Помоги проекту - поделись книгой:
Маремьяна Игнатьевна всплеснула руками, услышав о кинотеатре: «Грех-то какой! Это ведь от дьявола!» – но осеклась, поймав строгий взгляд мужа. Последнее слово в этом доме все-таки всегда было за Колывановым.
Теперь, когда Василий и Анна, уже на правах помолвленных, не только встречались за столом у Колывановых, но и бродили часами по зеленым улочкам Александровска, он позволил себе осторожно спросить у Анны о прошлом ее матери.
– Все правда, – просто сказала Анна. – Да ты разве сам не заметил, что мама тебе на стол особую посуду ставит? У староверов так положено – кто не нашей веры, тот мирской называется. С ним из одной посуды есть и пить – грех.
– А ты? А как же мы с тобой? – невольно сорвалось у Василия.
– Не нами началось, не нами и кончится, – сказала Анна. – Мама ведь вышла же замуж за отца, никонианца. А что ей было делать, каторжной? Не в шахтерские же казармы поломойкой идти? Ну а потом стерпелось, слюбилось. Он в дела наши духовные не мешается, обычаев не рушит. Так и живем. Настенка, вон, и вовсе ни в которой вере не крепка – ни в старой, ни в новой. Строжит ее мама, да что поделаешь – такие времена…
– А ты? – снова настойчиво спросил Василий. – А как же оклад к иконе Божьей Матери? Она ведь нового письма?
Он спрашивал ее об иконе, потому что боялся задать самый главный вопрос: «Ты любишь меня? Или тоже, как мать, выходишь замуж оттого, что нет иного выбора?»
– А что оклад? – засмеялась Анна. – Это ведь рукоделие, только и всего. А за этот жемчуг батюшка нас в проповедях не укоряет и на то, что мы дома своим иконам двуперстно крестимся, сквозь пальцы смотрит. А ну-ка вот я теперь тебя поспрошаю: ты-то сам греха со мной не боишься? Ты ведь, сказывал нам, на священника учился.
– Бог един, Анна, – твердо ответил он. – А коли ты меня любишь, поймешь со временем и то, как я верую, и мою правду. Любовь – сила великая, на ней вся жизнь должна строиться.
– Вон ты на что надеешься, – задумчиво протянула Анна. – А коли правда-то и у меня тоже?
– Двух правд не бывает, а мы с тобой не канат перетягиваем, – ответил Василий, обнимая ее напрягшиеся плечи. Под его лаской они стали податливее, и девушка потихоньку приникла к его груди.
Как-то однажды, прогуливаясь с невестой, Василий стал рассказывать Анне о своем деде, в честь которого его нарекли. Помянул и о той рукописной таинственной книге, что, по словам отца, была у деда и сильно занимала в детстве его, Василия, воображение.
– Постой, постой! А дед твой не нашей веры был? – оживилась Анна. – А то у нас в мамином приданном, в сундучке ее, тоже старинная книга хранится: в аккурат как ты рассказываешь – на телячьей коже написана, на пергамене.
– На пергаменте, – машинально поправил ее Василий. – И что в той книге старинной писано?
– Не знаю я, миленькой! – покачала головою Анна. – Письмо там непонятное, не старославянская вязь, ту я разумею, и не латиница…
– Может, иероглифы? – заинтересовался Василий. – Ну, японское письмо?
– Ой, да не распытывай ты меня! Давай лучше я у мамы поспрашиваю.
Разговор, однако, начала вскоре сама Маремьяна Игнатьевна, опять приостановив вечерком уходившего Василия на высоком, добела выскобленном крылечке своего дома:
– Ну вот что, будущий зятек, поговорить надо. Чтоб не маялся, что дочку убивицы каторжной за себя берешь.
– А мне вроде не с руки маяться, – усмехнулся Василий. – Сам такого же роду-племени. Мне вас корить – все равно что мать родную судить. Так что за доверие спасибо, а спросу моего к вам нет. Я о другом Анну спрашивал.
– Знаю – про веру нашу разговор шел. Так ведь это одно с другим повязано. Давай-ка пройдемся от каких чужих ушей подалее. Ты в Рассее человек новый. Спросить хочу: ты когда об ириновцах слыхивал?
Василий отрицательно покачал головой.
– А о голбешниках, скрытниках, бегунах? Ну конечно, откуда тебе… Тогда разговор наш издалека пойдет. Ты пока слушай, вопросы потом задавать станешь.
Разговор и правда получился долгий, и начала его Колыванова издалека:
– До Антихриста – патриарха Никона – была на Руси вера истинная, отчая… И никто нас не звал ни раскольниками, ни староверами.
Темна и потаенна была страница русского христианства, открывшаяся в тот вечер перед Василием.
Перечитав массу книг о расколе, я узнал, что начало его уходило в семнадцатый век, в реформы патриарха Никона, расколовшие надвое Русскую православную церковь. До тех пор мне казалось, что дело только в двоеперстном крестном знамении и другом написании имени Иисуса. Но все оказалось глубже.
Часть наиболее глубоко относящихся к вере православных христиан не признала за государством права диктовать каноны духовной жизни людей, волевым порядком вносить исправления в переводные с греческого тексты Священного Писания, менять церковные ритуалы, исправлять иконы старого письма.
Надо сказать, что тут с обеих сторон было немало одержимости и фанатизма, хотя раскол оставил немало крупных личностей, вошедших в историю, – взять хотя бы знаменитую боярыню Морозову или протопопа Аввакума.
Правду сказать, эти сильные одержимые страстной верой в свою правоту люди вызывали у меня сложные чувства. Хотелось узнать, как относится ныне Церковь к расколу, как оценивает те давние исторические события. Считаются ли находящимися в лоне православной церкви те, кто продолжает хранить верность заветам дедов и прадедов?
С этими вопросами и обратился я к давнему и авторитетному моему собеседнику по всем духовным делам – владыке Кириллу, митрополиту Смоленскому и Калининградскому.
И вот что я узнал из его рассказа: только в 1929 году Синод Русской православной церкви признал старые обряды «спасительными», и окончательно уже в 1971 году было принято специальное решение Поместного собора, где Церковь не только утверждает это признание, но и «любовию объемлет всех свято хранящих древние русские обряды как членов нашей Святой Церкви, так и именующих себя старообрядцами, но свято исповедующих спасительную православную веру».
Однако трехвековое противостояние Русской православной церкви и старообрядчества не так просто искоренить решением «сверху» – на неофициальном уровне раскол до известной степени сохраняется и до наших дней.
– Раскол, конечно, нанес немалый урон Русской православной церкви, – задумчиво промолвил владыка Кирилл. – Дело не в самих реформах патриарха Никона: благим делом было привести церковные книги и обряды к единому образцу и перед началом новопечатания убрать все разночтения и искажения. Но делалось это, что называется, обвально и сверху, без должного обсуждения, подготовки и объяснения. А изменения оказались столь значительными, что очень большая часть и священства, и прихожан как бы оказались перед необходимостью принять новую обрядность и, как им казалось, новую веру, отличную от той, которой были привержены их деды и прадеды. И в раскол ушла как раз наиболее воцерковленная и истово верующая часть православных. Так что в своей оценке тех исторических личностей, о которых вы упомянули, вы не ошибаетесь.
Разбираясь дальше в истории старообрядческой церкви, я узнал, что со временем среди тех, кого называли староверами и кто, несмотря на запреты и гонения, стоял за прежние, первоначальные, слова с детства знакомых молитв, за право молиться перед иконами старого письма и осенять себя двуперстным крестным знамением, тоже возникло разномыслие, стали появляться свои течения и секты.
Бегуны, или голбешники, и были таким сектантским течением, зародившимся еще в петровские времена. Они называли молодую империю царством Антихриста и видели для истинных христиан только один путь: порвать все связи с этим грешным миром, «не иметь ни града, ни сели, ни дома, таиться и бегать». Последователи основателя секты, Ефимия, называли себя странниками, миру неведомыми. После смерти старца его преемницей стала тверская крестьянка Ирина Федорова, а бегунов стали еще прозывать ириновцами.
Быт преследуемых заставил странников прибегнуть к целой потаенной сети квартир-«пристаней». В некоторых селах они сообщались между собой подземными ходами – катакомбами. Особенно много таких «пристаней» было в северных областях России.
– Такая «пристань» была и в нашем дому, мы ведь искони старой веры, – продолжала Колыванова. – Схрон потаенный имелся между потолком и чердачными перекрытиями. Я с детства знала, что бывают у нас «гости», о которых болтать нельзя; с молитвою носила им в укрытие еду и молоко. Ну а стала постарше – стихи духовные, притчи разные от тех странников слушала да заучивала: про веру истинную, про «число Зверя», про конец света и про то, кто спасется.
Нравилось мне, что люди эти – бессребреники. Живут себе как вольные птицы: весь свет для них – дом… А село-то у нас ярославское было – большое, на тракте проезжем, с трактиром-казенкой. Ну и порушились грехом заветы дедовские. Шибко пил народ. Случалось, в драке и убивали друг друга по пьянке. А уж баб-то били… смертным боем: и за волосы, и кулаком в лицо, и сапогом в живот. Наслушаешься подруженек замужних и закаиваешься: нет, не пойду я на такую муку. А как не пойдешь – не своя воля, а родителева.
А ириновцы-то в чистоте живут, без блуда, в скитах секретных лесных спасаются… Думала я, тятеньку умолю. Да умерла моя матушка, и начал он на ту пору тоже запивать. И довела нас всех эта водочка до беды.
Пришел к нам как-то задворками, ночью, в схрон странник: молодой такой, высокий, а волос темный, волнистый, борода длинная. И очи… Я тебе говорю: ни до ни после я таких очей не видывала. Были у него в котомке плашки деревянные, все непонятными письменами изрезанные. И сказывал он, что путем потаенным пробирается он из края дивного, индийского, высоченными горами от мира отгороженного. И вроде живет в том крае знание высокое от самого Солнца и от звезд, и от того знания люди, говорил он, улучшатся и истребится в мире всякое зло…
А шел он с этими плашками, с этим знанием да с очень ценною, сказывал, книгою из какого-то горного монастыря в леса костромские, к старцу Никитину, который один на Руси ведает, как те письмена читаются.
Думала я, он мне одной все это рассказывает… Ан на беду тятенька все слыхал, и втемяшилось ему спьяну, что за книгу ту потаенную много денег добыть можно. А добром-то ее кто отдаст! Вот, когда все уснули, он и полез с топором в схрон…
Проснулась я от шума какого-то… Смотрю, дверца в тайник открыта и спускается оттуда наш гость… Волосы всклочены, в руке топор, а с топора… кровь капает. А глазищи у странника! Хочу закричать и не могу…
А он мне тихо так говорит:
– Прости, Маремьяна. Не хотел я его убивать. Так вышло – сам он первый на меня топором замахнулся. А теперь мне надо уходить: клятва на мне великая и должен я ее через любой грех, даже через убийство, исполнить – должен донести то, что мне доверено.
Взял он свою котомку, шагнул к двери… А потом вернулся и говорит:
– Тут еще такое дело… Книга у меня с собой, что я тебе сказывал. Боюсь, что не уберечь мне ее в пути… Маремьяна, ты девица честная, имя у тебя из святцев – благочестивое, старинное, и глаза хорошие. Возьми книгу и сохрани. Жив буду – приду за нею. Нет – она сама хозяина сыщет. Прощай.
Заколдовал он меня, что ли? Мне ни рукой двинуть, ни крикнуть.
Опомнилась, когда уже светать стало. В схоронку ступить боязно – тятенька там лежит. Как во сне, взяла с лавки книгу, что странник оставил, отнесла в свой девичий сундучок – он у меня еще от маменьки. Ярославские краснодеревщики над ним мудрили и сработали с секретом – с двойным дном. Нажмешь на счетный гвоздик с медной шляпкой – оно и откроется. А замочек в сундучке с музыкой… Ой, да что это я о пустом-то баю? А впрочем, о чем дальше говорить…
Тятеньку мертвого невдолге нашли, меня по дороге в скит изловили. Нашлись, кто слышал, как я к старцам просилась, а отец меня не пускал… Обвиноватили меня, а я не перечила. Пусть, думаю, несет тот странник свое знание куда обещался. Его ведь никто в нашем дому не видел.
Все на себя взяла, все подтвердила. Приговор каторжный бессрочный приняла без звука. Только попросила сундучок с собой взять с чистым бельишком да с теплыми вещами. Позволили.
Колыванова перевела дух и договорила:
– Продолжать ли? Тебе еще, поди, от матери своей ведомо: привезли баб на остров пароходом, осенним сплавом. Может, вместе с нею мы плыли, одной партией. Тут же, от причала не отходя, и «замуж» выдали. Сначала с Колывановым мы так жили, и вроде кухарки я у него была. А после революции записались гражданским браком. Венчание-то при Советах будто как незаконным стало. Да и не пошла бы я в никонианскую-то церковь.
– Он знает? – спросил Василий.
– Правду-то? А зачем ему? Так проще – ему и так с моей верой заморочек хватает. А человек он хороший, хоть и торгаш.
– Почему же вы мне-то открылись? – сорвалось у Василия. – Я ведь вас ни о чем не спрашивал, ни в чем не подозревал. Я руки Анны с чистой душой просил, без всяких условий и оговорок. Ее вера – это ее вера, я этого не касался.
– Ну, перво-наперво, не хочу, чтобы и через дочкину жизнь эта лжа тянулась. Начинайте жить по правде, с чистой страницы. А другое… Книга эта – так он за ней и не пришел… странник-то.
– Может, приходил – да вас уже увезли, – предположил Василий.
– Нет, – решительно отвергла она его предположение. – Был бы жив, он свою книгу на краю света нашел бы. Я его ждала… А теперь вот изверилась, да и самой о смертном часе думать скоро надо. Ведь времена, сам знаешь, какие: то пальба, то пожары, то люди чужие на острове. Человеческая жизнь и полушки не стоит. Что мне с этой книгой делать-то, кому ее передать?
– Вы говорили, какой-то старец Никитин знает письмена, – задумчиво напомнил Василий.
– Эва! Это через всю-то Рассею с Сахалина до Костромы добираться?! Нечего сказать, ближний свет! Через фронты, через чекистов, через мирское беззаконие? Она и тогда-то была за семью ключами, эта дорога к старцам, – кто не знал, пропадали в пути безвестно. А ныне сохранилась ли дороженька – неизвестно. С ветра, что ли, прилетит к тебе то слово тайное, голубиное, что на пути все двери откроет, все заслоны убирать будет?
Василия Сергеевича Ощепкова уже не было в живых, когда профессор Бехтеревского института мозга и высшей нервной деятельности доктор Барченко рассказывал на допросах в НКВД о своих встречах в Костроме с неким старцем Никитиным, принадлежавшим к секте старообрядцев-бегунов и утверждавшим, что он совершал паломничество «к святым местам» – в Индию и в Тибет, в таинственное Беловодье, скрытое в самом сердце Азии.
Получая там в обителях секретное Знание, такие, как Никитин, странники записывали узнанное на деревянных плашках, вырезая ножом тибетские буквы. Они зашифровывали в этих записях тибетское учение о Солнце и связанной с ним системе развития способностей человеческого организма.
Монахи-юродивые, возглавляемые Никитиным, жили в лесу и крайне редко появлялись на людях и в городах. Однако доктору Барченко удалось встретиться с членами этой мистической общины и на протяжении года осваивать ту самую «древнюю науку», которую хранили в своих святилищах лапландские шаманы, а в самом Тибете помнили лишь немногие ламы и восточные юродивые – дервиши. Барченко был тем человеком, который сумел, по его словам, расшифровать некоторые записи.
Так мудрость буддийских монастырей шла потаенным путем, через многочисленные «пристани» в лесные скиты Алтая и Русского Севера, отзываясь потом самым неожиданным образом в знаниях разных колдунов, окольной дорогой попадая к ученым, занимавшимся различными проявлениями высшей нервной деятельности человека, а также к интеллигентам, увлеченным оккультной мистикой.
И, конечно, внимательно отслеживала обрывки этих знаний власть, надеясь прирастить ими свое могущество и найти в них способ управлять людьми.
Чтобы еще раз не возвращаться к этой теме, поясню, что в 1925 году, по словам Барченко, старец Никитин умер, но у его последователей какое-то время оставались записи, сделанные им во время гималайского паломничества и нарисованная от руки карта его странствия.
Выходило, что костромским бегунам-скрытникам удалось наладить связь со срединными районами Азии, и они знали туда свои тайные тропы… Что-то есть во всем этом, не позволяющее отнести эти сведения к области чистой фантазии, тем более что названные мною здесь люди реально существовали (я имею в виду, в частности, и старца Никитина, и профессора А. В. Барченко).
К тому же существует немало утверждений вполне авторитетных и серьезных ученых, что именно на Русском Севере и была когда-то древняя прародина народов, двинувшихся после начала ледникового периода на юг и заселивших Индию и Тибет. Следы древней культуры этих народов Русский Север и Сибирь хранят до сих пор в языке, в орнаментах, в фольклоре, в остатках языческих верований и в географических названиях гор, рек, деревень.
Может быть, тайные тропы бегунов повторяли путь этой древней миграции – переселения народов? И не потому ли завязалась духовная связь хранителей древнего знания и русских северян, что когда-то у них была общая родина?
Василий и Колыванова некоторое время шли молча.
– Так ведь сказал странник, что книга сама хозяина сыщет, – неуверенно произнес наконец Василий.
– А ты не всякое сказанное слово впрямую понимай! – рассердилась Колыванова. – Сказано было, я думаю, что в чужих руках она мертвая будет: прочесть ее не сумеют, а коли и прочтут – уразуметь не смогут. Ну да ладно. Одним днем такие дела не решить. Подумай пока над разговором нашим.
Они повернули к дому Колывановых. За рассказом Маремьяны Игнатьевны уже стемнело. Возвращаясь, шли они быстро, и снова, как это уже было однажды во Владивостоке, Василию почудились рядом, за темною кущей кустарника, чьи-то чужие шаги. Но на этот раз он не стал делать никаких резких движений, чтобы не испугать идущую рядом немолодую женщину.
Однако Колыванова тоже, видно, услышала постороннего и схватила Василия за руку:
– Чу! Слышишь?! Кто это? – Маремьяна Игнатьевна резко остановилась, схватила Василия за руку, знаком показывая ему молчать.
Шаги уже явственно прошелестели быстрее, и листва кустарника обозначила движение убегающего человека.
– Никак слушали нас? – огорченно сказала Колыванова. – Ну теперь жди беды…
– Может, Анна это? – попытался успокоить ее Василий.
– Нет, то мужик был… Нешто я дочкиных шагов не узнаю? У меня слух-то охотничий. Я с Колывановым в молодости на самого «хозяина» хаживала.
– Неужели на тигра охотились? – поразился Василий. – И не страшно было?
– Как «не страшно»… А все не страшнее каторги. Ее я и вправду боялась, хоть, можно сказать, и по своей воле попала к колодникам.
Василий искоса посмотрел на женщину: не этот ли страх и загнал ее в крепкие руки Колыванова? «Интересно, что за страх гонит за меня замуж Анну?» – снова подумалось ему. И он тут же укорил себя за недоверие.
Расставшись с Маремьяной Игнатьевной, Василий медленно повернул к дому. Он шел, невольно прислушиваясь, но больше не слышал ничего, кроме шуршания гравия у себя под ногами.
Колыванова могла бы и не просить его поразмыслить над ее рассказом: он и так не выходил у Василия из головы. Но он поймал себя на том, что не тайное неведомое знание, о котором говорила Колыванова, больше волнует его сейчас, а то, как скажутся все эти открывшиеся обстоятельства на его общем с Анной будущем. Что знает Анна из рассказанного матерью? Надо ли поговорить с нею обо всем этом? Или следует молча принять существование этой теперь уже и их семейной тайны?
«Ну нет, я не Колыванов – закрывать глаза на то, что жена живет в чем-то отдельной от меня, другой жизнью, не смогу», – думалось ему.
Но постепенно мысли Василия вернулись к таинственной книге. Покажет ли ее Колыванова? И хочет ли он после всего рассказанного увидеть эту книгу, подержать ее в руках? Временами он почти жалел, что был и сегодняшний вечер, и этот разговор, – ему жаль было того ощущения ничем не замутненного мира, которое охватило его в первый приход к Колывановым. Как же он, оказывается, ошибался! Словно под изумрудно-зеленой болотной травой не разглядел смертельно опасную темную глубину…
Ему вспомнилось, как отец называл такие болотные лужайки чарусами. И впрямь что-то зачаровывающее – пугающее и все же манящее – было в колывановской истории. До сих пор все, что связано с верой, казалось ему ясным, светлым и простым. Там были не тайны, а таинства, непостижимые изначально уму.
Он пожалел, что не во Владивостоке, что морскими милями отделен от него отец Алексий – его первый российский исповедник. Наверное, беседа с ним помогла бы успокоить душу Василия, дала бы ему ясное понимание того, что происходит.
Старинные часы, подаренные Василию на новоселье Пелагеей Яковлевной, мелодично пробили полночь. Он ткнул кулаком жесткую, набитую сушеной морской травой подушку и прошептал, засыпая: «Заступник души моея буди, Боже, яко посреде хожду сетей многих; избави мя от них и спаси мя, Блаже, яко Человеколюбец…»
Поделиться книгой: