться от таких гостей надо было как можно скорее.

Резкий порыв ветра и шум вернувшейся бури потряс амадо. Одзисан вскочил. «Что это старый глупец снова задумал! Так Сайнэн Сама дает понять о своем появлении здесь. Наши горы кишат волками. Беспомощного старика они съедят. Надо созывать людей ему на помощь». По пути к двери он дунул в свою бамбуковую трубу. Через некоторое время можно было видеть фонари в руках молодых жителей деревни, торопящихся в сторону Такасагои. «Сайнэн в звании Каннэнбуцу-бодзу, – сказал Одзисан, – снова появился в нашем крае. Эти люди, заблудившиеся на болоте, принесли весточку от него. Требуется незамедлительно идти его спасать. Мы все в долгу перед нашим Каннэнбуцу». С факелами и во главе с Тэрутэ они отправились в путь. Метущая поземка практически сровняла следы от курумы, но она узнала дерево, стоящее рядом с несчастливым местом. Поспешив к нему, все увидели грустную картину. Сайнэн лежал согнувшись пополам, был он уже холодным и окоченевшим. Именно так все выглядело. Ждать было нельзя. Молодые мужчины по очереди, перекладывая друг другу на спину, в большой спешке понесли тело жреца назад в Такасагою. Однако помощь пришла слишком поздно. Все попытки оживить его ничего не дали. Потом в деревне состоялись общественные похороны, и у каждого была возможность выразить свою признательность Кантаро. Ему было всего лишь 28 лет от роду. В доме он жил со своим стареньким отцом, стоявшим одной ногой в могиле. Одежда, головные украшения, продовольствие без ограничений – все это принесли в качестве подношений прекрасной нищенке, чтобы отдать должное бесформенному телу, которое она называла своим мужем. Некто Тёсокабэ по этому поводу высказался так: «Прекратите все эти неуместные и никому не нужные почитания, Кантаро-сан. Не стоит навлекать на нашу деревню гнев Каннэнбуцу-бодзу или его духа. Эти люди находятся под его опекой». Тёсокабэ в этих местах считался человеком уважаемым. Ему даже позволялось делать выговор богатому и прижимистому Кантаро. На него же сыпались все шишки. Сконфуженный, он нашел для себя самый темный угол.

Во время нэмбуцу (молебен) говорили, что на могиле правоверного Макабэ Гэндзаэмона Тэрутэ собственноручно посадила сосну. Зачем заводить спор по поводу того, каким путем удалось доставить гакиями-курума до храмов Гонгэна? Если вода, напитавшая землю своими обширными потоками у входа в бухту Овари, если крутые и опасные горы Исэ и Ига, если известные пути средневековой Японии через Ямато или вдоль западного побережья не послужили ответом на данный вопрос, тогда обратимся к местному летописцу, который поведал нам следующее: «Разве по традиционным вехам нельзя разобраться с направлением пути? Тэрутэ Мацу (сосна Тэрутэ) до сих пор стоит на своем месте в Коясу. К чему весь ваш скепсис? На протяжении десяти дней она отдыхала в Такасагое, чета хозяев постоялого двора окружила ее нежной и доброй заботой. Эти пожилые люди с поклоном служили ей и с глубоком поклоном проводили. Потом Одзисан снова взял на себя роль тэйсю, сам возглавил молодых людей, которые на руках доставили гакиями курума до границы своего округа. Все это делалось во имя полновластного Адзяри из Кэнтёдзи, тем не менее многие любознательные жители с любопытством рассматривали посаженное дерево, а многие брались за ним ухаживать. Прощаясь с добропорядочными селянами, Тэрутэ не смогла сдержать слез. В путь ее снабдили провизией, сколько она могла увезти на своей тележке с мужем. Перед ней простирались грозные горы, которые предстояло пройти, так как со смертью Гэндзаэмона все мысли о морском плавании, то есть поручении своей судьбы и судьбы больного мужа ненадежным местным морякам, считавшимся ненамного лучше пиратов, пришлось оставить. Кроме того, разве не куруму избрали богословы для путешествия? Можно ли ее просто так бросить? Одзисан настоятельно советовал идти через горы, а не по прибрежной дороге. Путь через горы выбирали многие жрецы и придворные вельможи. Жители гор относились к путникам с большим гостеприимством. Жители прибрежных районов отличались жестоким и злобным нравом. «Прошу вас следовать по пути между горными кряжами Коясан и Ёсино. Путь пролегает через Ямато вниз к водам Тоцугавы, то есть тем самым выбирается путь надежнее, хотя и труднее».

Как же хрупкая женщина пережила все ужасы пути через эти горы? Как она вообще до них добралась? Да еще с такой неподъемной поклажей на тележке! Слова бедного земледельца, сказанные им, когда они проходили мимо, звучали в ушах Тэрутэ. «Нищета ничуть не лучше четырехсот четырех болезней (столько их известно), однако она гораздо лучше, чем гакиями». Первый месяц 33 года периода Дэи (8 февраля – 10 марта 1426 года) подошел к концу. В провинции Кии, где погода была теплее, снега лютой Ямато сменились набухшими почками окружающего леса. Река весело и легко текла среди щедро поросших лесом холмов, улыбаясь потоку весеннего солнечного света и отбрасывая его отражение в разные стороны;

Сэнгёкузан (гора Украшенной драгоценными камнями лодки):Десяток храмов Дай Гонгэн;Под украшенной драгоценными камнями лодкой течет Дай Гонгэн;Наша Отонасигава.

Такое название дали ей местные жители – Мирная река; однако этот водный поток мог выглядеть весьма грозным в гневе, сметая прочь плоды трудов человеческих пчел, не щадя в озлоблении даже дома самих богов, ведь их строили из соломы. Таков нрав Тоцугавы. У места слияния с Танигавой через поток перебросили мост, благо здесь было узкое место, где совсем близко сходились горы.[72] Тэрутэ подходила к мосту без особых сомнений. Увы! У здешних мужчин сердца были такими же крепкими, как утесы этих ущелий. Она со своей поклажей смогла пересечь тёмоку. Эти земледельцы делили доходы от данного моста с богами. Наличные деньги никто не отнимал. Только вот видели, как слишком многие бродяги тащили с алтарей, посвященных богам, деньги благочестивых земледельцев, грабили тех, кто беззаботно засыпал на обочине дороги. Таким образом, невысокая женщина присела на корточки рядом с входом на мост в ожидании подходящего момента для перехода на противоположную сторону реки. Прошло несколько дней. Время от времени ей перепадала кое-какая еда. Однако наличных денег никто подавать не собирался. Паломники слишком хорошо знали попрошаек и всячески мешали им в их промысле. На подходе к храмам все их мысли занимала божественная помощь, и они не обращали внимания на письменные просьбы о милостыне. Уходя домой, они глубоко проникались святостью, чтобы заниматься такой мелкой благотворительностью. Но удача все-таки ей улыбнулась. На мосту появился пьяненький мужичок, очистившийся от грехов и блуда, распевавший теперь песни. «Нэсан, как грустно, что вы принадлежите к касте попрошаек. Хэихатиро с радостью принял бы вас в свою компанию». С этими словами он высыпал горсть монет в миску и, распевая песню, пошел дальше, гордый своей щедростью. Тэрутэ поднялась с большим желанием выкинуть брошенные ей монеты ему в спину или в реку. Потом в расстроенных чувствах она подошла к алтарю, сооруженному рядом с мостом. Свидетели заносчивой выходки мужчины под хмельком, как раз те самые земледельцы, высказались по поводу того, как повезло симпатичной нищенке и ее чудовищной поклаже. С удивлением они наблюдали, как монеты полетели в потертый ящик, стоящий перед алтарем и предназначенный для пожертвований богомольцев. Оставив себе единственный мон, Тэрутэ подошла к мосту и подала его за переход реки. Впервые смысл надписи на тележке дошел до этих мужчин, и они осознали жесткую руку власти; они поняли, что перед ними предстали не простые паломники, направляющиеся к целебному источнику Юноминэ, к алтарю посланца бога Амида Якуси Нёраи. Однако даже страх не смог подвигнуть хотя бы одного мужчину выйти вперед, чтобы подхватить тележку и как-то помочь докатить ее до города Хонгу. «Неужели все мужчины превратились в бесов? – удивилась Тэрутэ. – Неужели рубище нищенки не вызывает у вас сочувствия?»

Отчего так случается, что при напряжении усилий, причем весьма успешных, источник энергии зачастую неожиданно истощается? Физическая сила при напряжении исчезает как будто при параличе или при судороге у опытного пловца, который из-за нее уходит под воду. В сфере нравственности наблюдается точно такой же упадок сил, и примеров такой слабости не счесть. Мужчина с крепким рассудком и устремленный к конкретной цели, готовый преследовать ее до конца, без видимой причины отворачивается от людей и вещей, ставших для него безразличными. Или пораженный нравственной слепотой утрачивает путеводную нить к своей цели, допускает промах и проигрывает в деле, в котором успех казался гарантированным. Иногда физические возможности берут верх над нравственными устоями. Здоровый рассудок приходит в смятение, наступает момент беспомощности, и им пользуется бдительный противник, оборачивая свое поражение в победу. Подавляющее большинство мужчин и женщин не может долгое время переносить умственное или физическое напряжение сил. Венчающееся успехом усилие не приходит, и наступают глубокие переживания наступившей неудачи.

Со своей тяжкой ношей Тэрутэ приползла в город Хонгу. Но в душе она не чувствовала радости, ею владело одно только отчаяние. Источник энергии у нее истощился полностью. Ею овладело непреодолимое уныние. На данном этапе пути она как никогда нуждалась в помощи, но узнала, насколько безжалостными оказывались люди, посещавшие святые места. Неужели и боги обрели такую же твердокаменную сущность? Только они обещали последнее прибежище. Человечество отвернулось от нее в этот переломный момент, проявило враждебность, то есть никак не попыталось воодушевить. В полумраке она прошла по мосту через реку Отонасигаву, представлявшую собой небольшой, но местами бурный поток, название которой простые земледельцы присвоили реке побольше. Великолепным оказался дом ками, сохраняемый как святыня на его острове, поросшем темными соснами и криптомериями. В просторном внутреннем дворе на фоне темнеющего леса возвышался облицованный камнем помост, стояли роскошные алтари богов, выходящие фасадом на мрачные воды реки, стремительно бегущие на ее изгибе, на горы, все еще освещенные заходящим солнцем. Здесь Тэрутэ с Сукэсигэ провели ночь; она молилась на коленях, так как больше ничего предложить богам не могла. С рассветом она продолжила путь к Юноминэ.

Все силы покинули ее. На протяжении нескольких часов она не пробовала еды; некому было передать ее бремя. Мучительно она тащила свою тележку, преодолевала затяжные крутые склоны гор, продиралась сквозь нескончаемый лес. Какое-то время она глядела вниз на широкие рисовые поля, на которых в скором будущем должен появиться бархат яркой зелени, обещающей пропитание сотням монахов монастырской деревни. Чтобы помочь ей, никто и пальцем не пошевелил. Непристойные ухмылки, отсутствие внимания, даже грубость, когда ее просто сталкивали в сторону, как препятствие на пути, и заставляли выполнять двойную работу, чтобы снова вытащить тележку на дорогу, а также открытое недовольство по поводу ее неприглядного внешнего вида. Наступили сумерки, а она еще не прошла и трети пути. Великое отчаяние охватило ее душу; точно так же она почувствовала себя, когда впервые вступила на эту святую землю. Праведный гнев овладел ею, напугал и лишил сил. Весь день Тэрутэ с Сукэсигэ обходились совсем без еды. Весь день она преодолевала препятствия, те, которые не только видела и ощущала, но и те, которые увидеть было нельзя. Паника охватила Тэрутэ-химэ. Она взглянула на глубокую пропасть, по краю которой двигалась тележка, едва видимую внизу долину. Ах! Там протекала Сандзуногава, река, через которую путник должен был переправиться по пути в круги ада наказаний. Сомнений не оставалось: боги отвернулись от нее с ее мужем. Безумное желание броситься в пропасть и покончить с мучениями возникло как раз из их недовольства ею. В полном отчаянии Тэрутэ огляделась. Людей она не увидела, так как все передвижения по этой тропе уже прекратились. Она потянула тележку со всей остававшейся у нее силой. Шаг за шагом она поднимала свою поклажу по крутому склону горы. Но настал момент, когда силы женщины полностью иссякли. Тележка покатилась назад и остановилась, свесившись на краю обрыва. Надо было спасти мужа. Ох уж эти злые боги! Опять она попыталась, и опять у нее ничего не получилось. Чаша ее терпения перелилась через край. Каннон Сама! Каннон Сама! Задание ей досталось не по силам. Заповеди богини больше не было возможности следовать. Дело касалось не препятствий на пути всех усилий, а открытого проявления праведного гнева. С перекошенным лицом и широко открытыми глазами Тэрутэ подошла к своему мужу. Вместе они должны пройти весь путь, вместе предстать перед Эмма-О. Двигать ими должна не надежда на излечение, а стремление ублажить недовольных ими богов. Уверенным шагом она подошла к тележке и взялась за перекладину курумы. Толчок с прыжком, и все закончится на камнях, торчащих на дне пропасти.

Тэрутэ уже приготовилась к полету в бездну, когда раздался громкий сердечный голос, поразивший ее. «Нэсан! Нэсан! – услышала она. – Не надо торопиться. Помощь уже рядом». Испытывая трепет, она опустилась на землю и оглянулась. Рядом с ней остановились трое мужчин. Такой внешности мужчин Тэрутэ не видела никогда в своей жизни. Огромные, как Нио, с неподвижными лицами, они стоя смотрели вниз на женщину и безобразный предмет, который все еще назывался человеком. На них были спецовки лесорубов, а на плечах они держали топоры. Добротой от них не веяло, но и безразличия в их поведении не наблюдалось. Они принесли с собой ощущение огромной силы, полнейшей уверенности в себе, а также величавости. Тэрутэ робко поклонилась до земли и осталась в этом положении. Один из лесорубов сказал: «Этого больного человека из северной провинции ждут в храме Токодзи, поэтому мы здесь. Леса и земли вокруг принадлежат богам монастыря Кумано-Гонгэн. Для достойной молитвы в алтаре надо добыть дров, то есть повалить деревья. Не падайте духом, девушка. Вашего мужа обязательно поставят на ноги. Помощь пришла к вам. Мы перевезем вашу тележку через вершины этих крутых гор». Без лишних слов он взял в руки веревку. Второй пошел впереди, одним ударом ровняя дорогу, будь то корень или камень на тропе. Третий без труда поднял измотанную женщину на плечо. Тэрутэ чувствовала себя как во сне. Ровным стремительным шагом они шли вперед и вверх под сенью крон окружавшего их леса. На вершине горы сделали минутный привал. Главный из лесорубов указал на видневшуюся неподалеку насыпь: «В этом месте мы остановимся на отдых и завершим ваше изматывающее предприятие. Тем самым оно станет памятником целомудрию и преданности женщины для бесконечных поколений этой территории Японии». На повороте горной дороги они остановились и аккуратно поставили на землю свою ношу. Старший лесоруб заговорил снова: «Внизу виднеются огни Юноминэ, там найдете водопад Рурико. Здесь следует выполнить ритуал манган (обет) ста дней. Эта болезнь свалилась на вашего мужа в силу грехов, совершенных в предыдущем перевоплощении. Следовательно, святотатство, допущенное у алтаря Каннон в Сасамэгаяцу во время его посещения, легло карой на судьбы отца и сына. Оправдания или его искупления не существует. Однако праведная жизнь преданной жены тронула сердца богов. Приговор отозван, и лечение принесет свои плоды. Успокойтесь, Тэрутэ! Делайте то, что от вас требуется, Тэрутэ!»

Край берега Реки душ

Тэрутэ в трепетном страхе благодарно распростерлась на земле. Когда она подняла глаза, трое огромных мужчин, стоявших с важным бесстрастным выражением на лицах, медленно исчезли из вида. Только фразы «Успокойтесь, Тэрутэ! Делайте то, что от вас требуется, Тэрутэ!» эхом отражались от молчаливых гор. Она долго лежала на земле, вознося молитву. Сердце ее радовалось проявлению божественной милости, выполнению воли богов. При яркой луне она спустилась по долгому склону к городку, уверенная в исполнении ритуала манган ради благоприятного исхода лечения мужа. Ах! Вот он – благотворный Гонгэн из Кумано! Вот оно – единственное спасение у Целителя, Хозяина времени Якуси-Рурико. Из души рвался победный крик, но губы хранили молчание.

В деревеньке малый, зевая, произнес: «Эх! Как же хочется спать! Наш заслуженный настоятель совсем потерял голову. Адзяри из Кэнтёдзи не имеет ни малейшего отношения к Токодзи ни в рассудке, ни в мечтах. Так что не давать нам спать ради того, чтобы принять нищего мужчину с севера, увиденного во сне, как-то не совсем деликатно. Так получилось, что у нашего преподобного владыки настоятеля монастыря испортилось пищеварение». Затем среди священников, идущих по обочине дороги, возникло замешательство. Они хаотично задвигались, как кипящая картошка. Послышались крики: «Та самая гакиями курума! Та самая гакиями курума!» После такого мгновенного просветления священников все бросились вперед. Тэрутэ с ее больным мужем в скором времени оказались в центре всеобщего внимания жрецов. Все снова и снова читали надпись на тележке. Настоятель лично, очнувшись от забытья, прибыл засвидетельствовать прибытие гостей. По его приказу больного со всеми удобствами устроили в тени у самой стены монастыря. Тэрутэ назначили его сиделкой. На следующий день больного подвергли самому тщательному осмотру. Доктора богословия и медицины, приписанные к монастырю, сначала сосредоточенно качали головой. Никогда еще в монастырь не поступал такой тяжелый пациент. Казалось, что никакое лечение не поможет. Разумно ли взяться за него с риском ущерба для репутации храма и его целебных вод? Разве кто-то когда-то слышал о больных гобё, получивших облегчение в нынешнем положении пациента? Но нашлись и те, кто высказывал противоположную точку зрения. Сон настоятеля монастыря, видение и дивная помощь, оказанная Тэрутэ; нет, сам факт состоявшегося путешествия в тележке, которую женщина тащила через горные массивы, служили свидетельствами божественного покровительства. К тому же решающую роль сыграло слово настоятеля. Надо было заняться лечением. Богам следовало подчиняться.

Тэрутэ подробно объяснили процедуру лечения ее мужа. Сначала требовалось три дня на очищение организма. Без этого было бы опасно подвергать пациента активному воздействию священных вод. При заживлении она вызывала раздражение пораженной плоти. Потом следовали два этапа по семь курсов (продолжительностью четырнадцать недель) в соответствии с заветной и проверенной формулой 7–5–3 (ситиго-сан). На сотый день пятнадцатой недели манган предусматривалось заканчивать. Стали придерживаться такого вот порядка. На заре каждое утро Тэрутэ доставляла Сукэсигэ в тележке к берегам горной речки, текущей между крутыми холмами Юноминэ. Горячие родники, окутанные сернистыми испарениями, сегодня пробиваются из берега и со дна этого потока. Не так давно там находился камень забавной формы с изображением исцеляющего будды Якуси Нёраи. Чтобы предохранить его от праведных энтузиастов позднего периода распространившегося неверия, было принято решение установить этот камень в небольшом алтаре, представляющем собой когда-то величественное сооружение Токодзи. Однако потом он навис над стремниной, и из груди будды в двенадцать струй забили целебные родники. Рядом в камнях образовался водоем горячих вод с поднимающимся над ними паром, в которые погружали Сукэсигэ. Опустившись на колени, Тэрутэ опускала в горячий источник полотенце и выжимала его над нагноившимся телом своего господина. Время от времени подходили жрецы с прислужниками. Они выполняли работу потруднее: поднимали пациента, чтобы погрузить его тело в целебные воды. На самом деле русло этой реки представляло грустное зрелище: длинный ряд шалашей для пациентов по берегам, а также многочисленные больные люди, погруженные в горячую воду потока. Занятая заботой о своем господине, которого постигла ужасная судьба, Тэрутэ-химэ чувствовала подавленность и сочувствие при виде других таких же, как он, страдальцев. Над всем этим местом висела тягостная атмосфера страдания.

На входе в деревню по дороге на Хонгу стоит скала. Здесь на камне Иппэн Сёнин вырезал священные иероглифы, ведь это дикое место считалось сценой посещения странствующими жрецами из Югёдеры. Однажды здесь случилось непривычно редкое оживление среди пациентов из Юноминэ. На берегах потока собралось как никогда много народу. Наиболее беспомощных людей, если только их не сопровождали крепкие слуги, оттеснили в дальние уголки. Таким образом Тэрутэ с Сукэсигэ оказались на самом краю водоема, расположенном далеко от отмели и монастыря. К реке сошел некий жрец. Проходя мимо отмели, он прокричал: «Готовьтесь, дорогие господа, с должным почтением и уважением принять посещение Югё Сёнина. Сегодня этот праведник посетит вас и раздаст всем желающим дзюнэн.[73] Готовьтесь к получению такого амулета». С забрезжившей было надеждой Тэрутэ взглянула вверх. Брызги от водопада Рурико вряд ли ослепили ее больше, чем собственные слезы. Излечение шло не совсем успешно. Жрецы уже посматривали на них с неприязнью, так как возникала угроза подрыва репутации их монастыря. На вторую неделю второго цикла курсов лечения облегчения практически не наступило. Тэрутэ уже замечала признаки возвращения сознания, но жрецы обращали основное внимание только лишь на обезображенное тело и неодобрительно качали головой. Многие из них повторяли: «Я ведь вас предупреждал». Нашлись те, кто считал наших нищих мошенниками. Настоятель монастыря тем не менее твердо верил в свой сон о Тэрутэ и обещании Гонгэну. Божественный посланник, а также исцеление должны прийти, как предсказывалось; возможно, это произойдет неожиданно, возможно, после выполнения какого-то упущенного звена в процессе лечения. Сёнин мог ей помочь по меньшей мере советом. С тревогой она заметила большое расстояние, отделяющее ее дорогого пациента от предстоящего места посещения владыки.

Потом на берег пришел Дзёа Сёнин: он был в одеждах зеленого и красного цвета, с зелено-красной кэса (меховой пелериной), накинутой на плечи. В руки страждущих он раздавал дзюнэны, написанные на амулетах. «Наму Амида Буцу!» Наму Амида Буцу!» На распев жрецов послышались ответные голоса присутствующих. Жрец повернулся, чтобы уйти. Тут краем глаза он в отдалении заприметил мужчину. Над ним хлопотала женщина, а он явно не мог пошевелиться, чтобы подойти за священной бумагой. Дзёа Сёнин вступил на шаткий мостик, перекинутый через водоем. А женщине он сказал: «Возьми мужчину за руку и прими дзюнэн. И тогда получится, что он сам его взял». Но в ответ Тэрутэ в слезах схватилась за одежду праведника и простерлась у его ног. Послышался глухой рокот изумления. Какое странное поведение! Сёнин нагнулся, чтобы бережно освободить свою одежду. «Что хотите вы, дева? – спросил он. – У жреца нет ничего, чтобы дать, кроме амулета. Один только Бог способен ответить на молитву Своего последователя, если на то будет Его воля. Что еще может для тебя сделать Дзёа?» – «Ваше преподобие, – взмолилась Тэрутэ, – разве вы не знаете, кто этот мужчина?» Озадаченный Дзёа Сёнин покачал головой. Печаль пришла на ум несчастной женщине. Большая грусть овладела ею. «Нет! Дева, Дзёа давно не принадлежит этому миру. О людях с их отношениями он ничего не знает. Да проявит всемилостивейший Бог сочувствие к твоим страданиям». Тэрутэ подняла к нему лицо. В крайнем удивлении он стоял перед ней в полный рост. «Тэрутэ-химэ! Дева из Сатакэ! Тогда это тело должно принадлежать самому Сукэсигэ-доно! Но что случилось и как вы оказались здесь в этом рубище? Почему в положении униженных нищих вы прибыли на целительные воды Кумано?» Тихим голосом, прерываемым рыданиями, Тэрутэ поведала грустную историю своих скитаний, о медленном выздоровлении мужа, растущем раздражении среди жрецов по поводу их присутствия здесь. Сёнин сверкнул глазами. «Так не может продолжаться, – решительным голосом произнес он. – О воле богов нельзя так вот в спешке решать. Когда процедура манган закончится, все станет ясно. Соизвольте, милостивые государи, не торопиться с выводами. Сёнин Дзёа обещает помолиться по этому поводу». Всю следующую неделю почтенный священник держал самый строгий пост и молился. Составили многолюдную процессию, и Тэто-но Гё, или процессия светильников, двинулась через деревню. В разных храмах совершили молебны, а потом вернулись в хондо (главный монастырь) Токодзи. Этот забавный ритуал, зарегистрированный в летописи, предусматривает использование ладони в качестве сосуда для масла, в котором горит фитиль своеобразной лампады. Сёнин Дзёа совсем не расстраивался по поводу отсутствия положительных результатов лечения Сукэсигэ, хотя даже этот добрый настоятель все меньше верил в благоприятный исход последней недели завершающего этапа процедур. Ни горячая целебная вода, ни молитвы, ни процессия не вызвали каких-либо перемен в состоянии пациента. Но тут произошло чудесное и долгожданное превращение. Почерневшее лицо нашего больного приобрело белый цвет и засветилось здоровьем. Седые волосы снова почернели. Циркуляция крови в конечностях восстановилась, а отвалившиеся ногти отросли на прежнем месте. Все тело приобрело естественный цветущий вид. Сукэсигэ снова стал собой.

Плачущая от радости Тэрутэ подвела Сукэсигэ к зеркалу. Медленно он оглядел свое тело, восстановившееся во всей совершенной мужской красе. Его кожа светилась, как атлас. Плотные мышцы перекатывались под ней легко и мощно. Единственными свидетельствами пережитого недуга служили седые волосы, сохранившиеся тут и там. Потом он надел парадный костюм, так как ему предстоял визит к святому настоятелю монастыря Токодзи. Готовый к выходу, он повернулся к своей супруге и, соблюдая все формальные церемонии, принятые между равными, торжественно поблагодарил ее. От удивления Тэрутэ даже отстранилась. Потом, поклонившись, коснулась его рук. «Нет! Мой милостивый государь, между мужем и женой подобные церемонии не нужны и неуместны. Тэрутэ готова служить своему господину; в здоровье и болезни, в добром и злом повороте судьбы, я остаюсь преданным спутником своего господина. Соизвольте больше не возвращаться к таким пустякам. Теперь можно воздать кое-кому по заслугам». Сукэсигэ отвечал ей так: «Благодаря непревзойденной преданности Тэрутэ месть становится возможной. Только лишь через доброту богов, воплощенную в благонравной преданности его жены, Сукэсигэ вернулся к человеческой жизни, чтобы совершить свой священный подвиг. Бедны и робки все формальные благодарности для помощи такой жены». Муж и жена нежно взялись за руки и посмотрели в глаза друг друга; на губах обоих появилась улыбка вновь обретенного счастья, оцененного с особой силой. Вслед за этим Тэрутэ снова опустилась на колени, чтобы лично проверить абсолютную правильность каждой складки, каждой линии одежды и снаряжения своего мужа. В таком виде Сукэсигэ отправился выполнять свою обязанность, чтобы выразить благодарность прелату монастыря.

Велика была радость Токодзи и его жрецов по поводу вновь явленного чуда в виде неожиданного исцеления Сукэсигэ. Они вразнобой говорили и шутили по поводу «скромно» накрытого пира, устроенного в честь господина из Огури, причем выглядел он теперь замечательно. Сёнин Дзёа веселился как мог. В Юноминэ он принес с собой великую весть. На двадцать седьмой день второго месяца 32 года Оэй (17 марта 1425 года) скончался сёгун Ёсикадзу. Свой пост снова занял Ёсимоти, и это в отсутствие прямого наследника. Всем было известно, что Санкан Киото с большим недовольством рассматривал возможное наследование со стороны канрё Камакуры или восшествие его сына на этот высокий пост. Хатакэяма Мицуиэ открыто противился такому повороту событий. Он высказывался в пользу возвращения к мирской жизни Гиэна, служившего священником в Сайрэндзи на Ниэйцзане. Даже до того, как Ёсикадзу поставили сёгуном, он добился сближения между этими двумя братьями, и в 29 году Оэй (1422) Ёсимоти нанес Гиэну визит с соблюдением полного церемониала. Произошло соединение родственников. Тем самым в Киото появилась негласная поддержка дому Огури. После возвращения на север Сёнин Дзёа получил поручение на передачу в собственность прежней вотчины Огури в Хираокано Кумабусэ на территории Синано. С доходом в три тысячи коку[74] семья феодала могла существовать в своей вотчине до восстановления в полной мере доверия после возмездия на голову Иссики Акихидэ. Дзёа не стал терять времени попусту. Оставив мужа и жену с указанием медленно следовать за ним, он отправился в Мияко, чтобы составить официальное обращение по поводу восстановления их общественного положения. Потом его воззвание отправили во все положенные инстанции: «Огури Кодзиро Сукэсигэ полностью излечился от болезни гобё, ему возвращена его вотчина Хираока-но Кумабусэ, производится сбор самураев дома Огури, которым следует незамедлительно прибыть в Хираоку».

Перед отправлением в путь Сукэсигэ захотел проверить полноту восстановления его сил. Тэрутэ вполне устраивало состояние его здоровья, а как он сам себя чувствовал? Дорогу в деревню преграждал тяжелый камень, достойный усилий десятка мужчин. Он скатился вниз во время недавнего дождя, и теперь кули потели от беспомощной попытки столкнуть или скатить его с пути. Сукэсигэ в компании с группой молодых жрецов предпринял попытку пройти в этом месте. «Вот и повод проверить, – рассмеялся он, – целебные свойства вод Юноминэ, а также чудесную помощь нашего светлейшего бога». Взявшись за веревку, он взвалил этот камень себе на плечи. Жрецы, задыхаясь и веселясь, с трудом полезли на холм вслед за ним. Спорым шагом Сукэсигэ возглавил шествие. Рядом с вершиной он обернулся: «Пусть это послужит будущим поколениям знаком великодушия и всемогущества Якуси Нёраи. Никто не посмеет его стронуть, и будет этот камень стоять здесь всегда». Эта реликвия сегодня стоит на том же месте, где его оставил Сукэсигэ, и ему поклоняются все проходящие мимо паломники. Потом он сходил на поле рядом с деревней. Здесь Тэрутэ каждый день сыпала варасибэ (стебельки риса), которые ложились на его брови и обеспечивали постоянное обтекание потоком его лица. Он молитвенно сложил руки: «Пусть Якуси Нёраи обеспечит владельцу данного поля урожай риса без высадки рассады на вечные времена или до тех пор, пока вера пребывает в душе мужчины, достойного такого дара». Увы и ах! Сегодня это поле существует, но дар его утрачен на протяжении последних поколений, хотя о нем прекрасно знают прадеды земледельцев наших дней. После этого в соответствии с инструкциями Тэрутэ тележку Сукэсигэ доставили на вершину горной дороги и похоронили на ближайшем скате холм, как приказал бог; а на месте курума-дзука водрузили камень для напоминания прохожим о ней. Здесь до сих пор сохраняется могила, хотя камень над ней уже много раз поменяли.

В храме Когэна из Хонгу наши супруги молились долго и усердно. В доме сёгуна господина и госпожу, восстановленных в правах, встретили с большой теплотой. Доход Сукэ сигэ оставался все еще весьма скромным, но перспективы вложений представлялись благоприятными. В славные дни пятого месяца (июня) уровень мощной реки Куманогавы в ее нижнем течении понизился. Воздух наполнился ароматом диких лилий, их прекрасная белизна в центре соцветия переходила в карминовый цвет. По горным склонам кроваво-красными пятнами расплескалась азалия, ее отражение в спокойных водах реки выглядело величаво. Миновав нависавшие зубчатые стены Симокузана, спустившись к водам с судами, увенчанными треугольными парусами, они дошли до Сингу. Завершив должным образом молитву здесь, они отправились на гору Нати, чтобы принести искреннюю благодарность Деве Милосердия. Ах, Каннон Сама! Каннон Сама! Крик этот прозвучал не предсмертным, а победным воззванием, наконец-то означавшим, что страдания навсегда покинули Сукэсигэ и Тэрутэ. В Кацуре наняли лодку до Маидзаки, расположенной рядом с озером Хамана. Таким образом, они высадились в Тотоми, чтобы продолжить путь на гору Кумабусэ для встречи с рото в Хираоке.[75]

Часть четвертая

Свершение кровной мести

Не высоко в небесах, не среди океана,Не в самой уединенной горной расселине,Не в этом огромном мире найдено место,Где некто стоящий на ногах мог бы избежать смерти.Дхаммапада. Вопросы и загадки царя Милинды

Глава 19

Онти Таро и Рото Огури

Разлучение рото Огури с их господином и друг с другом произошло согласно условиям, на которых началась знаменитая битва у Яхаги. Советом было принято решение о том, чтобы вылазку провести в сумерках после того, как Имагава покинут рубеж поражения стрелой и добротно обоснуются на ночь. Во главе своего отряда рото Сукэсигэ должен был устроить неразбериху в лагере противника, совершив нападение на руководство Имагава. Братьям Асукэ поручалось завладение переправой и обеспечение спокойного отхода дворцового гарнизона. Тем не менее до назначенного срока осуществления намеченного плана оставалось несколько часов. А пока предстояло отразить штурм противника. Поскольку налицо были все признаки его возобновления, командиры отрядов разошлись по своим местам на стене. Среди всех остальных защитников дворца самыми стойкими проявили себя рото Огури, и никто не мог лучше их справиться с поставленной задачей. Сукэсигэ с братьями Асукэ поскакал к главным воротам в сопровождении Мито-но Котаро. Братья Казама, Танабэ, Гото, Катаока по парам отправились на назначенные для них позиции. Едва они до них добрались, как вспыхнул пожар. Во дворце возникла полная неразбериха. Противник ринулся в наступление. Вылазка получилась беспорядочная, то есть скомканная и безнадежная схватка началась при подавляющей инициативе Имагава.

На долю Икэно Сёдзи выпала оборона участка, где штурм противника ожидался яростным и упорным – дворцовая стена, просматривавшаяся с небольшой возвышенности ближайших холмов. По поведению противника можно было предположить, что именно здесь он приложит главные усилия, так как на этой стороне находился его крупный отряд. Наш достойный витязь не терял понапрасну времени. Сражался он мужественно. Но его людей рубили безжалостно с фронта и тыла, изнутри замка и со стен, на которые теперь карабкались враги. В этом сражении они потерпели полное поражение. Никто не посмел встать на пути громадного мужчины, когда тот бесновался на поле боя в поисках своего господина или кого-нибудь из Имагава – отца и сына, чтобы спасти первого и убить второго. Нагатада вздохнул с удовольствием и сожалением, когда в окружении своих надежных рото наблюдал за этим богатырем, сметающим противника огромным железным шестом, принесенным специально для этой смертельной схватки. Потом он отъехал на коне в другую часть поля боя. Сёдзи не мог служить у него самураем, поэтому его мало волновал вид того, как судьба этого храбреца решается превосходящими силами врага. Сам он готов был сразиться с владыкой Огури, а не с кем-то из его рото.

Лишенные побудительного мотива, состоявшего в обеспечении безопасности своего господина и подпитываемого его суровым взглядом, зато находящиеся в опасной ситуации, рото Имагава ослабили наступательный порыв. Потихоньку они разбежались. В замке началось разграбление. Всем хотелось завладеть своей долей богатства. Погоня за Сёдзи не смогла отвлечь мародеров от любимого занятия. К тому же получалось так, что голова весьма надежно держится на его плечах. Смельчаков, жаждущих похвалы от своего господина и достойной награды, оказалось совсем немного. На двадцать мародеров приходился всего лишь один такой смелый воин. В скором времени на склоне холма остался только сам сёгун. В сумерках внизу на поле можно было наблюдать сплошное море развевающихся знамен и массу несших их рото. Естественно, что представители домов Огури и Асукэ ушли до прихода орды его храбрецов. Сёдзи слишком устал, чтобы пытаться продолжать схватку. И надо было жить дальше, чтобы дождаться известий о судьбе своего господина, а также его соратников. Кровную месть еще предстояло совершить, пусть даже его руками, как единственного оставшегося от целого отряда бойца. Он поскакал прочь по долине к горам, находящимся на некотором удалении. Потом он начал карабкаться на склон холма к торчащему выступу, с которого открывался широкий обзор сельской местности. Там он прилег отдохнуть. В наступившей темноте все еще можно было кое-что рассмотреть: луна только-только поднималась, расплывчатые контуры гор и тень долины казались так же далеко, как рай Амида. Тут сон совсем сморил его.

Разбудили его звуки голосов, треск кустов и слепящий свет факелов. Сёдзи сел и взялся за свой железный шест. Со всех сторон рото Имагава прочесывали склон горы в поисках раненых и дезертиров. Они получили суровый нагоняй от своего господина. Когда Нагатада-доно потребовал принести голову Сёдзи, оказалось, что все рото переложили эту задачу друг на друга. «Ловко придумано», – злобно усмехнулся Нагатада. Он откровенно издевался над своими вассалами. Они с отцом проявили самое искреннее недовольство. Головы братьев Асукэ, совсем еще юных, старшего сына Дзиро Нобуёси еще как-то устроили бы власти Киото, но в Камакуре ждали голову Сукэсигэ. Вот уж на самом деле этот мужчина и его рото обладали способностью перемещения в воздухе по собственной воле. Создавалось такое впечатление, будто их поглотила земля. Нагатада отправил в горы всех своих помощников, наказав им приложить все силы, чтобы отыскать хоть что-то стоящее для показа властям. Представители клана Имагава ничего не имели против дома Асукэ, скорее даже питали вполне добрые чувства к нему. Пожилой человек Рёсюн пылал яростью, а его воинственно настроенный сын воспринял нагоняй сёгуна как личный упрек. С громким криком радости солдаты Имагава узнали громадную фигуру Сёдзи, поднявшуюся им навстречу. Они тут же бросились к нему, чтобы сбить с ног и связать. Как и в сражении за замок, здесь, в горах, он разил врага железным шестом с тем же самым рвением. Сёдзи устал и осознал свое безнадежное положение. Ему надо было предстать перед своим господином, иначе он отправил бы к Эмма-О большую группу пленников. Трещали ребра врага, мозги лились рекой. От страха и напряжения рото Имагава покрылись потом. Железный шест Сёдзи с удручающей точностью опускался на врага, круша тела и конечности. Ростки бамбука покрывала разбрызганная кровь убитых и покалеченных рото. Подойти вплотную, чтобы его схватить, этот воин шанса не оставлял. Немного отойдя назад, они натянули тетивы своих луков. Сёдзи слишком увлекся сражением. Он уже лишился сил, чтобы прорвать окружение. «Трусы! И таким способом вы собираетесь проявить мужество буси?! Вот уж правду говорят, что у канто-беев (простолюдинов из Канто) отсутствуют руки, чтобы обращаться с мечом, и смелости его применять».[76] В ярости он топнул по земле. Воины Имагава издали громкий крик удивления. И тут же ринулись к самому краю обрыва. От мощного удара ноги Сёдзи огромная глыба отделилась от склона и полетела в долину, находившуюся в нескольких тысячах дзё внизу. Вместе с ней скрылся наш самурай. Преследователям попросту больше ничего не оставалось делать. Зачем искать изуродованное тело, похороненное под осыпью камней? Они вернулись, чтобы сообщить своему господину о гибели врага у них на глазах.

Нечто удивительное вернуло Сёдзи из состояния беспамятства, продолжительность которого оценить он не мог. Он лежал в темноте вроде бы на дне какого-то колодца, так как слабый и тусклый свет поступал сверху. Ах да! Он вспомнил. У замка развернулось сражение, он смог скрыться после поражения, его настигли рото Имагава. Потом возникло ощущение падения, длившегося неизвестно сколько в темноте ночи. Понятно, что он погиб. Враг унес его голову. Подсознательно он ухватился руками за свой объект на плечах. Слава богу! Он находился на своем законном месте. Боги по-прежнему благоволили ему. Сёдзи поднялся и встряхнулся всем телом. Тело его ощущалось вполне здоровым, разве что оставались признаки некоторой слабости, кое-какие последствия ушибов. Список увечий его врагов выглядел гораздо богаче. Да, к владыкам этих краев его сопровождала своя личная свита. Только вот эти трусы куда-то сбежали, быть может, в ад к чертям? Ему идти туда же как-то совсем не хотелось. Похоже, путь пролегал в другую сторону. Пройти в Мэйдо труда не составит. Он обследовал свое напоминавшее колодец пристанище. Оно на самом деле выглядело колодцем с торчащими камнями, способными послужить ступенями наверх. Свет становился все ярче. Ему предстояло во многом разобраться. Мертвым быть оказалось не многим иначе, чем живым. По крайней мере, его одолевали нестерпимый голод и ужасная жажда.

Решившись на восхождение, он двинул руку в беспросветную темноту стены. И чуть было не упал. Рука ушла в пустоту, не коснувшись камня. Ощупью Сёдзи в скором времени обнаружил, что его колодец не только устремлялся вверх, но и уходил в сторону. Его Мэйдо оказалось забавным местом. Надо было его исследовать. Такой храбрый и несгибаемый мужчина, всегда помогавший слабым и сознательно уничтожавший своих врагов, служил своему господину, не задаваясь вопросом «Зачем?». Он выполнял все желания родителя или старшего брата вне зависимости от их происхождения. Он знал и выполнял Пять обязанностей мудреца. Ему было нечего бояться Эмма-О. Места в Гокураку (раю) ему хватит. Если эта галерея вела в Дзигоку (ад), тем хуже для обитателей ада. У двух надзирателей страшного царя – с головами быка и лошади – он сначала отшибет эти головы, а потом попирует, сидя на них. Он уже достаточно проголодался, чтобы съесть эти головы, если не найдется ничего другого. Итак, он отправился в путь, нащупывая дорогу вдоль мощеного прохода. Сначала коридор был пологим, потом начался некрутой подъем, растянувшийся на некоторое расстояние. Над ним скользили летучие мыши, изредка задевая его голову. Время от времени его рука соскальзывала со стены, казавшейся гладкой, как кожа змеи. «Наверное, кто-то из родственников. И почему это Дзясин должен бояться сэнсэя Хэби (Змея змей)». Сёдзи громко рассмеялся, и его мощный голос оживил мертвые глубины подземелья. Он расхохотался еще громче, когда за резким поворотом тоннеля вышел в свет луны и ступил на землю-матушку. Он стоял на горном склоне, практически на самой его середине. На холме с противоположной стороны долины виднелись развалины замка, его зубчатые стены четко выделялись на фоне света и тени. «В аду не бывает замков, – проворчал Сёдзи, – разве что в Сюрадо, но и там за ними должны приглядывать тщательнее. Тем не менее все к лучшему. Проще говоря, этот колодец служит тайным выходом с территории замка. Сёдзи выбрал дорогу подлиннее, чтобы достичь своей цели». Теперь его приключения представлялись предельно ясно. «Создатель строительного проекта для этого места особым умом не отличался. Неудивительно, что его стены лежат в развалинах. Противник пользовался всеми условиями для масуирэ (бросания в цель) камнями или стрелами. Понятно, что солдаты гарнизона думали не об оказании сопротивления, а о том, как бы найти спасение в этих горах». Он повернул назад и пошел, но теперь уже по поверхности земли. Поднимаясь по склону холма через густую траву и среди камней, он в скором времени вышел на его вершину.

Здесь он увидел гораздо больше интересного, чем мог бы рассчитывать. Сёдзи крякнул что-то невразумительное, оказавшись на вершине каменной лестницы, ведущей вниз к долине. По тории (ритуальным вратам) внизу можно было судить о наличии алтаря, установленного в честь деревенского божества, вторая находилась выше совсем недалеко от алтаря. «По меньшей мере, можно будет передохнуть; лишь бы не на пустой живот. Эх! Был бы это ад, наш Сёдзи с радостью проткнул и поломал бы какого-нибудь демона. Он бы меня совсем не напугал». Наш герой подошел к алтарю. Послышался радостный возглас. Место это заросло травой и выглядело всеми забытым; карнизы прогнили и повисли, однако кто-то оставил трапезу, вполне свежую и пробуждающую аппетит. В баклажках булькало сакэ, причем в больших количествах, миски красного риса (сэкихан) для пожертвования и миски с овощами издавали дразнящий ноздри аромат. Поглощая еду и запивая ее вином, Сёдзи все больше насыщался и утолял голод. «Сёдзи принимает подношения, – довольно улыбаясь, произнес он. – Будем считать, что демоны откупились. Понятно, что еда не такая перченая, как у нас, а сакэ вкуснее, чем кровь. Теперь можно и поспать. Безусловно, рото Имагава тоже вымотались и нуждаются в передышке». Он аккуратно поставил посуду из-под угощений в прежнем порядке. Зайдя с тыла, прилег у алтаря отдохнуть и тут же погрузился в глубокий сон.

Следующий день уже клонился к вечеру, когда звуки голосов разбудили нашего героя. Сёдзи сел и потер глаза. Неужели снова эти Имагава доставляют ему неудобства своим шумом. Нет слов, этот старый жрец со своим осторожным сыном проявляли неприличное упрямство. Держась руку на рукоятке меча, Сёдзи прошел вперед и вперил свой взгляд через решетку. Однако оказалось, что его покой нарушили земледельцы, разговаривающие на свои темы. Их длинная вереница спускалась в долину в дождевиках и соломенных шляпах, но без сельскохозяйственного инвентаря. Процессию возглавляла группа синтоистских священников низшего порядка под названием нэги-каннуси. В паланкине несли очень красивую девушку. Когда ее подняли с каго, Сёдзи увидел, что ее руки связаны за спиной, а ноги крепко стянуты веревкой. Предвидеть предстоящие события труда не составляло. Пострадавшие от бури или разбойников жители деревни предлагали эту девушку в качестве человеческой жертвы. Как раз эти жрецы изобразили на гребне крыши белую стрелу, чтобы задобрить духа бури; они же могли отдать деревенскую красавицу на растерзание горным волкам, заставить ее прислуживать в каком-нибудь притоне грабителей, лишь бы удался щедрый урожай. Эти жрецы издали ликующий возглас: «Возрадуйтесь, селяне! Богиня проявила благосклонность. Сэнгэн Дайбосацу (божество Фудзи-сан) соизволило предоставить богатый урожай зерна в нынешнем году. Дивное послание ударило в дом Дзёсаку, и его требования исполнены. Смотрите! Еду с вином кто-то употребил до последнего кусочка. Теперь остается только завершающий шаг – принесение в жертву: оставим девственницу на волю Божественного провидения. Возрадуемся все вместе! Возрадуемся!» Как только жрецы и простой народ распростерлись перед алтарем, наш богоподобный Сёдзи из укрытия разразился праведным гневом: «Еретики! Твари! Свиньи! Ваш Сёдзи сам составит ответ на то послание. Он вот этой дубиной напишет ответ на ваших спинах и ребрах». Итак, рыцарь с гневом наблюдал их бегство в противоположную сторону долины, причем они оставили деву на произвол судьбы, то есть на милость чудовища или разбойника, ждавшего ее. Заливаясь слезами, она звала их, а с особой надеждой обращалась к сутулому мужчине с грубыми чертами лица. Однако он вместе со всеми остальными скрылся из вида. Сёдзи остался в своем убежище, уверенный в том, что не все еще для него закончилось.

Прошло несколько часов. Никто из деревни возвращаться не собирался. Тут из кустов напротив алтаря высунулась чья-то безобразная голова. За ней появилось длинное, угловатое, подвижное тело. Парень выглядел ужасно. У него было воспаленно-красное лицо, а волосы морковно-рыжей масти. На неровном лице горели зеленые глаза, а огромная борода придавала ему вид скорее зверя, чем человека.[77] Он приблизился к месту, где лежала связанная девушка. Своим мечом это существо перерезало веревку на ее руках. «Не плачь, моя прелесть. Божественная милость коснулась тебя, избавив от жизни земледельцев; теперь ты будешь существовать в роскоши и служить шайке Норикиё. Более того! Тебе будет поручено скрашивать его часы досуга. Мужайся. На Сираминэяма (горе Белой вершины) находится роскошный дом». Так как девушка продолжала плакать и стала сопротивляться, чудовище перешло к применению грубой силы: «А ну-ка, девка! Таким своим поведением ты доброго отношения не заслужишь. Подчинись воле нашего бога». Шлеп! Бац! Он принялся бить девушку наотмашь. Напуганная девушка попыталась убежать. Но ноги у нее оставались связанными, а распутать тугие узлы дрожащими пальцами не получалось. Сёдзи оседлал разбойника. Время от времени он наносил ему звучные оплеухи. «Жалкая святотатствующая тварь, готовься к немедленной смерти. Ты притворялся богом, чтобы обманывать этих обездоленных суеверных земледельцев! А теперь соизволь принять праведную кару от руки Икэно Сёдзи, служащего рото у господина Огури. Мой сюзерен никогда не простил бы такого тяжкого проступка».

Прижатый к земле разбойник застонал так яростно, как будто собирался пробудить жалость. На что сёдзи сказал так: «Даже тот, кто режет курицу со свернутой шеей, проявляет к ней сочувствие. Каких оправданий можно ждать от такого вот человека? Говори быстрее». – «Позвольте, добрый человек, – послышалось ему в ответ, – избавиться мне от всей этой маскировки». Сёдзи позволил чудовищу сесть, и тот стащил маску с париком и бросил их в кусты. Этот человек теперь выглядел вполне симпатичным. С пристыженным видом он произнес: «Поверьте, милостивый государь, но дела обстоят совсем не так плохо, как кажется на первый взгляд. Никто не спорит, что в занятии разбоем возвышенность отсутствует, однако, когда проступок совершается ради сбора средств на войну ради свержения коварного и мятежного дома Асикага, оправдание все-таки найти можно. Что же касается этого Дзёсаку из Инагимуры, то его можно назвать жестокосердым, скаредным грешником. Девушку, по правде говоря, ждет лучшая судьба, если ее продать в Мияко, а выручку направить на наше благое дело». На резкий протест Сёдзи он ответил так: «Нет! Вы не знаете этого ужасного человека. Не так давно он отказался внести выкуп за своего старшего сына, которому пришлось предстать перед строгим судом и встретить смерть. Его оправдание состоит в том, что у него имеются другие сыновья и он может позволить себе потерять одного из них. Первый осведомитель из столицы или городов Накасэндо должен найти согласие на его предложение. Он еще не проходил этим путем, и существуют все основания для такого предположения. Но раз уж вы так желаете, давайте вернем О’Хару в ее деревню. С тем, чтобы к ней больше не приставали, все согласны. Я рад, милостивый государь, познакомиться с вами. Падение Яхаги и смерть братьев Асукэ вызвали большое сожаление. Что же касается господина Огури, то сообщения о его спасении получили надежное подтверждение. А с вами сейчас разговаривает скромный человек по имени Акамацу Дзиро Норикиё, приходящийся младшим сыном хозяину замка Аманава в Харима Акамацу Энсю. Можете не сомневаться по поводу моего рассказа обо всех этих событиях. Предлагаю присоединиться к Сираминэсану. Во всяком случае, вы можете отдохнуть у нас до тех пор, пока отряды Имагава уйдут в Суругу». С глубоким уважением к услышанному имени Сёдзи почтительно поклонился; за переданные известия он мог бы броситься на шею Норикиё и обнять его, но по отношению к девушке он сохранял неуступчивость. В темноте все вместе они пошли искать деревню. Потом при полном молчании, чтобы не вызывать подозрений в попытке ограбления дома, если вдруг поднимется шум, они скрылись в ночи. На ее голос и стук в дверь амадо распахнулась; тут ей представилась возможность объяснить случившееся удивленным деревенским жителям, слушавшим с открытыми ртами об участии богов, вступившихся за нее.

Обстановка у Сираминэсана пришлась Сёдзи не совсем по вкусу. При всей сомнительности методов Акамацу Норикиё, а они мало чем отличались от методов его соратников на южном направлении, вера его в свое дело оставалась искренней. Он обладал истинно японским искажением зрения и причудливой логикой при полном отсутствии осведомленности о том, что ей присуще и чего в ней нет. Соратники разделяли его взгляды, но не веру. Эти ребята жили в роскоши за счет устрашения народа и беспомощности правительства Асикага, осажденного мятежниками со всех сторон и получавшего скудные поступления в казну из-за неприличной тяги его руководства к той же роскоши в ущерб политике. Народу приходилось выкручиваться самостоятельно и привыкать заниматься вымогательством. Таким манером удавалось доставать деньги на роскошную одежду, пиры и вино. Судьбу сельских девушек, которых меняли на поставки табо или продавали в Мияко, можно назвать завершающим штрихом в этом дьявольском ходе событий. Побывав несколько недель свидетелем всего этого безобразия под названием жизнь, Сёдзи решил отправиться дальше на поиск рото Огури. Норикиё самым действенным образом собирал сообщения об их нынешнем месте нахождения и занятии. Когда Сёдзи объявил ему о своем намерении, тот воспринял его с большой неохотой. «Вам потребуются деньги, – напомнил он. – И надо бы как-то изменить внешность. Вам следует притвориться Дай Дзёмётэном Кокудзилом Рокобу, то есть паломником, посетившим многие храмы и провинции Японии в благочестивом обличье жреца. Как только где-то поднимется знамя вашего почтенного господина, прошу уведомить об этом Норикиё». Получив добрые напутствия и богатые познания о действиях этих налетчиков, Сёдзи отправился в свое путешествие. Первым делом он решил посетить Оцу. Здесь его дяде Косиро поручили опеку над девой Тэрутэ. Там должны были знать о судьбе Сукэсигэ-доно. Однако в этом городе его ждало разочарование. Расспросив самых разных жителей, он понял, что Тэрутэ с Косиро покинули этот город несколько дней назад и ушли они по дороге на север. Этой красивой женщине в сопровождении огромного нелепого жреца было нелегко затеряться в толпе. Раздосадованный таким открытием Сёдзи подтянул свой ои на плечах и, позванивая колокольчиком, собрался было оставить город. Его путь лежал через деревни Токайдо на Юки. Когда он вышел на окраину, на глаза ему попались два человека, как и он в одеждах жрецов, в широкополых соломенных шляпах, а также с колокольчиком и миской для подаяний. Что-то в их походке привлекло его пристальное внимание. Он повернулся и пошел за ними в город. Заметив его преследование, они шепотом о чем-то посовещались. После этого резко свернули в лес у подножия террасы монастыря Миидэра и стали дожидаться, пока он к ним подойдет. Они стояли с мрачным видом, сжимая свои сякидзё (посохи) с угрожающим молчанием. «Знаете ли вы, добрый человек, – начал один из них свою речь, – что несоблюдение этикета тэнгаи[78] относится к дурным манерам? Оправдания вашему упорству мы не находим. Соизвольте выбрать другой путь». – «Бьюсь об заклад, – хохотнул Сёдзи, – что этот голос я уже слышал. Он удивительно напоминает голос уважаемого каро по имени Гото Хёсукэ-доно». Он поднял свой мэсэки-гаса (соломенный шлем). Его собеседники тут же сдвинули назад свои шляпы. «Икэно Сёдзи!» – «Хёсукэ-доно! Дайхатиро-доно!» Со слезами радости на глазах эти храбрецы обменялись рукопожатиями. Сёдзи за эти недели уже надоело отдыхать, да и отъелся он как следует; однако лица братьев Гото выглядели осунувшимися и изнуренными. «Ах! Животы-то у вас совсем пустые. Жизнь жреца требует определенной закалки. Ну, это дело поправимое при наличии такого количества золота». Сёдзи сразу развеселился.

Встреча Икэно Сёдзи с братьями Гото

Тут же подыскали постоялый двор, причем не какой-то особенный, так как рото прекрасно ориентировались на улицах Оцу. Рассказ об их приключениях занял долгое время. Событий у Гото накопилось ничуть не меньше, чем у Сёдзи. Только лишь завидев знамена отрядов Имагава, они решили пуститься в бега. Судьба беженцев привела их в Исэ. Следы своего господина они искали во всех краях от Ямады до Кумано и дальше на запад до Коясаны. Понятно, что он не собирался бежать в Юки через страну Имагава. Сёдзи обрадовал их сообщением о его уверенном бегстве, подготовленном Норикиё. Он выбрал возвращение в Юки через Синано. Где еще было искать поддержки? Но Гото узнали важную подробность. В Исэ им сообщили, что кое-кому из рото Огури удалось скрыться от погони. В Хадзу на Микаве они захватили лодку и заставили рыбаков плыть на запад в расчете на покровительство Кикути на острове Кюсю. Некоторая часть родственников этого авторитетного клана постоянно находилась в состоянии мятежа. Возможно, владыка Огури как раз у них нашел прибежище. Один из мужчин совершено определенно был Казама Дзиро. Мало кто из мужчин обладал такой крупной головой и широченными плечами. Во втором без труда узнали Хатиро. Сомневаться не приходилось: они обязательно найдут своего господина на этом южном острове. В этот раз все прислушались к мнению Хёсукэ. Как и во времена принца Ёсицунэ, который, по слухам, тоже оказался на западе, когда ему ничего не угрожало в Дэве с Хидэхиры, господин Сукэсигэ тоже нашел тихую гавань в Гиндзэ. Сёдзи уже не требовалось менять свою внешность. Гото Хёсукэ взял на себя роль самурая, пустившегося в дальнее путешествие по делам своего господина. Ему Сёдзи с облегчением передал золото, принадлежащее Норикиё. Разобравшись в его предназначении, Хёсукэ одобрил такое очищение. Дайхатиро стал выдавать себя за торговца туалетными принадлежностями, маслами, мылом, расческами, зеркалами. В таком составе они могли путешествовать вместе и обращаться к представителям всех сословий общества. Абсурдность такой компании служила усилению действенности маскировки.

Так они и переходили из провинции в провинцию, направляясь на запад. В конце лета составитель летописи обнаруживает их в лесах Ходокакэдзан на территории Хёды,[79] куда они попали после посещения оку-ин в храме Якуси. Темное небо закрывали густые тучи. Доносились звуки тяжелых раскатов грома. Время от времени непроглядную темноту рассекали вспышки молнии. Гото Хёсукэ терпеть не мог грозу. Он бы предпочел стену копий. Дайхатиро напрямую коснулась семейная неудача. Сёдзи совсем не хотелось мокнуть. Путники осмотрелись. Неподалеку они увидели шалаш вангури. Такие временные укрытия сооружали мужчины, отправлявшиеся в леса для рубки и вырезания дешевых деревянных мисок, использовавшихся при приготовлении еды. Когда дерево как сырье для их изготовления заканчивалось в одной части леса, мастера переселялись на новое место и снова строили здесь свои временные жилища. Шалаш выглядел ветхим, зато наши путники нашли сухое пристанище на время ливня. Гото Хёсукэ понравилось то, что внутри шалаша было темно. Он всегда старался найти укромный уголок, куда можно было пустить свет небес. «Наступил день, – пообещал он, – когда люди свергнут светило с неба и ночь станет днем». – «Кто бы возражал? – ответил Сёдзи. – Тогда нашего господина можно будет найти в два раза скорее». Со смехом он вызывающе взмахнул своим увенчанным железом сякудзё. Мелодично забренчали ее кольца. И тут же все рухнуло. Братья Гото повалились на пол шалаша внешне безжизненными бревнами. Даже здоровяк Сёдзи покачнулся и упал. При падении его рука коснулась чего-то мягкого, холодного и влажного на ощупь, да к тому же поросшего волосами. «Это – райдзю? – не поверил он своим глазам. – Ах ты, паршивая тварь! Несомненно, ему было легко заниматься своими играми среди сельских лесорубов. Прикосновение священного жезла для него было слишком. Увы! Неужели это убило благородного Хёсукэ и щедрого Дайхатиро?» В ярости он схватил попавшую под руку массу и вытащил ее на свет. Тварь обладала удлиненной мордой и поросячьими глазами.

Отталкивающе гладкую кожу покрывала редкая шерсть. На коротком хвосте волосы практически отсутствовали. Короткие ноги и длинные мощные когти придавали ему силы, чтобы цепляться за неровные края облаков или стволы деревьев. Тварь еще подавала признаки жизни и дурного нрава, поэтому Сёдзи погрузил свой меч ей в глотку. Потом склонился к своим спутникам. Гроза все еще бушевала снаружи, и редкие молнии освещали шалаш яркими мгновенными вспышками. Он попытался понять, погибли его попутчики или находились в тисках страха? Их лица не утратили своего здорового цвета. Сёдзи поднял с земли соломинку. Самым фамильярным образом он сунул ее в ноздрю го-каро. Хёсукэ тут же сел и громко чихнул. С осуждением он повернулся к Сёдзи. Тот поучительно произнес: «Самым действенным методом вернуть мертвого человека к жизни всегда считалось введение ему постороннего предмета в ноздрю. Соизвольте применить такое же средство к Дайхатиро. Неужели не согласитесь?» Он уселся на простертое по земле тело. Однако Гото помоложе избежал предложенной процедуры. Одна только мощная комплекция Сёдзи удержала его от выхода наружу через крышу. Дайхатиро вскочил. «Ах! Что за дурной сон! Ваш Дайхатиро оказался в аду, а ужасный Эмма-О уселся ему прямо на грудь. Какая тяжесть! Да, наш судья добра и зла на самом деле существо не просто предельно ужасное, но и тяжеленное. Кстати, Сёдзи-сан, зачем так цепляться за стропила? Разве вспышки молнии пугают такую грузную молодежь?» Он презрительно хмыкнул. Однако при следующей вспышке испуганно прикрылся руками. Сёдзи покатился по земле, грохоча от смеха над Дайхатиро. Хёсукэ веселился над обоими спутниками и тем самым примирял их друг с другом. Все трое с интересом склонились над трупом райдзю.

Ливень был слишком сильным, чтобы продолжаться долгое время. Снова, разгоняя грозовые тучи, засияло солнце. Во время спуска они остановились на выступе, с которого открывался вид окрестности. Глядя на линии неровных вершин, заросших лесом, долину далеко внизу с ее водными потоками, направляющимися к морю, где находились просторы далекой, но уже видимой бухты Хюга, тщательно ухоженные поля, крытые тростником крыши домов, разбросанных тут и там, их коричневую массу, обозначавшую деревню, многочисленные огни и тени, они никак не могли оторвать глаз от красоты открывшейся перед ними картины. Сёдзи указал на участок почвы на некотором расстоянии внизу, у горной речки. «Удобное место для остановки, чтобы перекусить (бэнто) или провести ночь, если до другого ночлега добраться не получится». Он возглавил шествие вниз через лес, но, как большинство подобного рода видений, оно удалялось по мере приближения к нему. Тут вдруг выросла скала, которую надо было обходить и делать большой крюк. А вот здесь протекал глубокий ручей, который предстояло преодолевать после подъема на пологий перевал, лежащий выше. Однако далеко за полдень они добрались до желанного участка земли. Водный поток перекрывал огромный валун. Ниже находилась прогалина, украшенная группами цветов. Вокруг высился лес. Местечко на самом деле казалось веселеньким. Не теряя времени, они разделись и искупались в находящемся рядом пруду, после этого растянулись на мягкой лужайке, невольно следя для проплывающими по небу облаками. Первым заговорил Хёсукэ: «Под предводительством нашего Сёдзи нам покорился такой успех, что даже захотелось побыть здесь подольше. Такими темпами нам удастся повторить судьбу Урасимы (человека другого мира, в литературе Европы для его обозначения принято имя Рипа ван Винкля). Было бы спокойнее разбить лагерь здесь под открытым небом, чем спускать с гор в темноте ночи». На такую двусмысленную похвалу Сёдзи ответил с ухмылкой: «На эти слова го-каро вдохновил возраст или храбрость? При этом он побаивается ночной росы, зато бросается в холодную воду пруда с риском утратить гибкость суставов и получить обострение ревматизма. – Он вздохнул. – Почему бы не обратиться с прошением к монастырским службам, чтобы попросить назначения сиделкой (о-русу) в каком-нибудь горном монастыре? Какая красота! Какая тишина!» Наш добрый витязь побрел к речке и наклонился, чтобы погрузиться в искрящиеся воды. От удивления он даже отшатнулся. Между его руками вода стала окрашиваться красным цветом. Сначала появились тонкие прожилки, а потом хлынула кроваво-красная жидкость. Сёдзи выскочил из воды и, прижавшись к большому камню, посмотрел наверх и вокруг. Небо перед глазами закачалось, или это камень зашатался за его спиной. Сёдзи отличала быстрая реакция при принятии решений. Одним прыжком он ухватился за свисающую ветку и моментально взобрался на вершину валуна. Перед глазами предстало странное видение. На противоположной стороне, прислонившись одной ногой к камню, стоял высокий парень ростом метра два с лишним, мощного телосложения. Его кожа под жарким солнцем Кюсю загорела до коричневого цвета. Волосы свисали длинными локонами молодости вниз по спине. В выражении его лица не было ничего отталкивающего. Оно выглядело предельно симпатичным длинным овалом с высоким лбом и поднятыми вверх бровями. Неподалеку лежали его охотничьи трофеи в виде нескольких кроликов и огромной раздутой обезьяны (одзару). В настоящий момент он крепко ухватил волка за челюсти и молча рвал его пасть. Охотничий нож все еще торчал из брюха зверя, а ногой молодой человек раздирал рану, из которой потоком лилась кровь.

Этот волк находился при последнем издыхании. Отбросив в сторону тело зверя, юноша выпрямился и поднял сверкающие пронзительно-черные глаза на удивленное лицо Сёдзи.

«Находясь на горе, – произнес он, – этот Таро увидел чужаков, разбивших лагерь у ручья внизу. Вы, милостивый государь, выбрали путь трудный и длинный. Вы новички в наших краях. Соизвольте нанять меня вашим проводником. На этой горе развелось во множестве волков и медведей. Разве не наш край когда-то называли Кумасо? Было бы лучше воспользоваться кровом моего скромного дома. А завтра можно снова отправиться в путь». Юноша произвел на Сёдзи самое благоприятное впечатление. Тем не менее осторожность тоже не была лишней. Молодой человек, разрывающий волков на части и сотрясающий валуны, притом комплекцией с дом, выглядел уж очень редким явлением. Размером он был со стражника Нио, того Нио, что поменьше у ворот деревенского монастыря. Ему требовалось посоветоваться со своими спутниками. Предупредив о своем намерении, он спустился с валуна, чтобы сделать сообщение. Юноша собрал свои охотничьи трофеи и приготовился составить компанию Сёдзи. «В этом деле, – сказал Хёсукэ, – просматривается кое-что подозрительное. Речь может идти о некоем демоне в человеческом обличье. Зато нас трое, а он один, к тому же холодная еда ослабляет организм. Ваш Хёсукэ уже соскучился по горячему мясу». При всеобщем согласии они приняли в свою компанию нового товарища. Дурные предчувствия их не оставляли, но все равно они пошли за юношей вниз по едва заметной тропе вдоль горного ручья через лес. Как только они двинулись в путь, среди деревьев послышалось слабое жужжание, выросшее в постоянное дон-дон-дон, а потом в гвалт. «Все это – цудзуми га таки, – сказал Таро, – то есть так называемый звук наподобие барабанного боя. На самом деле здесь очень красивый вид». Выйдя вперед и немного сойдя в сторону от тропы, он подвел их к берегу ручья. Внизу им открылась водяная горка из нескольких наклонных выступов. Полноводный поток ревел и прыгал на каменных насыпях. Его вид радовал своей энергией молодости, рвущейся на бешеной стремнине. Выскакивая из расположенного выше леса, он скрывался в зеленой галерее внизу, чтобы течь более спокойным потоком. Наши путники так и стояли, наслаждаясь дивным видом природы. К действительности их вернул голос юноши: «Это на самом деле очень красивый объект. Ваш Таро часами просиживал на его берегу. Однако, милостивые государи, нам предстоит долгий путь. К тому же этот водопад никуда не денется». Он повел их по протяженному пути в обход горного склона на противоположный конец небольшого отрога, вклинивающегося в долину. Здесь на просеке стояла небольшая бревенчатая хижина. На зов Таро вышла пожилая женщина. Хёсукэ с любопытством посмотрел на эту старушку. Она была высокой и стройной, но под тяжестью лет согнулась в пояснице. У нее было овальное лицо, густые брови и загнутые ресницы. Когда-то она отличалась стройностью сосенки (хияки но роба), а звали ее Сотоба Комати.[80] Внуку Таро достались по наследству черты этой в свое время непревзойденной красавицы.

Представление Онти Таро

Со сдержанной учтивостью и заметным удовольствием она пригласила их войти в дом. Принесли подогретую воду для мытья ног. Обстановка внутри дома и вокруг него выглядела простой, но ухоженной. Сад украшали цветы, достойные определенного уровня нищеты. Из середины ямабуки[81] торчала бамбуковая труба, по которой вода из родника поступала в бадью, лишняя вода из нее питала обложенный камнями икэ (прудик). Обамэ-сан (пожилая дама) проследила за их взглядом. Как будто в ответ на их любопытство с ее уст сорвались поэтические строки:

Из середины горной розыВода бежит дальше.

«Увы! Цветение розы закончилось. Лето уже совсем близко. Пожилые люди больше жалеют о наступлении зимы. А Обамэ теперь стукнет 18 лет в грядущем морозном сезоне. Прошу милостивых государей пройти внутрь нашего скромного жилища. Особых деликатесов и развлечений у нас не водится, но вы получите все лучшее, что мы можем себе позволить. Несомненно, вы прибыли из Мияко и не привыкли пока еще к обычаям нашего края? Извольте войти». Она говорила с каким-то небрежным и живым любопытством. Хёсукэ мрачно поклонился и мрачно прошел внутрь. Таро с пожилой дамой занялись обслуживанием своих гостей. Юноша поставил перед ними три грубые деревянные миски с трещинами и сколами по краям. Пригубив напиток, они закатили глаза от удовольствия. Сакэ пошло прекрасно, его вкус показался исключительно тонким и не совсем обычным. Потом он переместился к очагу, где занялся приготовлением какого-то угощения из мяса. Пожилая женщина суетилась на своей кухне. Таро вернулся совсем скоро. Он принес что-то тушеное, щедро уложенное горкой на деревянном подносе. «Берите и ешьте, милостивые государи. Прошу оценить мои скромные кулинарные способности. В наших краях особенно ценится именно такое мясо. Ваш Обамэ мог бы вас накормить просяной кашей, но, как охотник, ваш Таро знает, что мужчины предпочитают не очень строгую диету. Дорогая старая дева! Она судит о людях по себе. Но сосуд с сакэ опустел. Прошу прощения за временное отсутствие. Все получается как-то невежливо». Юноша скрылся.

При виде трапезы мирная бревенчатая лачуга перестала для них существовать. В памяти всплыл громадный юноша в крови, разрывающий дикого зверя на горе. Гости уставились на содержимое блюда. Сёдзи опасливо выловил одну кисть руки, потом вторую; осколок черепа с сочными кусками плоти, прилипшей к нему. Блюдо приготовили из новорожденного ребенка. С отвращением Гото отстранился от трапезы. Неужели эта крупная престарелая дева была всего лишь видением, принявшим ужасный вид, чтобы накормить приглашенных доверчивых путешественников? Другие мысли как-то не шли в голову. Сёдзи тщательно перебрал все блюдо. Голод усиливался. «С чего бы это Сёдзи должен бояться сверхъестественного угощения? Милостивые государи, все это выглядит как отступление перед нападающим демоном. Он предложил еду. Разве битву лучше затевать на пустой желудок? Если это – труп ребенка, если все это видения, почему тогда тело и демон существа бестелесные? Сёдзи собирается отведать этого блюда… Наруходо! Какое божественное угощение! Милостивые государи, присоединяйтесь к пиршеству Сёдзи! Ничего подобного я еще не едал». Наш славный воин на зависть всем громко чавкал и хрустел едой. Гото смотрели на него с завистью. Утонченный запах еды дразнил их ноздри. «Дзякодзо (Опрометчиво)! Этот парень – настоящий Дзясин. Он скоро разделается со всем угощением без нас. Почему бы не составить ему компанию? Он же переест, и ему станет плохо. И мы потеряем силу его рук. Нам надо делать то же самое – ради благоразумия и милосердия». Скоро челюсти всей троицы занялись пережевыванием пищи. Они едва взглянули вверх, когда пожилая женщина вошла в их комнату с пшенной кашей. Она в ужасе воздела руки. Затем мелодично рассмеялась. «Ох уж этот Обамэ! Он думает, будто все мужчины следуют путем Будды, а не только носят его одежду». Она многозначительно посмотрела на жреческую одежду Сёдзи, а также хламиды паломников его товарищей. «Остается только надеяться на то, что Таро сообщил название своего блюда. Он приготовил его из плода обезьяны, извлеченного из чрева убитой самки. В наших местах такое угощение ценится превыше всего остального». Самураи переглянулись с виноватым облегчением, когда Таро наконец-то вошел с сакэ, которое он ходил подогреть. «Мы, – продолжила свою речь пожилая дама, – очень обязаны этим тварям. Похоже, что вам понравилось наше сакэ». – «Его можно принять, – ответил Хёсукэ, – за Бинго Хомэи-шу из запасов ликера Тамоцу.[82] Хотя нет! Ваш напиток гораздо лучше». – «Способ его изготовления, – возразила она, – гораздо проще. Утолив голод, эти коварные твари научились замачивать персики и хурму в заполненных водой полостях скал. Здесь начинается брожение соков и получается сладкий хмельной напиток для них. По их примеру селяне в бадьи с сакэ во время варки добавляют мятые фрукты. Отсюда берется необычный и приятный вкус этого изделия, отличающий наш край. Этот тонизирующий напиток помогает при многих недугах, и его можно употреблять людям даже в преклонном возрасте». – «Намассяй (извольте выпить)». Таро все подливал и подливал своим гостям.

Сославшись на дела, старушка оставила Таро развлекать честную компанию. Когда он тоже вышел, чтобы принести еще кое-что ценное для ознакомления, Хёсукэ обратился к своим попутчикам: «Здесь что-то понятно, что-то загадочно. Безусловно, милостивые государи, вы заметили особенность наречия, на котором общаются этот юноша и пожилая дама. Они говорят на чистом мияко, радикально отличающемся от грубой речи местных селян. Требуется повышенная осторожность, чтобы нам самим не раскрыться». Тут вернулся Таро. Он принес два ящика с доспехами. Открыв его, он выложил доспехи перед гостями. Их передавали друг другу с должным уважением. Детали сшили вместе с помощью светло-зеленой нити. Нагрудник кирасы украшал кикусуи в виде хризантемы, плавающей в воде, и гребень Нанко. Так звали принцессу, поддерживавшую Южную династию на своем протяжении ее невзгод. Хёсукэ передал своим товарищам прилагавшийся свиток. На нем можно было прочитать:

Дар Онти Сакону Таро Мицукадзу-доно.Дар Онти Сакону Дзиро Мицукадзу-доно.

Особая надпись (какихан) прикреплялась печатью к первому имени – «Кусуноки Масасигэ». Вошла пожилая женщина и встала за спиной Таро. С большим интересом и некоторым страхом она рассматривала доспехи, рыцарей и своего внука. Братья Гото с Сёдзи за их спинами почтительно выполнили ритуал приветствия. «Милостивая государыня, доспехи, принесенные Таро-доно, служат подтверждением нашего первого впечатления, когда нам показалось, что благосклонная судьба привела нас в этот не совсем обычный дом». Сёдзи подавил улыбку, появившуюся было из-за уклончивости речи го каро. «Прошу, – продолжил Хёсукэ, – принять извинения за нашу неучтивость и предложить любые услуги, доступные нам». Дама ответила с естественным достоинством своего положения и осмотрительностью женщины, пережившей беспокойные времена. «Чтобы вести разговор дальше, надо бы выяснить, с кем приходится иметь дело. Этот беспечный мальчик показал то, что следовало до поры до времени скрывать. Приходится признать тот факт, что стоящая перед вами неприкаянная женщина приходится женой Онти Сакону Мицумото. А этот Таро Нагатару – мой внук. Мицукадзу убили в Минатогавэ вместе с принцем (Масасигэ); сын и внук разделили судьбу своего дома. Поэтому после поражения Ёсихиро многие годы воевали против принца Масакацу в горах Ямато. Здесь умер мой сын и последняя опора, которой служил отец этого мальчика. Надежные люди доставили его на Кюсю, где жил некто Сугимото Хёэ, служивший господам Кусуноки и многим обязанный его каро. Опасаясь жены этого человека, мы ничего не просили. Теперь Таро вырос, стал мужчиной, и пусть Сугимото умер, пожилая госпожа пользуется поддержкой Небес». Она замолчала. Вслед за ней Хёсукэ поведал ей о своей судьбе, о размолвке с канрё Камакуры, катастрофической битве при Яхаги, поисках их господина.

Какое-то время дама ничего не говорила. «В сжатом виде прошу рассказать мне об отношениях между Камакурой и Мияко, о которых мне ничего не известно. Мы оказались в глухом месте, и здесь мало что слышно о внешних событиях; а в те немногие доходящие сюда слухи веры мало». Хёсукэ поведал ей о положении дня на текущий момент. «Рука Небес, – сказала она, – привела вас сюда. Мне бы хотелось кое о чем попросить». Хёсукэ тут же пообещал: «Мы сделаем все, что в наших силах». – «Тогда прошу вас взять с собой на поиски вашего господина моего Таро. Жить так, как мы живем сейчас, для мужчины его положения – значит влачить существование демона – бесполезное и беспросветное. Нынче наступило время для него, чтобы надеть доспехи и применить меч. Тем самым он поможет восстановлению дома Онти во всех его заявленных правах и привилегиях. Прошу дорогих господ услышать и выполнить мою просьбу». Со стороны рото Огури никаких возражений не последовало. Они поклонились в знак высокой оценки чести связать свою судьбу с наследником каро из Нанко, а также разделить с ним свои труды по поиску господина и связанные с ними приключения. Дому Онти предназначалось точно такое же процветание, как и для домов Огури и Сатакэ. Их сюзерен одобрил бы такое решение. Возразил только сам Таро. Сначала он согласился на том условии, чтобы Обамэ пошел тоже. Ему стукнуло «всего лишь 18 лет, а вел он себя как испорченный внучонок». Пожилая дама рассмеялась: «Нет! Таро, у его бабки отсутствуют ноги. Будьте уверены в том, что никакая хворь ее не коснется. Возвращайтесь с победой, к радости Обамэ, или воскурите ладан перед ее могилой». Последняя фраза стала для Таро решающей. Его крики зазвучали еще громче. «Таро-доно, – сказал Хёсукэ, – всегда будет для нас желанным попутчиком. После восстановления дома Огури наш господин должен увидеть, что Тародоно вступает в мир под надежным присмотром. Дому Онти предстоит процветание. Прошу вас не тревожиться». А дама сделала внушение своему внуку за бурное проявление его печали: «Таро-доно, наши почтенные гости спутали рев водопада с твоим плачем. Вид у него прекрасный. Отведи их посмотреть вид водопада, его пороги. Обамэ еще нужно написать указания по их путешествию до морского порта. Возвращаться будет уже поздно. Соизвольте не тревожить задремавшую старушку».

С тем она проводила их. На выходе они надели такэ-гэта, представлявшие собой деревянные башмаки, изготовленные из расколотого гигантского бамбука с вставленными ремешками. Затем Таро проводил их к краю выступающей вперед горы. Мерцающая в лунном свете вода напротив бурлила и сияла наподобие широкого потока жидкого серебра. Они надолго остановились полюбоваться этой красотой, пока не скрылся наш перемещающийся спутник и сцена не погрузилась во тьму. Их возвращение дом встретил мраком. Следуя указаниям пожилой дамы, они легли отдыхать: самураи – в комнате для гостей, Таро – у очага. Первым пробудился Хёсукэ. Через все еще закрытый амадо щедро лился дневной свет. Для сельского дома это показалось ему странным. Вскочив с постели, он поднял своих спутников и Таро. После событий прошедшей ночи он чувствовал себя неуютно. Торопливо они вошли в комнату, где Обамэ осталась на ночь, чтобы написать документ и поспать. Перед их глазами открылась жестокая картина. Ее ноги аккуратно облегали обмотки, одежда находилась в полном порядке, она воткнула кинжал себе в горло и умерла. Около руки лежало письмо:

«Старость пришла к жене Онти Саконы Дзиро Мицумото. Теперь она своим существованием стала помехой для дома Онти. Привязанность Таро не дает ему покинуть свою бабушку. Сыновья обязанность превращается в непреодолимую связь. Следовательно, Харуко умирает, но ради славы дома Онти».

Обамэ пишет послание

Своим искренним сочувствием рото Огури постарались облегчить страдания Таро. Но ничего не поделаешь. Распоряжение Обамэ надо было выполнять. С почтением и грустью ее похоронили во дворе деревенского монастыря. Рядом Таро спрятал доспехи, для их миссии никак не подходившие, закопав их поглубже в ближайшем гроте под камнями и землей. Чтобы домом не воспользовались разбойники, они подожгли его и уничтожили. За компанию с рото Огури Таро Нагатару отправился в сторону порта Миядзаки. Сообщения о бегстве их сюзерена на Кюсю выглядели откровенным вымыслом, поэтому они взошли на борт судна, следовавшего на Сикоку.

Глава 20

Этот Гэмбуку Онти Таро

Судно, предназначенное для рыбной ловли или торговли, а также пиратских вылазок, когда подвернется удобный случай, вышло из тихих вод реки Оёдогавы на просторы открытого океана. Трюм его наполнили кувшинами с камфарой и воском, тюками касури, рулонами грубой ткани синего цвета. Часть этого груза отправлялась в Го-Кинай с последующей отправкой на берег Тосы, ведь рыбаки из Хюга знали великую Японию только лишь по правую руку. Наряду с разнообразными товарами существовали еще пассажиры, тоже весьма разношерстой группы. Среди них числились ямабуси, направляющиеся домой после паломничества в Хикодзан через знаменитые храмы Сикоку; несколько купцов, озабоченных доставкой товара южных провинций в столицу, даже в Канто, считавшийся надежным городом с точки зрения транзита, а также опасающихся пиратов на море больше разбойников на суше, тем более поборов со стороны даймё, охранявших безымянные воды между крупными островами и Сикоку; немногочисленные самураи сомнительного происхождения, но не вмешивающиеся в дела простого народа. С удовлетворением сэндо осматривали свои суда. Незваным гостям пришлось бы гораздо хуже, чем им самим. Жрец на этом корабле выглядел весьма жалким представителем народа. Он вел себя чересчур добропорядочно. Мелкий торговец мало понимал в его товаре, о чем быстро догадались резко пахшие селяне. Самураи, ясное дело, готовы были драться. Разве не делом ямабуси было уничтожение коварных негодяев и грабителей, чтобы очистить сельскую местность от этих вредных людей? Они тоже пользовались дурной славой, как и церковники устраивая скандалы. В этом свете своих зароков их отличала непреклонная последовательность.

Их предсказание по поводу благополучного плавания сбылось буквально. На протяжении недели суденышко пробивалось по нужному курсу через неспокойные воды, характерные для конца лета. Пассажиры и экипаж коротали время в меру своих возможностей. Каждый взял с собой собственный запас еды на дорогу: рис и редис (дайкон); питались холодными блюдами, так как готовить их можно было только на ровном киле, что случалось нечасто. Обладали ли наши путники крепкими мореходными качествами или нет, историки умалчивают. Всем известно, что жители Канто панически боялись соленой воды. Не это ли послужило причиной ссоры Кадзивары Кагэтоки с ханваном Ёсицунэ? И не был ли Онти Таро альпинистом, знакомым с утесами священной горы, но мало осведомленным относительно этих зыбких холмов? Трое наших товарищей прониклись большой симпатией к примкнувшему к ним юноше. Его постоянная готовность к действию, добрый юмор, равнодушие к опасности и страданиям с хладнокровием при их возникновении – все это на фоне постоянных страданий от странной потери рассудка облегчали выполнение обещания, данного пожилой даме. Несколько раз Таро оказывал неоценимые услуги. Так, когда из-за внезапного порыва ветра мачта и парус едва не ушли за борт, именно Таро с его высоким ростом и огромной силой подпер зажимную штангу, рискуя свалиться в море. Ему на помощь пришел Сёдзи, и моряки получили возможность ослабить канаты, чтобы опустить парус. Когда шквал прошел и опасность миновала, касира со своими людьми подошли к юноше и низко ему поклонились с выражением глубочайшей благодарности. «Без помощи этого чудесного юноши мы, несомненно, достигли бы земли только по дну моря. Это был ками, благословивший человека такой силой». Таро принял их почтение со всей искренностью и вернул свои пожертвования богу моря.

О юноше говорили долго. Хёсукэ, как каро, теперь находился в самом центре жизни. Бремя дома Огури всей тяжестью легло на плечи этого вдумчивого человека. Дайхатиро, хотя был на несколько лет его моложе, разделял мнение и разочарование своего старшего брата. Таким образом, многое в их жизни зависело от ситуации текущего дня. В их среде случай харакири считался по меньшей мере таким же громким поступком, как и конечный успех. Иссики крепко прижились в Камакуре и Киото. Только сильная буря могла пошатнуть этот влиятельный дом или очистить от них небо. Икэно Сёдзи проявлял больший оптимизм. Он отличался качествами, присущими деятельным мужчинам. Никто не мог сравняться с ним в бою, он обладал завидным хладнокровием и прекрасной реакцией на тактическую возможность, предоставляемую ему противником. Сукэсигэ опирался на его способности командира. Причем из этой жизни он извлек радость грамоты. Ему было чуть за 30 лет от роду. С одинаковым удовольствием он перебирал труды китайских стратегов, авторов книг об искусстве войны, ки или хроники кровавых схваток на территории самой Японии. Он мог также увлечься работами Моси (Мэнцзы), которым отдавал предпочтение по сравнению с Коси, а также комментариями японцев-современников. Идеи буддистской секты Дзэн вдохновили поколение вдумчивых самураев поздних времен Асикага и Токугава. Праздные религиозные размышления этих мужчин привлекали мало, не могут они найти заметного места в соперничестве людей наших дней. По этой причине они отказались от буддизма, а по большому счету мужчина Японии по своей сути слишком тщеславный человек, чтобы признать какую-либо всеобщую высшую власть при его постоянной вере в ками или очеловеченные божества, а также обожествленных людей своей собственной национальности. Нравственную лакуну при этом заполнили китайские мудрецы с их простыми и прагматическими учениями. Теперь, осведомленные о конъюнктуре, сложившейся в мире политики, все трое страдали от предчувствия чего-то дурного, если им придется втянуть Онти Таро в беды дома Огури. Представители дома Нанко (Кусуноки) последнего поколения в лице Мицумасы кокетничали с обеими сторонами и пользовались кое-каким доверием. Наряду с ними существовал клан Нитта. За исключение сына Ёсимунэ по имени Кадаката его члены присоединились к клану Камакура и поступили на его службу. Судьбу Онти Таро можно было бы спокойно поручить их заботе. Ответ Таро на такие предложения был простым: «По распоряжению Обамэ Таро присоединился к рото Огури. Личность моего брата Сёдзи так же дорога Таро, как его собственное тело. Если ему причинят увечье, то это случится потому, что Таро не было и он не мог вмешаться или нанести упреждающий удар. Если его дружеское общение надоест или закончится, тогда он найдет себе дорогу к Мияко. Ворвавшись во дворец Сёгуна, Таро задушит его собственными руками, как он задушил одзару (крупную обезьяну). Прошу, милостивые государи, пересмотреть ваше решение». Какой ответ мог последовать на такую прямую реплику, после которой, как они знали, обязательно последует обещанное практическое действие? С ними Таро грозила меньшая опасность. Все радостно обняли юношу, и о расставании больше никто даже не заикался.

В порту Увадзима провинции Иё сэндо доставил их на берег. Для них как паломников лучшего места, чем Сикоку, не сыскать. С находящимися на этом острове восьмьюдесятью священными местами он соперничает с Ямато и Кии по числу его омаири и побирушек. Здесь они не привлекли ни малейшего внимания, но и ничего не узнали о своем господине. Путешествуя по острову, они подошли в верховье реки Ёсиногавы и прошли по ее течению до провинции Тоса. В месте впадения этой реки в более полноводную Камиямагаву находилась деревня под названием Кономура. Краем уха они как-то услышали, что здесь располагается популярный курорт для странствующих паломников, куда стягиваются любители паразитического образа жизни. Посетители этого места постоянно менялись, не задерживаясь надолго. Добрались они сюда, когда день уже клонился к вечеру. Перед ними возник транспарант с надписью:

Любой приезжий, будь он издалека, места поближе или из соседнего уезда; принадлежностью к военной касте либо купец; здесь все получат приют. Кономура

Коно Ситиро Уэмон1 год двенадцатого месяца эпохи Оэй (март 1405 года)

Таро прямо на дороге заскакал от радости. Хёсукэ, пристально изучивший надпись на транспаранте, несколько нахмурил брови. «Соизвольте Таро-доно поделиться своей радостью со всеми нами. Эта надпись нам не совсем понятна». Таро, взмахнув ногой, поставил ее большой палец на иероглиф и ответил: «Прошу, милостивые государи, обратить внимание на окончание вот этой строки. Оно практически не согласуется с началом. Ноги и желудок Таро, а также его глаза прекрасно знают значение этого слова «приют». Первое со временем вышло из употребления, второе просто не употребляется. Чем больше торопишься подкрепить то и другое, тем быстрее придется лечить их. Таким образом, Таро с удовольствием поделился своей радостью с остальными попутчиками». Эти остальные по достоинству оценили его проницательность, одного только Хёсукэ не все в его выводах устроило. Мимо по дороге проходил селянин. На плечах у него висел дождевик, соломенная шляпа покачивалась на спине. Без мотыги или лопаты он выглядел так, будто возвращался из путешествия. Хёсукэ подозвал его. «Обратите внимание на эту надпись, добрый малый: что означает это слово «хэнро» для самых разных мужчин? А кто это Коно из Кономуры?» Перед жрецом и самураями этот селянин распластался на животе. «С трепетом и почтением: это дело объясняется совсем просто и, вероятно, во многом с определенным смыслом. Наш остров Сикоку многие считают святой землей. Именно здесь Кобо Дайси открыл на Дзудзусане величайшие из своих храмов Котохиры. Здесь замыкается полный круг паломничества по восьмидесяти восьми святым местам. Существует множество видов и классов паломников. Кто-то считается обыкновенными попрошайками, изгоями, бездельниками. Таких называют дзёхэнро. Они редко покидают этот круг, находя свою жизнь простой и вполне сытной. Многие приходят сюда с попутчиками, с супругой, с братом или другом. Они верят в Бога, но ищут разнообразия в рутинной жизни, посвященной тяжкому труду. Завершив паломничество, эти добропорядочные земледельцы и купцы возвращаются в свои далекие дома, чтобы всю оставшуюся жизнь рассказывать о своем путешествии и удивлять своих соседей. Такие паломники сюда больше не возвращаются. Их называют тюхэнро; считается так, что их пожертвования невелики, однако они берут своим числом, и при незначительных личных пожертвованиях монастыри получают большой доход. К гэхэнро относят тех, кто путешествует налегке, движимый религиозными мотивами и ради собственного удовольствия. Они жертвуют щедро и получают соответствующий радушный прием. Что же касается самого Коно-доно, то изначально его семья принадлежала к военной касте, однако его предок отказался от привилегий самурая в пользу состояния благородного земледельца (госи). Все земли в округе принадлежат Коно-доно. Жители сорока трех деревень подчиняются его распоряжениям. Благодаря его преданности Будде на протяжении многих лет паломникам-буддистам предоставляется пристанище и угощение. Качество того и другого у нас отменное. Ах да! Угощение! Те, кто входят на кухню Коно-доно, получает возможность познать вкус трапезы от Гокураку из Амиды. Это может подтвердить Таросаку. Милостивые государи приглашаются пожить у нас». Вопросов у наших путников практически не оставалось. Они же на самом деле совершали паломничество. И совершенно определенно соответствовали определению Коно-доно.

Выслушав их благодарность, селянин пошел своей дорогой. Следуя рекомендации, наши путники отправились вдоль берега реки, в этом месте поросшего лесом, к обрезу воды. Выйдя на открытое пространство, они обнаружили рядом мощные ворота постоялого двора Коно. Построенный на берегу реки, окруженный рвом и стеной, он напоминал укрепленный лагерь военных, без которого в то время не мог бы обойтись ни один японец, располагавший огромным состоянием.

Войти внутрь тем не менее труда не составило. Внутри ворот, открывшихся по их требованию, находилась своего рода конторка. В ней сидели несколько конторщиков (тэдайтэев), занимавшихся регистрацией постояльцев по имени и роду занятий, а также выдававших деревянные бирки, по которым определялся статус посетителя. Братьев Гото определили сразу: Хёсукэ как букэхэнро (военный паломник), Дайхатиро как акиндохэнро (купец). С Сёдзи случилась заминка. «Рокубу-хэнро?» Но такая категория в их каталоге отсутствовала. Восемьдесят восемь храмов Сикоку пробуждали большое уважение; на всю остальную Японию насчитывалось шестьдесят шесть. Втихаря эти банто всучили ему бирку дзёхэнро, которую не подозревающий никакого подвоха Сёдзи принял со всем почтением и благодарностью. Потом предстать перед проверкой пришла очередь Таро. Его нетерпение сыграло ему на руку. До того как конторщик успел открыть рот, тот предупредил: «Меня следует причислить к Нами-хэнро (средний слой)». Конторский служащий грамотно тому возразил. «Такая категория всем известна, – холодно произнес он, – ваше объяснение принято. Извольте, милостивый государь, принять вот эту плашку». Он передал гостю бирку дзёхэнро. Таро, как и Сёдзи ничего не подозревавший, взял бирку, хотя в благодарностях особенно рассыпаться не стал. Не желая расставаться с попутчиками, Хёсукэ отказался от положенного ему роскошного угощения, чтобы присоединиться к товарищам. Всех четверых проводили в чистую, но тесную (на четыре татами) комнату в одном из многочисленных отдельных сооружений, разбросанных по территории внутри ограждения. Тут Гото воспользовались своим старшинством и отправили молодых мужчин принять ванну. Сёдзи пошел присматривать за относительно бесшабашным Таро. Братья остались вдвоем, чтобы внимательно вспомнить события дня, а также наметить направления своего поиска и действия на будущее.

Ванны располагались в красивом порядке. Под длинным, разделенным на несколько отделений навесом было установлено десять таких емкостей для помывки. Тщательно убранное помещение, чистая струящаяся вода, вид на реку и сад – все обещало большое удовольствие. Однако служитель проверил их бирки и вежливо попросил пройти дальше. «Эти десять ванн, – объяснил он, – приготовлены для букэхэнро и тюхэнро. Ванна для дзёхэнро находится дальше, за этим вот домом. Там для их удобства предусмотрено все, и сторож их пожитков тоже». Слегка повернув свой церковный нос, он проследил, как крупный малый шествует к своей цели. Наконец-то они увидели кое-что из средств существования Конодоно, дающих ему возможность для осуществления своей большой благотворительности. Он прошли мимо целого строя складских помещений. Потом с тыльной стороны подошли к самой усадьбе с ее просторной кухней, украшенной многочисленной утварью из керамики и железа. Приготовлением вечерней трапезы занимались многочисленные повара. В воздухе разливались пленительные ароматы еды. Дальше в стене прекрасного сада виднелись ворота. Наша парочка остановилась и огляделась. Перед хозяином этой усадьбы открывался изысканный вид из великолепных покоев, выходивших окнами на данную территорию. Все это дополнялось фантастической красотой природы; на холмиках теснились сосенки, из искусственных валунов вытекали водные потоки, глаз радовали причудливой формы деревья, затейливые светильники, хаотичные каменные горки – все выглядело таким необычным и таким естественным на фоне гор. С тыльной части подступала природа. Но Сёдзи все-таки заметил: «Слабенькое место, если на Коно-доно решится напасть противник. Слишком близко подходят горы, и с них все здесь прекрасно просматривается». Повернули к стене и в скором времени пришли к ванной для дзёхэнро.

Сёдзи и Таро нашли достойную причину высоко задрать носы; не то чтобы у них возникли претензии к месту как таковому – оно выглядело вполне чистым. Просто так сложились обстоятельства. Компанию им составили люди избранные или специально отобранные. Исключительно на основе сомнительных принципов. Четыре ванных предназначались для массы попрошаек (дзёхэнро), рассчитывающих на милосердие Коно-доно; в этих ваннах как раз копошились нищие. То были грязные типы. Как и их соотечественники более поздних поколений, они питали отвращение к холодной воде. Горные озера их не привлекали. Погружение в водный каскад на склоне горы считалось суровым наказанием, причем так повелось со времен глубокой древности и так предписывается постулатами религиозных сект. Никто, кроме Коно, не обеспечивал их помывку горячей водой или вообще терпел их. В этой связи популярность этих ванн росла. Одежда этих бродяг кишела паразитами, их тела смердели после недель странствий, а также из-за срамных кожных заболеваний. Глаза Таро засияли. Он обернулся на все еще видневшуюся крышу навеса купелей для избранных постояльцев. «Я, Таро, что, разве козел (яги)?» – промолвил он. Но Сёдзи охладил его пыл: «Поднимать скандал перед хозяином в нашем положении выглядит неуместным. Нам остается только принять все как есть или удалиться. Возможно, там найдется ванная, которой не стыдно воспользоваться. Если повернуться к этим нищим спиной, на них можно будет просто не смотреть».

Таро двинулся дальше к самой крайней ванне, где было поменьше народу, больше подходившей для дуэта, чем для вмещения целого оркестра. В ней отмокал один-единственный бродяжка. И то хорошо; разве что сама ванна выглядела не очень. Вода в ней была черной от грязи. На поверхности плавало то, что смыли их предшественники. Таро бесцеремонно наклонился и ухватился за край лохани. Подняв ее на плечи, он повернулся, чтобы выйти из-под навеса. Нищий от испуга закричал. Размахивая ногами, он коснулся ими горячей металлической печки, и к страху у него добавилась еще и боль ожога. Наружу полетел горящий уголь. Паника усилилась из-за возникшей угрозы пожара. Прибежали испуганные смотрители ванных. «Эй! Вы там! Что вы затеяли! Что вы устраиваете смуту? Дзёхэнро!» При виде злобного сияния глаз Таро, осознав совершенно очевидную опасность, исходящую от мужчины, способного поднять лохань с нищим как ведерко с водой, народ быстро пришел в чувство. В следующий момент лохань с этим нищим могла обрушиться на их собственные головы. Безопаснее всего было прибегнуть к увещеваниям. Таро сообразил быстрее всех. «Надо бы сменить воду, – сказал он. – Отнесу-ка я бадью к реке. Там вылью грязную воду и наберу свежую у водопада в саду. Единственное – мы попросим вас ее подогреть». Он сделал шаг, как будто собирался предотвратить беду. Бродяжка от страха заверещал, испугавшись открывшейся перед ним перспективы. Он явно боялся оказаться в холодной воде. Служившие у Коно банто пошли на попятную. «Со страхом и почтением признаём свою недоработку. Ваше участие в этом деле, милостивый государь, совсем лишнее. Оставьте этого мужчину на месте. Для вас уже приготовлена другая ванна. Она вас ждет». Успокоившийся Таро осторожно поставил лохань с нищим на прежнее место, но выпрыгнувший наружу мужичонка в ужасе сбежал, отказавшись от своего уединения и предпочтя полоскаться в лоханях покрупнее в компании себе подобных. Те встретили его колкими шутками, с ненавистью поглядывая на храбрых нарушителей спокойствия, таким вот манером оскорбивших чувства бродяг. Банто проводили Сёдзи и Таро в одно из более приличных заведений своего постоялого двора для помывки постояльцев. Здесь они принимали ванну с удобством и в полном согласии друг с другом, полоскались от души и радовались открывающейся им картине красоты окружающей усадьбу природы. Таро продолжал тихонечко ворчать: «Десять купелей примерно на столько же посетителей; четыре лохани на сотню тех завшивевших попрошаек!» – «Посмею напомнить, – вмешался Сёдзи, – их устраивает собственная вшивость». В ответ Таро согласился: «Сёдзи-доно верно говорит. Один такой бродяга может заразить воду для всех тех, кто будет мыться после него. Пусть они заражают друг друга».

Чистота как путь к благочинию

Зато у Гото все складывалось гладко. Их проводили сразу в чистое место, приготовленное для более достойных постояльцев. Все встретились за столом, чтобы поужинать. «Сакэ, – предупредил половой, – у нас не подают. Кобо Дайси употребляет исключительно пресную воду. Все те, кто следует его Путем, делают то же самое». – «Такое правило, – согласился Хёсукэ, – можно только приветствовать, особенно с учетом разношерстой компании, собравшейся здесь. Прошу принять нашу благодарность на доброе отношение». Отсутствие сакэ наши путники компенсировали обильной трапезой. Служившие у Коно гэнан (мужская прислуга) взирали на происходящее с большим любопытством. Усилиями этих голодных мужчин опорожнялись один котелок с рисом за другим. Особенно отличался на поприще поглощения еды Онти Таро, уже прославившийся на весь постоялый двор. На двадцать седьмой миске Таро вздохнул от насыщения, а гэнан с облегчением. Еще несколько таких паломников – и даже огромные запасы провианта дома Коно могут истощиться. Более того! Даже слугам этого дома придется туже затянуть пояса. «И они называют это сёдзин (овощной стол)! На самом деле никто даже не заподозрил бы такого». Мужчина взглянул на Сёдзи с некоторым неодобрением. «Таково, – начал он, – правило Кобо Дайси…» Хёсукэ обворожительной улыбкой остановил его речь. «Передайте привет всем поварам вашего славного дома. Овощное питание, приготовленное с их мастерством, обладает полным вкусом рыбы и мяса. Мало кто удерживается от того, чтобы время от времени посетовать на что-то, но у вас все и всегда чувствуют себя довольными. Репутацию вашего дома и кухни ваших поваров справедливо считают высокой и заслуженной». Все повторили похвалу Хёсукэ, и слуга в знак благодарности за высокую оценку отвесил им по очереди самый низкий поклон. Таро удовлетворенно гладил свой живот. Улыбающийся половой удалился с пустыми мисками и котелком для риса.

«Все сказанное, – начал Хёсукэ, – соответствует действительности. Народ здесь собрался очень разный. Кое-кто мне совсем не нравится; подавляющее большинство отвратительных на вид типов праздно шатается где попало и повсюду сует свой нос. В эту ночь надо спать вполглаза». Таро такое предупреждение явно не порадовало. Время от времени он зевал, и становилось страшно за его челюсти. Появился половой с постельными принадлежностями. Таро едва вытянулся, как тут же провалился в крепкий сон. Остальные более опытные попутчики спали вполуха и полглаза. Среди ночи Хёсукэ растолкал своего брата Дайхатиро. Сёдзи уже был на ногах. Вацу! Вацу! Откуда-то слышались крики, хлопали двери, кто-то вопил в голос, потом зазвенело оружие. Растолкав Таро до полусознательного состояния и приказав ему следовать за собой, наша троица открыла угол амадо и выскользнула наружу. Таро стремительно поднялся. Высокий, он крепко стукнулся головой о тонкие доски низкого потолка комнаты.

Когда юноша открыл глаза, его окружила непроглядная темнота. Он вспомнил, что Хёсукэ поднял его ото сна с приказанием следовать за ним. Куда?! Как только он начал движение, доски потолка затрещали и во все стороны полетели щепки. Таким манером Таро пробился наружу. С высоты своего роста он мог видеть сражение, разворачивающееся вокруг усадьбы. Оказавшись на твердой почве, он вырвал с корнем небольшой росший рядом тополь и помчался к месту драки. На дом Коно напал отряд Кудзурю (девятиглавого дракона) Куро, обитавший на горе Мэгуро. Оправданием этих ребят служило то же, что и у подавляющего большинства банд разбойников в те первые дни Асикага, – привлечение средств для восстания против сёгуна, отказавшегося от исполнения своего собственного предложения о попеременном назначении императоров из потомков Северного и Южного дворов. У этих разбойников выделялись три вождя: этот самый Кудзурю, второй – Абукума Дзюбёэ и Мёги-но Таро. Под их командованием действовали вожаки помельче: Ямауба Кодзо, Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро, Котэнгу Хэисукэ. Всего под их управлением насчитывалось три сотни человек. Участники банды жили в роскоши на горе, обеспечивая себя провиантом, напитками, девушками, обложив данью деревни нижней части Иё и Тосы. Сейчас как раз наступила очередь Коно платить. Но он оказался человеком несговорчивым. Поэтому случилось внезапное нападение. На вылазку против хозяйства презираемого ими земледельца Хагуро-но Тэнримбо, Нэдзу-но Имаяся, Хаябуса Таро взяли с собой человек пятьдесят.

Этот Хагуро-но Тэнримбо (Вращающаяся ячейка небес) считался весьма влиятельным мужчиной. Дайсюгэндзя, возглавлявший ямабуси в их монастыре Дэва, пользовался большим авторитетом и среди своих одиозных драчливых монахов числился неплохим бойцом. Его вылазка обещала уверенный успех, но только до момента появления на сцене рото Огури.

Коно Ситиро Уэмону грозил разгром. Получив тяжелое ранение, он уже приготовился «сложить руки и отдаться судьбе». Как раз в этот момент на помощь пришли братья Гото и Икэно Сёдзи. Когда разбойники банды дрогнули, хотя деморализованные люди Коно уже отступали, с тыла на них обрушился Таро. Вырванное им дерево превратилось в разящее оружие стойкого бойца. Он охаживал им разбойников направо и налево. Озабоченный происходящим в его тылу Тэнримбо обернулся, чтобы выяснить причину. Размахивая своим железным шестом, он поскакал на яростного юношу, чтобы наказать его за вмешательство в дело. Он собрался покончить с Таро одним ударом. Крепкое дерево оказалось прочнее железа; даже, скорее, прочнее головы этого монаха. Мозги Тэнримбо залили все богатое его седло. Когда он упал на спину, испуганный конь опустил свои копыта на этого умирающего человека и довершил дело оружия Таро. Сёдзи уже находился в дальнем конце двора. Как только Нэдзу-но Имаяся просился наутек, Сёдзи ловко вставил длинный шест Тэнримбо ему между ног, а потом последовательно переломал ему ребра и пробил голову. Хаябуса Таро летел как птица, но сбежать решил по реке. Здесь он в скором времени попал в руки Гото Хёсукэ и Дайхатиро. Они скрутили его, чтобы как-то еще воспользоваться его смекалкой на будущие предприятия. Возглавляемые Таро и Сёдзи люди Коно сгоняли разбойников в одно место. О милосердии речи не шло. В ход пошли мечи и дубины. Перебили всех до одного, и некому было вернуться в горную крепость, чтобы рассказать о трагедии.

Битва при Кономуре

С большим уважением Икэно Сёдзи подошел к Онти Таро. «Великими были подвиги, – сказал он, – храброго Онти-доно. Но позвольте, милостивый государь, воздать должное нашему Сукэнаге». Таро, тяжело дыша и опираясь на свой окровавленный шест, ответил: «Своего брата Сёдзи его Нагатару слушает с почтением и уважением. Соизвольте, сударь, высказаться». – «Почему тогда, – сказал Сёдзи, – Таро-доно не делает различия между другом и врагом? Взгляните! Эти люди Коно тоже залечивают помятые конечности и ребра, покалеченные дубиной и рукой Нагатару. Соизвольте, милостивый государь, это тоже как-то объяснить». У Таро широко распахнулись глаза. До него никак не могло дойти: хвалит его Сёдзи, ругает или просто смеется над ним. Он дал простой ответ, прозвучавший грустно: «Людей Коно ваш Таро знает ничуть не лучше, чем разбойников. По правде говоря, я с ними и не разбирался. Ваш Таро исходил из того, чтобы побить их всех, а потом разобраться с теми, кто остался в живых». Сёдзи совсем слабо ему попенял, больше посмеялся. В его рассуждениях, простых и точных, он выразил свое полное восхищение. Сначала он чинно поклонился, демонстрируя уважение. Потом с теплым чувством положил обе руки на плечи этого крепкого юноши. «Таро-доно прав. А Сёдзи позволил себе глупость. Никогда еще никто не видел такого гэмбуку, как у нашего Нагатару. Среди рото нашего господина никто не может сравниться с тобой. Прошу принять почтительную благодарность вашего Сёдзи за звание, пожалованное ему». Так скрепилось это грозное братство по оружию с участием Сукэнаги и Нагатару.

Сцена кровопролития казалась пугающей. Мужчины и женщины из числа прислуги стояли, объятые страхом и преисполненные благодарности к своим защитникам. Потребуется несколько дней, чтобы навести порядок в зданиях, внутри которых шло сражение и которые были залиты страшными лужами крови и завалены поломанными стойками и ширмами. Раненого Ситиро перенесли в одну из немногих комнат, где еще можно было жить. Придя в себя, он попросил пригласить нежданных своих союзников. Сразу после приветствия Хёсукэ Коно Ситиро сказал: «Прошу извинить за проявленную неучтивость. Так получилось, что Ситиро уже состарился, а теперь еще получил тяжелое ранение. Мой тэдайтэй сразу понял, что вы – люди не простые. Так мне и доложили. Но никто не рассчитывал на то, что вы окажете такую неоценимую помощь дому Коно. В этой связи моя просьба не должна прозвучать слишком смелой». – «Если ваша просьба, – пообещал Хёсукэ, – нам по силам, мы воспримем ее с радостью и с удовольствием послужим такому милосердному и добродетельному человеку, как вы, Коно-доно. Прошу сформулировать ваше желание». Говорить этому пожилому человеку становилось все труднее. «Эта банда, которой верховодит Кудзурю Куро, скрывается в верховьях реки Омиягавы, протекающей рядом с нами, в распадке хребтов Мэгуроямы. Между ним и домом Коно теперь завязалась непримиримая война до конца, до смертельного разгрома. Прошу возглавить тысячу человек из сорока трех поместий и покарать смертью этих разбойников. То, что вы подходите для такого дела, ни малейших сомнений не вызывает. Откройте вашу тайну старому Ситиро. Обещаю сохранить ее в неприкосновенности, а в нужный момент обитатели дома Коно предоставят вам помощь людьми и деньгами». – «Сделать это, – ответил Хёсукэ, – не так уж легко. Прошу удалить всех присутствующих». Когда сиделки и лекари покинули комнату, Хёсукэ поведал старцу свое предание. Они были не просто странниками, а занимались поиском своего господина в надежде на восстановление дома Огури. Рассказ очень обрадовал Коно Ситиро: «Сами Небеса прислали мне вас на помощь. Слава о вельможе Огури и его рото обошла всю страну. Обитатели дома Коно с радостью поделятся всем, что смогут собрать ему на помощь. А теперь, милостивые государи, прошу подумать о просьбе вашего Ситиро». – «Получите наше согласие незамедлительно, – сказал Хёсукэ. – Мы приложим все силы, чтобы разгромить всех ваших врагов. Дело дома Коно для нас представляет такую же важность, как дело Огури».

Потом для тщательного допроса привели Хаябусу Таро. Допрос провели с пристрастием. Под умелыми пытками слуг Коно он более или менее правдиво во всем признался. Всего насчитывалось пятнадцать главарей банд, из которых трое возвышались над остальными. У них существовали связи с провинциями Иё, Ава и Сануки. Для будущего восстания и нынешней жизни в качестве мятежников привлекли много народу. Таро рассказал о положении дел в горной крепости, где с людьми обращались очень строго. Когда с помощью пыток от него было уже добиться нечего, кроме согласия проводить истязателей до места, откуда его взяли, Хёсукэ мрачно отметил: «В его нынешнем состоянии он не скоро сможет выступать в роли проводника. Но он нам и не нужен. Мы и так располагаем достаточной информацией. В ее точности должны удостовериться Дайхатиро и ваш Хёсукэ. Этих разбойников следует предать смерти. Судьбу Хаябусы будем решать, когда убедимся в искренности его раскаяния. Вы, Сёдзи и Таро-доно, останетесь здесь, чтобы командовать людьми Коно и сторожить этого вот Хаябусу. Нельзя допустить, чтобы он передал весточку в горную крепость. Постоянно оставайтесь начеку. Как только до них дойдут сообщения о событиях этой ночи, пусть даже из болтовни селян, разбойники тут же предпримут нападение. Надо выставить охранение, чтобы сразу же заметить их приближение. Мы должны сопровождать это охранение. Так будет надежнее всего».

Приготовившись в путь, решили поговорить со старшим сыном Ситиро Уэмоном по имени Ситиносукэ. Тот сказал: «Чтобы двинуться в направлении, указанном под пытками этим негодяем Хаябусой, потребуется проводник. Мужчина, занимающийся разведкой и числящийся связным с бандой Кудзурю, вернулся домой. Через него мы узнаем обо всех их передвижениях. К несчастью, мой отец послал его с заданием на побережье, с которого, чтобы представить свой отчет, он вернулся как раз вчера. Соизвольте, милостивые государи, принять его в свою компанию. Человек он скромный, зато с его природной храбростью и осведомленностью может принести вам много пользы». С согласия Хёсукэ названного мужчину привели на беседу. Удивление во время представления было взаимным, так как разведчиком оказался тот самый селянин Таросаку, который посоветовал им остановиться на постоялом дворе Коно с удачным для его владельца исходом. Таросаку распростерся в приветствии. Он едва сдержался, чтобы уважительно не подмигнуть торговцу побрякушками, под одеждой жреца которого явно просматривался настоящий самурай. Узнавшие друг друга и проникшиеся доверием братья Гото и их проводник отправились в путь. Коно Ситиносукэ прекрасно знал о трудностях, которые те должны были встретить на своем пути. Весь день они карабкались и спускались по сложному лабиринту хребтов, пересекали горные цепи Ситикаку, чтобы попасть в места отхода разбойников на склонах Мэгуроямы. В конечном счете они подошли к узкой долине, круто уходившей вниз с высокого хребта. Его склоны густо покрывал лес, в котором преоб ладали кедры и камфорные деревья. Под их сенью подъем вверх шел гораздо легче. Таросаку достал крепкую веревку. «С почтением и уважением, – сказал он, – прошу сударей крепко связать вашего Таросаку. Чужакам в этих краях лучше всего брать меня в качестве принудительного проводника, сделаем вид, будто вы заставляете меня выполнять свои распоряжения. Тем самым в укрепление мы войдем, когда я вас приведу туда силком, и этим фактом оправдаемся». Хёсукэ высказал свое сомнение: «А не получится ли так, что разбойники отомстят тебе лично даже за такое вот принуждение на роль проводника?» Селянин ответил: «Может случиться и так. Однако руководство банды очень нуждается в услугах вашего Таросаку. По его совету они совершили немало успешных вылазок. Таросаку все это терпел, пока они не трогали его хозяина. Деревни Коно-доно тоже подвергались набегам разбойников, но их население предупреждали заранее, поэтому большого ущерба нанесено не было. До сих пор разбойники никогда не осмеливались напасть на Кономуру. Неудачной для всех оказалась моя отлучка на побе режье. В случае необходимости и по вашему соизволению, милостивые государи, замолвите доброе слово, если моей жизни что-то будет угрожать».

Селянин говорил дело. Его крепко связали, продолжили подъем и вышли на теперь ставшую узкой расщелину долины. Далеко внизу среди скал ревел горный поток. Поднявшись высоко в горы, они вышли на его берега. В этом месте поток пробивался сквозь глубокое ущелье, а его русло находилось в добрых 30 метрах под ними. На противоположном горном склоне располагался уступ, достичь которого можно было только через густой лес и крутые вершины, а также вброд через горный поток. Обычно люди шли через него. Подъемный мост, сооруженный из крепких сучьев, связанных вместе с помощью корневых побегов глицинии, охраняли обитатели построенной рядом сторожки. К ближайшей сосне прикрепили наруко. Ухватившись за него, Дайхатиро стал издавать ужасный рев, отразившийся эхом в горах. На такое вежливое извещение из сторожки появился зевающий паренек. Приблизившись к берегу, он прокричал: «Это кто там бродит? Таросаку-сан, как вы попали в эту компанию, связанный точно пленник?» – «Провожать посторонних в ваши горы, – ответил тот, – запрещено. Притом что эти люди несут послание от руководителя отряда с горы Конгосан в Тамбу, только по принуждению. Ваш Таро согласился проводить их. Прошу передать его раскаяния». – «Известия от Хондо! Дело это очень важное. Прошу, судари, подождать. Сообщение надо передать вожакам». Он скрылся. «На кону доверие к Таросаку, – весело произнес селянин, – и жизнь всех нас. Прошу вас, милостивые государи, не терять бдительность».