Помоги проекту - поделись книгой:
Сон повел Василия своими неисповедимыми тропами, и все мешалось в наплывах этих сонных видений: то чудился дед, которого он никогда не видел въяве; и будто это он, незнаемый родной дед, был тем странником, которого до сей поры ждала Колыванова, и пронзительные глаза его сковывали все существо Василия, так что хотел он крикнуть, двинуться, проснуться – и не мог… И вдруг не дед, а Никола-угодник с родительской иконы смотрел сурово и предупреждал о чем-то своим явлением в заброшенном доме… То оказывался это уже другой Николай, архипастырь Японский, и Василий кидался к нему во сне, как когда-то в детстве, но владыка отступал и вздымал не то благословляющую, не то отстраняющую руку с крестом…
Василий проснулся совершенно разбитым, будто вместо отдыха тяжелая работа маяла его всю ночь. Много дел ждало его впереди, но никогда еще не произносил он с такой искренностью слова утренней молитвы: «Господи, иже многою Твоею благостью и великими щедротами Твоими дал еси мне, рабу Твоему, мимошедшее время нощи сея без напасти прейти от всякого зла противна; Ты Сам, Владыко, всяческих Творче, сподоби мя истинным Твоим светом и просвещенным сердцем творити волю Твою, ныне и присно и во веки веков. Аминь».
В это утро он решил попросить об отставке с должности переводчика, ссылаясь на то, что открывает на острове собственный бизнес. Он еще раньше говорил об этом с Анной, строя с нею планы на будущее, и она одобрила это его решение. Эти сегодняшние дневные хлопоты словно отодвинули от него колывановскую историю туда, где и покоилась она до сих пор, – в прошлое.
Японское командование с сожалением, но и с пониманием отнеслось к просьбе своего вольнонаемного русского переводчика, тем более что он выразил готовность, в случае необходимости в будущем, хотя бы временно, возвращаться к своим обязанностям. Пришлось также пообещать, что по воскресеньям японские солдаты, получившие увольнительную, смогут посещать новый кинотеатр бесплатно: только так удалось получить разрешение от оккупационных властей. И, разумеется, всем желающим потренироваться в искусстве дзюу-дзюцу Васири-сан также обещал свое партнерство. Ведь он и сам был заинтересован в сохранении всяческих связей со своими былыми сотрудниками.
Буднично и незаметно прошла летом 1921 года свадьба Анны и Василия, хотя и порывалась Маремьяна Игнатьевна совершить для дочери старообрядческое венчание, тайное, перед домашним иконостасом. Но тут встал решительно поперек сам Колыванов и, поддержанный будущим зятем, настоял на «венце честном перед алтарем». Для посторонних дело ограничилось записью в книге актов гражданского состояния.
Вышло почти так, как мечталось Василию: с приходом молодой хозяйки стал преображаться старый ощепковский дом. В достатке владела Анна женским умением создать уют почти из ничего.
И теперь ждали его по возвращении после дневных хлопот и мягкий свет лампы с большим оранжевым абажуром, и чистый вышитый рушник на божнице с иконой святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских в переднем углу; и вкусный обед на вышитой скатерти.
Но не оставляло Василия какое-то смутное напряжение: история, рассказанная Колывановой, не отпускала его, хотя и просила Анна от имени матери не придавать этому рассказу слишком большого значения: «У нас своя семья, своя жизнь». От себя Анна высказалась еще более определенно: «Не бойся, я тебе эту книгу в приданое не принесла».
Но несмотря на эти заверения, было у него какое-то странное чувство, что книга эта где-то здесь, в его доме, и ждет какого-то своего таинственного часа.
И так, кажется, думал не он один. Через несколько месяцев после того, как Анна стала его женой, однажды, возвратясь вечером от Колывановых, они поняли, что в их доме кто-то побывал: все было перевернуто в их немногочисленных пожитках. Особенно досталось заграничным японским чемоданам Василия и небольшому сундучку, где Анна хранила свои рукоделия, нитки, пуговицы, потрепанные журнальчики с узорами и прочие женские мелочи.
Самым удивительным было то, что ничего из вещей не пропало, даже немногочисленные золотые украшения Анны. Василий не замедлил связать это непрошеное посещение с колывановской историей, хотя Анна старалась уверить его, что это не так:
– Сам подумай, в какое время и в каком месте живем – каторжные-то никуда с острова не делись. Не все же ушли на материк. А что ничего не взяли, так, может, спугнул кто?
На том и порешили. А тревога все-таки осталась. Только говорить о ней избегали. И это вовсе не сплачивало молодую семью.
От этих тревожных смутных ожиданий Василий с головой уходил в организацию своего первого самостоятельного дела. Чем мог, помогал ему своим опытом Колыванов. Да только предприятие-то, которое затеял зять, было очень уж несвычное – это вам не рыбой торговать, – и не верилось, что способно оно принести ощутимую прибыль. Однако риск – дело благородное.
И вот к началу осени 1922 года в Александровске открылся свой первый, пусть пока небольшой, но настоящий кинотеатр. В кассе воссела торжественная и строгая Пелагея Яковлевна Иванова, которую Василий упросил оказать ему эту честь.
Так как фильмы были еще немыми и очень важную роль играло музыкальное сопровождение, пришлось поискать тапера-пианиста. И тут Василию вспомнился Солин – сосед-музыкант из гостиницы «Тихий океан»: не согласится ли этот одинокий, вечно испуганный человечек покинуть шумный непредсказуемый портовый город ради тихого местечка в маленьком кинотеатре на острове?
С первым же идущим с острова пароходом Василий послал ему письмо, где предлагал сообщить о согласии или несогласии на эту вакансию, а заодно и просил о небольшой услуге: побывать в фотосалоне бр. Кузнецовых, узнать, кто там нынче хозяйничает, а в случае если удастся повидать самого Петра Ивановича Кузнецова, передать ему привет от партнера и островной адрес Василия.
Ответ не замедлил: Артур Артурович – так звали тапера – с радостью выразил свое согласие, даже не справившись об условиях: видать, солоно приходилось ему во Владивостоке. Обо всем остальном обещал подробно рассказать при встрече.
Василий явился встречать музыканта и едва скрыл улыбку: очень уж колоритно выглядел длинноволосый Артур Артурович в черной широкополой итальянской шляпе, белых перчатках и с клетчатым портпледом в руках.
– Простите, руки для артиста – это все! – извинился он, торопливо стаскивая перчатку, чтобы поздороваться.
На жительство тапера определили во второй колывановский дом, который привели немного в порядок и теперь сдавали внаем, пока его будущая владелица Настена не подрастет и не обзаведется собственной семьей. Туда к нему вечерком и явился Василий, чтобы узнать владивостокские новости.
Артур Артурович привез с собою последние владивостокские газеты; привет и обещание вскоре дать о себе знать от Петра Ивановича Кузнецова; а также массу неутешительных рассказов о тамошнем житье-бытье при правлении братьев Меркуловых – очередных ставленников японцев. Не легче стало и теперь, когда в июле 1922 года Меркуловы отдали власть генералу-монархисту Дитерихсу.
Тапер почти сразу успел побывать на месте своей будущей работы и высказал озабоченность относительно состояния инструмента: прекрасное фирменное фортепьяно, выписанное когда-то с материка одним из последних губернаторов острова, пережило немало злоключений прежде, чем было куплено Василием в маленьком кабачке, где оно, за отсутствием музыканта, служило пока чем-то вроде стойки для бармена. Теперь инструменту нужен был хороший настройщик.
Проблема казалась неразрешимой. Но как-то встретив одного из своих бывших сослуживцев и отвечая вкратце на дежурный вопрос, как идет бизнес, Василий пожаловался на возникшие трудности.
– Но это пустяки, – удивился японец. – Разве Васири-сан не знает, что в доблестной императорской армии есть люди практически любых специальностей? Хотите, я берусь найти вам настройщика в двадцать четыре часа?
– Буду весьма обязан, – поклонился Василий. – И как я должен буду расплачиваться?
– Пустяки! – небрежно отмахнулся японец. – Эти лентяи рады любой возможности хоть ненадолго улизнуть из казарм. Что касается меня, я буду рад, если питомец Кодокана окажет мне честь хотя бы раз в неделю проводить со мной спарринг. Надеюсь, Васири-сан не сочтет такую плату слишком высокой?
Василий поклонился в знак согласия: не стоило пренебрегать лишней возможностью схватиться с реальным и, похоже, тренированным противником.
Настройщику, которого прислали Василию, пришлось ненадолго улизнуть из госпиталя: этот изжелта-бледный исхудавший японец долечивался после ранения в ногу, но у него оказался абсолютный слух и чуткие пальцы. Первым делом он поставил на подоконник возле фортепьяно камертон и легким прикосновением заставил его зазвучать. После этого настройщик повелительным жестом попросил всех удалиться, и потекли длинные часы его колдовства над каждой клавишей.
Зато после всех этих манипуляций благородный инструмент зазвучал так, что Артур Артурович высказал сожаление о необходимости играть на нем в кино. Василий предложил ему за отдельную плату давать небольшие концерты перед началом сеансов, и вскоре это музицирование стало привлекать в кинотеатр посетителей не меньше, чем самые кассовые картины.
Вскоре пришли и другие новости, о которых не могли сообщить ни прояпонские газеты, ни Артур Артурович: Петр Иванович Кузнецов откликнулся на приветствие Василия присылкой вовсе уж неожиданного «курьера» – для того чтобы передать весточку Василию, он воспользовался тем, что с очередной партией солдат на Сахалин отправился Мицури Фуросава.
– Да как же вас Бог свел? – удивился Василий, когда, разыскав его в кинотеатре, Мицури передал ему привет от Кузнецова.
– Все очень просто, Васири-сан, – хитро улыбаясь, рассказал Мицури. – Я вернулся во Владивосток, а тебя нет. Пошел искать тебя на Полтавскую, в фотографию.
– Почему же туда? Ведь в управлении знали, что я с десантом отбыл на Сахалин.
Мицури покачал головой, как бы удивляясь недогадливости Василия:
– А зачем в управлении знать, что капрал Фуросава интересуется русским переводчиком?
– Ты хочешь сказать, что Кузнецов сразу доверился тебе и рассказал, как увидеться со мною?
– О, нет! – засмеялся Мицури. – Сначала он удивился, что за японский солдат каждый день заказывает у него по шесть своих фотографий. А потом, наверное, прочитал на квитанциях мою фамилию и вспомнил, что ты рассказывал ему обо мне.
– Откуда ты знаешь, что я ему рассказывал?
– Васири-сан, у Мицури свое начальство, у Васири-сан – свое. Ты доложил своему начальству…
– А ты своему? – вырвалось у Василия.
– Нет, но если бы нас увидели вместе, я сказал бы, что проверял русского, который работает на доблестную японскую армию. И проверкой доволен: ничего подозрительного не обнаружено.
– У вас одобряется такая проверка по собственному почину? – недоверчиво спросил Василий. – Там не поинтересовались бы, с чего это ты занялся самочинной проверкой работника японского учреждения? Разве это входит в твои обязанности? Не покажется ли это подозрительным твоему начальству?
– Тебе пора бы знать, Васири-сан, что у нас приветствуется всякое желание заработать поощрение или деньги за проявленную бдительность. Так ты хочешь или нет знать, что кроме привета передает тебе твой компаньон?
– Конечно! – усмехнулся Василий.
– Во-первых, вот иены – это твоя доля прибыли за прошедшее время. Я рисковал, перевозя такие немалые деньги, – не без намека сказал Мицури. – А теперь новости. Ты, наверное, уже знаешь, что в июне прошлого года в Дальневосточной республике появился большой человек – первый кавалер вашего нового ордена Красного Знамени Васири Блюхер. Он теперь военный министр ДВР и главком Народно-революционной армии. И еще одна новость, очень плохая: ты знаешь, что наша контрразведка арестовала троих ваших: Лазо, Сибирцева и Луцкого…
– Это было еще при мне. Что с ними? – нетерпеливо спросил Василий.
– Наши передали их белым. Их пытали и потом сожгли в топке паровоза. Лазо был еще жив, когда его туда затолкали…
Мицури попятился и отстраняюще протянул ладонь, увидев побелевшее лицо и сжатые кулаки Василия:
– Васири-сан, но это сделали не японцы, это сами русские…
– А то вы думали, что белые их по головке погладят! – глухо произнес Василий, с трудом переводя дыхание. Он будто воочию снова увидел, как спокойно и тяжело, с двумя конвойными по бокам, поднимается по длинной лестнице большой черноволосый человек в расстегнутом полувоенном френче… Значит, шли тогда Сергей Лазо и его товарищи, можно сказать, в свой последний, смертный путь.
– Ну да ладно, – сказал Василий, через силу улыбаясь Мицури. – Я же не Чингисхан, чтобы казнить гонца за дурные вести. Вот твоя доля иен за провоз. Бери-бери: за риск полагается плата. А деньги на острове пригодятся.
И пошутил:
– А коли уж обязательно хочешь мне их вернуть, ходи почаще ко мне в кинотеатр: будем квиты.
В эту ночь, увидав лицо поздно вернувшегося мужа, ни о чем его не спрашивая, долго гладила его Анна, как маленького, по волосам, согревая всем женским теплом застуженную душу своего мужа… А он думал, зарываясь в нее лицом: «Боже, Боже мой, почему так немилосердно жестоки люди, почему сама по себе страшная смерть еще должна быть такой мучительной?!» И все пытался представить себе, что чувствуют теперь люди, совершившие такое – ведь не избудешь же в одночасье то, что содеяно, из памяти? А с этим как жить дальше? Недаром говорится, что убийца убивает и самого себя – Божьего человека в себе…
Нет, видно, забыли начисто люди Заповеди Божьи о любви и прощении, если творят такое в ослеплении своем. И ведь прав Мицури: не японцы, не иноверцы такое совершили, а православные христиане.
Он вспомнил рассказ Петра Ивановича Кузнецова о расстреле Колчака и подумал, что и там, на льду Иртыша, стреляли в адмирала тоже русские, наверняка в детстве крещенные люди… Стреляли за то, что он по-другому, чем они, верил в будущее России и за эту свою веру тоже приказывал убивать, пытать и вешать. Насилие рождает насилие, и без христианской любви и умения прощать не разомкнуть этот замкнутый круг… Но как непросто бывает найти в себе силы для прощения и любви…
Василий так и не рассказал жене о том, что его так потрясло, а она и не спрашивала – видать, еще в отцовской семье научилась не задавать лишних вопросов. Еще подумалось ему, что вовремя довелось покинуть Владивосток: и Кузнецову, наверное, проще вести дела в фотографии без своего компаньона, способного в такие лихие времена привлечь к ним обоим чье-нибудь ненужное внимание. Здесь, конечно, есть и, судя по всему, еще будут свои сложности, но это, как говорится, уже совсем другая опера.
В дальнейшем Мицури почему-то не стал пользоваться возможностью бесплатно посещать воскресные сеансы. Зато он робко намекнул, что был бы не прочь посмотреть, чему Васири-сан научился в Кодокане, и Василий охотно согласился во время его увольнений проводить по две-три схватки со своим бывшим соучеником.
Кстати, это был хороший предлог для того, чтобы устроить дома что-то вроде тренировочного зала. Он договорился с Анной, что на холодной «летней» половине дома, где обычно зимой хранились в соломе яблоки, будет в пустой комнате устроено «татами» из плетеных соломенных циновок, застеленных брезентом. И тренировки начались.
Василий сразу понял, что сэнсэй Сато, когда-то учивший и его, и Мицури, сам когда-то прошел ту же школу, что и доктор Кано. Это был все тот же неповторимый стиль, ставший впоследствии фирменной маркой Кодокана.
Принесли занятия с Мицури и еще одну немаловажную пользу: у Василия и здесь, на Сахалине, неожиданно появились ученики. Правда, никто их не записывал в «школу господина Ощепкова» и никто не собирался за них платить.
Дело было так: однажды, собираясь провести очередную схватку с Мицури, Василий нечаянно бросил взгляд на окна и в одном из них увидел прижатые к стеклу любопытные мальчишечьи носы и горящие возбуждением глаза.
Увидев, что они обнаружены, подростки кинулись было врассыпную. Но Василий, распахнув двойные створки окна, позвал их вернуться. Увидев, что дяденька не сердится и взбучкой, кажется, не пахнет, мальчишки несмело стали собираться к дому. Их оказалось человек пять, и, как выяснилось, они уже не впервые наблюдают исподтишка за происходящим внутри дома.
– Ну и что – понравилась вам борьба? – спросил Василий.
Сопение и дружные кивки были ему ответом.
– А хотите тоже так научиться?
– Ага! Спрашиваешь! Еще бы! – дружно загалдели мальчишки.
Договорились, что каждый день с утра мальчишки будут поджидать Василия у крыльца, вместе с ним совершать утреннюю пробежку, а потом около часа он будет учить их первым начальным приемам дзюу-до.
– Только чур, – строго сказал Василий, – не отлынивать, не пищать. И если кто из вас уже начал табачком баловаться – забудьте навсегда. Да родители чтобы знали, где вы пропадаете и чем заняты. Мне с ними потом выяснять отношения ни к чему. Договорились?
Он проводил взглядом своих нечаянно появившихся учеников и вздохнул: «В память о тебе буду возиться с мальцами, батя…»
Надо сказать, что далеко не всем, как Василию и Мицури, довелось в сложные эти времена покинуть Владивосток, где корчился в агонии очередной уходящий режим, сбрасывая кожу, как змея во время линьки.
Некуда было бежать с пороховой бочки Владивостока обездоленным мальчишкам, чьи отцы и матери сгинули в водовороте войн и революций. Улицы города в эти дни были их единственным домом.
Вот что говорилось об этом времени в записках Николая Васильевича Мурашова.
Прошло уже почти три года с той поры, как владивостокские улицы стали для меня путем в никуда. Мало кто знал меня в этом городе, но мне думается, что теперь, встретив меня на Мальцевском рынке, или на Пекинской улице у китайского театра «Сто драконов», или где-нибудь на Мильонке, вряд ли кто-нибудь узнал бы прежнего робкого вежливого Николеньку в оборванном, чумазом и нахальном Кольке Клифте.
Я по-прежнему бродяжил в компании Митяя, но теперь я уже, в сущности, не нуждался в его опеке и защите. Я уже мог сам стянуть яблоко или апельсин с лотка зазевавшегося китайца, подрядиться оттаскивать пустые ящики от ларьков с овощами, разжалобить нарядную барышню в булочной, исхитриться и прошмыгнуть без оплаты мимо громил, стороживших вход в ночлежку Чена. Научился я и зимовать на чердаках возле теплых печных труб, и поднаниматься на день-другой к пьяным кочегарам в котельных – бросать вместо них уголь в топки за ночлег тут же, в тепле, на угольной куче.
Первое время мне казалось, что забота о еде и ночлеге – это единственное, что занимает митяевскую голопузую вольницу. Но вскоре я понял, что это не совсем так. Правда, меня не посвящали в то, почему вдруг наша стайка могла сняться с солнцепека где-нибудь на железнодорожной насыпи и начать ошиваться возле японских казарм или проходных заводов Эгершельда. Но, научившись прислушиваться к разговорам взрослых на базарах, я уже стал связывать эти наши прогулки с появлением за казарменной или заводской оградами подпольной газеты «Красное знамя» или большевистских листовок.
Нередко мы вдруг снова оказывались на Первой Речке и почему-то упорно гоняли самодельный тряпичный мяч возле какого-нибудь вагончика. Время от времени Митяй пронзительно свистел, и тогда из вагончика начинал звучать нестройный хор очень пьяных голосов. Потом мимо вагончика проходил незнакомый человек. Когда он скрывался из виду, Митяй свистел еще раз, и песни сразу смолкали. Это называлось «стоять на стреме», и после такого стояния Митяй обычно прятал за щеку несколько монеток, которые затем честно делил на всех.
Конечно, надо признаться, что не менее бдительно мы с Митяем стояли на стреме в каком-нибудь глухом переулке, где одни китайцы передавали другим китайцам какие-то мешочки в обмен на целые пачки валюты. Там и нам перепадал доллар-другой.
– Марафетом торгуют, – как-то объяснил мне Митяй, снисходя к моему незнанию. – Боже тебя упаси попробовать. Пропадешь ни за понюшку.
Я и сам так думал, потому что эта торговля нередко заканчивалась стрельбой и мы, ничего не получив за работу, ходко, под близкие милицейские свистки, смывались из темного переулка, где оставались лежать мертвые тела.
Вообще, смерть постоянно была рядом: умирали, обкурившись, наркоманы в опиумных курильнях на Мильонке; ударами ножа рассчитывались с карточными долгами в притонах и ночлежках; замерзали в подъездах нищие сырой приморской зимой; как-то однажды умер, три дня пометавшись в жару, один из наших пацанов, схватив на сквозняках воспаление легких. О том, что у него такая болезнь, нам сказал пьяненький бывший фельдшер, которого откуда-то притащил на наш тогдашний чердак Митяй.
– Ничем не могу помочь, хлопцы, – развел фельдшер руками и залился пьяными слезами.
Такая жизнь учила ни к чему крепко не привязываться и быть постоянно готовым к неожиданным поворотам и новым потерям. Люди возникали в ней и бесследно исчезали, как щепки, уносимые весенним ручьем. Так исчезла и моя первая детская любовь – голубоглазая, хорошенькая, как кукла, маленькая белокурая нищенка, которая однажды прибилась к нашей компании на Мальцевском базаре.
Я сидел с пацанами на пустых ящиках за ларьками и только поднес ко рту кусок ситного с чайной колбасой, как кто-то дернул меня сзади за рукав. Девчонка с гривой кудрявых нечесаных волос стояла, держась одной рукой за стенку ларька, и молча смотрела. Не на меня, а на кусок хлеба в моей руке.
– Ты что, жрать хочешь? – как можно грубее спросил я, потому что именно так разговаривать с девчонками предписывал наш неписаный кодекс бродяжьей чести.
Она молча кивнула головой, и этот кивок подействовал на меня сильнее самых жалобных слов. Я отломил корку ситного, кусман колбасы и протянул ей.
– Смотрите, Колька невестой обзавелся! – захохотали ребята. – Кис-кис-кис! У-тю-тю!
Я вскочил, но на мое плечо легла крепкая ладонь Митяя.
– Ша, пацанва, – спокойно сказал он. – Это шмара Клифта. Остальным заткнуться. А ты, – обратился он к девчонке, – не дрейфь, никто тебя и пальцем не тронет.
Поделиться книгой: