Помоги проекту - поделись книгой:
Одеждой меня тоже обеспечили, правда неясно, откуда в мужском монастыре образовалось женское платье, да не суть важно, главное, что я получила нижнюю рубашку из льняного небеленого холста, верхнее шерстяное платье и башмаки. Жаль было расставаться с джинсами и футболкой, но, думаю, глядеть на меня в наряде из моего мира будут также, как если бы я появилась на людях голой. Так что любимые денимовые, так хорошо на мне сидящие брючки вместе с простой хлопковой футболкой были от греха подальше спрятаны в сундук, и я натянула на себя не слишком красивое коричневое платье. Отсутствие зеркала скорее радовало, чем разочаровывало: я столько времени тратила на то, чтобы притягивать восхищенные взгляды, и совершенно не хотелось теперь видеть, как плоды многолетних трудов идут коту под хвост. У себя дома я могла быть яркой бабочкой, косметика и хорошо подобранная одежда дает многое, тут же мне уготована участь бледной моли. Ладно, неприятно, чудовищно неприятно, на несмертельно, живут и с худшими проблемами.
Сегодня я еще могла немного побездельничать, настоятель сказал, что к работе я приступаю с завтрашнего утра (думаю, утро здесь наступает очень рано), а пока у меня есть занимательное и полезное чтение.
Оторвалась я только, когда за окном начали сгущаться сумерки, и разбирать текст стало трудно. Свечей в комнате не было. Закономерно, скорее всего, это не самое дешевое удовольствие. Поняв суть местного вероисповедания, я почувствовала себя гораздо увереннее. Сильно напоминает старое доброе христианство, правда явления Сына Божьего еще не было и, судя по прочитанному, не ожидается. Стандартные заповеди из разряда "не убий, не укради, не прелюбодействуй". Вот только на общем привычном для меня фоне выделяется пророчество о моей тезке, Ирине, или как ее называют, грядущей святой. Странная во всех отношениях фигура. Как можно назвать кого-то святым заранее, пока еще нет никаких деяний? Понятно, как разрешился такой вопрос в отношении Христа, он все-таки Сын Божий. А вот о происхождении Ирины ничего толком сказано не было, кроме того, что Творец ее пошлет ее для спасения своих детей, а вот откуда она явится совершенно неясно, да и отдавать миссию по спасению мира в женские руки... Странно как-то это. Зато можно судить о методах будущей спасительницы: о ней говорится, как о Мече, значит, способ решения проблем будет весьма и весьма радикальным... И на кой черт пророку понадобилось создавать почву для возможных войн веры? Ведь даже если эта непонятная святая не явится, то всегда можно будет выдать за нее кого-то другого и под предлогом спасения мира от козней местного дьявола устроить пару-тройку войн. Кто будет проверять святость новоявленной посланницы Творца, и главное, как?
Да, дурное дело когда-то совершил пророк, чьего имени я не знаю. Пророчества вообще дело дурное.
ГЛАВА 2
Утро для меня началось с гулкого звона храмового колокола. Более мерзкого будильника в моей жизни еще никогда не было. Уж не знаю, где стояла колокольня, но звук был такой, будто находилась она прямо под моим окном. Сперва захотелось завернуться с головой в грубое шерстяное одеяло и наплевать на все, но я все же продрала глаза, оделась и отправилась на поиски кухни. Как бы ни хотелось остаться в комнате и отоспаться, а рисковать своим хрупким положением я не решалась. Мало ли куда отправит меня настоятель, если я буду филонить. А может ведь и вовсе выставить из обители и тогда неизвестно, что со мной станется. К тому же безумно хотелось есть, ведь вчера накормить меня никто не удосужился, а на кухне уж точно найдется что-то съестное.
Во дворе люди на меня подозрительно косились, но подходить и заговаривать не спешили, видимо, отец-настоятель вчера провел разъяснительную работу. Я тоже не стала новых знакомств и планомерно начала искать кухню, надеясь, что сумею обнаружить ее без посторонней помощи. Все же разговаривать с местными еще ничего не зная о месте, где я оказалась чревато ненужными проблемами.
Кухня... С тем, чтобы найти ее у меня действительно проблем не возникло: я просто пошла туда, откуда больше всего воняло горелым. Не ошиблась. Целью моей оказалось отдельное здание, в одной комнате которого готовили пищу, вторая была трапезной. Сунувшись на монастырскую кухню я сперва чуть не задохнулась от стоявшего в ней чада, глаза сразу заслезились и я стала усиленно их тереть, уничтожая последние остатки макияжа на лице. Последнюю память о том, что когда-то я жила по-иному.
- Ну, чего встала! - заорал на меня дюжий мужик в рясе, метавшийся от стола к огромному очагу.
- М-меня отец-настоятель прислал, - проблеяла я, шарахнувшись назад от окрика.
- Раз прислал, то нечего рот разевать! Помогай давай!
Легко сказать... Нет, я умела готовить и даже неплохо, но это в нормальных цивилизованных условиях... Нет, я предполагала, что здесь не будет электрической плиты, миксера и кофемолки, но чтобы так... Сковорода даже на вид была неподъемной, готовили, судя по всему в громадном очаге, а запахи... не все из них были аппетитными: прогорклый жир, чадящее масло, еще какой-то гнилью отдавало. В итоге, мой желудок в знак протеста начал медленно ползти в сторону горла.
- А ну помогай! - рявкнул на меня предположительно местный повар и сунул в руку здоровенную сковородку с чем-то скворчащим, не подлежащим идентификации. Здоровенная чугунная орясина не была приспособлена для моих рук. Выронила я ее, в общем. Хорошо еще, что не на ногу.
Грохот был такой, будто упал храмовый колокол, все содержимое посудины, естественно, оказалось на полу, а потом местный кашевар, выражаясь по-здешнему, впал в грех сквернословия. Хорошо так впал, минут на десять, в течение которых я узнала многое о себе и своей семье. Вот тебе и монастырь... Завершился поток ругательств фразой:
- Пошла вон отсюда, раззява криворукая!
Обидно. Не то чтобы я выдающаяся хозяйка, но совершеннейшей неумехой меня тоже не назвать. Нельзя же делать выводы только на том, что я уронила эту чертову сковороду! Она же тяжеленная, вот я и... Все эти доводы я попыталась донести до повара, но он, не желая слушать никаких объяснений выставил меня за дверь, захлопнув ее прямо перед моим носом. Ну, на самом деле мне не слишком-то и хотелось приносить пользу местному обществу, но надо же как-то зарабатывать себе на хлеб. А теперь... Вряд ли меня впустят на кухню еще раз...
Я постояла у запертой двери еще минут пять, надеясь, что надо мной смилостивятся. Видимо, на сковородке было что-то особо ценное потому, что на все мои просьбы ответа не последовало.
Если до этого на меня косились, то теперь уже откровенно пялились, да еще и перешептывались за спиной. И не только монахи. Вокруг сновали и другие женщины, одетые столь же неприглядно и просто как и я, и вооруженные мужчины, которых уж никак нельзя было отнести к братии. Хотя и монахи здесь подозрительно, слишком уж крупные они, плечистые... Как парни из группы захвата, ни дать ни взять... Что-то не пахнет здесь умерщвлением грешной плоти человеческой. На горохе-то таких бицепсов точно не нарастишь, тут белок нужен.
Еще минут двадцать я любовалась на изыски здешней архитектуры и - чего таить? - весьма интересных мужчин, большинство из которых портил только обет безбрачия. Строенья здешние в отличие от обитателей не вдохновляли совершенное. Если где-то под этим небом и проявлялся некий аналог готики, то по монастырю это было не видно. Все приземистое, тяжеловесное, один только серый камень и никаких архитектурных изысков. Как по мне, так вообще больше на пограничную крепость тянет, которую хоть как-то украшать жалко: все равно после очередного визита недружелюбных соседей отстраивать заново придется. Скукотища...
За время, которое я провела у двери кухни повар так и не смилостивился, хоть я на это и очень надеялся. Да и вообще проблемы и не думали рассасываться без моего участия. Что ж, придется идти каяться отцу-настоятелю в своей профнепригодности. Может, он меня еще куда-нибудь пристроит. Или вышвырнет из монастыря к едрене фене... Я бы на его месте так и поступила, все равно толку от меня ноль и еще чуть-чуть.
В общем, другого выбора у меня все равно не было, и я отправилась искать отца Иоанна.
Святой отец смотрел на меня с укоризной и подобающем пастырю смирением. Мой доклад о полном провале трудовой миссии произвел на дедушку большое впечатление. По средневековым представлениям женщина должна уметь все: шить, вышивать, прясть, ткать, готовить, убирать... И плевать какого она происхождения. Я же по здешним меркам ни черта не могла. Хотя и мама моя частенько в запале говорила, из какого места, по ее мнению, растут мои руки. Могу сказать только одно: плечи она ни разу не упоминала.
- Куда ж тебя пристроить-то тогда, чадо? - озадаченно почесал макушку божий человек. - Как от женщины, так толку от тебя куда меньше, чем вреда... А вот если... Бою учиться желаешь?
У меня нехорошо засосало под ложечкой. Бой. Вот только этого мне не хватало. Я не слишком любила работать, это верно, но иные физические нагрузки вызывали у меня схожие эмоции. Уроки физкультуры для меня были истинной пыткой, каратэ, куда родители запихнули меня в восьмом классе, я бросила через год, причем, последние три месяца безбожно пропускала тренировки, физкультуру в университете вообще пережила на одном честном слове. Худо-бедно прижилась я только на аэробике, да и то только из-за подруги-энтузиастки.
Да и с какого вдруг перепугу в здешних реалиях девушку вдруг бою собираются учить? Так ведь быть не может!
- А у меня есть выбор? - осторожно поинтересовалась я, оставив свои размышления на тему "не бывает" при себе.
Бой - это совсем плохо. Мое многострадальное тело еще помнило, что после такого рода забав болят не только перетруженные мышцы, но и растянутые связки, синяки и содранные локти и колени.
- Уже нет, чадо, - сообщил мне мою горькую участь отец-настоятель. - Монастырь наш мужской, девица может здесь либо прислугой трудиться на благо души своей и в помощь братьям, либо... ученицей при школе быть.
- Школе? - в конец растерялась я. Меня мучило самое нехорошее предчувствие.
- При обители готовят воинство, что Святая Ирина в бой против Врага поведет.
Ну тезка... Ну обрадовала... Мало того, что она, зараза этакая, сама против местного дьявола идти планирует, так она еще и других несчастных подбивает на подвиги!
- Не хочу, - мрачно ответствовала я, скривив физиономию, чтобы продемонстрировать всю глубину своего нежелания примыкать к Святому Воинству, пусть даже маркитанткой.
Святой отец тоже скривился.
- Ну некуда тебя девать больше чадо! Неприлично это девице незамужней без дела при обители обретаться! Дурное подумать могут! Ладно бы о тебе, так о братьях могут сказать, что в грех впали! Да и подумай, девица неразумная, ты ж вроде как волей Творца нашего от смерти спасена, что же братия скажет, если ты себя неправедно вести будешь? Так недолго и пособницей лукавого стать!
Последний аргумент поколебал мою решимость. Пособницей мне быть совершенно не хотелось: все приличные верующие их жгут. А... Помнится ведьм еще и топили, в мешках, с черными кошками. А иногда с любовниками.
- Да какой из меня воин! - использовала последний аргумент я. - Сковородку выронила, так, думаете, меч в руках удержу?!
- Хм... - погрустнел отец Иоанн, который тоже, по-видимому, сомневался в моих способностях. - Меч, он действительно потяжелее будет... Чего ж ты такая дохлая-то, дева?
Честно говоря, я оскорбилась. Я месяцами лишала себя радостей жизни, чтобы добиться модельной фигуры, однажды даже едва в обморок не свалилась на физкультуре от недоедания (наша бедная преподавательница порывалась меня до медпункта вести, а потом сама там валокордин хлестала), а теперь какой-то дед трухлявый меня "дохлой" называет. Обидно.
- Какая есть, - буркнула я, обиженная донельзя.
- Ну ничего, чадо, наставники у нас хорошие, обучат искусству воинскому. Пара лет - и можно будет хоть в королевскую рать.
Слова деда, по-моему, подозрительно смахивали на угрозу. Пара лет? Два года каторги?! А потом еще и в рать какую-то?! Я подставляться под чье-то оружие совершенно не желала. Нашли дуру...
- Как женщина может в войско попасть?! - потрясенно уставилась на отца-настоятеля я. Нетипичное проявление равноправия в здешнем мире меня изрядно насторожило. Особенно, если учесть, чем мне это равноправие грозит...
- В воинстве святой Ирины в день великой битвы женщины будут сражаться наравне с мужчинами, - наставительно изрек монах. - Так что обученных в нашей обители женщин каждый владетель рад в рать взять.
- И что? - протянула я. - Много ли женщин пожелали тут обучаться?
- Да нет, первой будешь. Неприлично это, женщине за оружие браться, ей дома надо сидеть, детей растить.
- А как же рать святой Ирины? - ядовито осведомилась я.
- Так силком под святые знамена никто не гонит. Только если сердце позовет, - изрек отец Иоанн. - И родня отпустит.
- Значит, ни сердце не зовет, ни родня не пускает?
- Выходит так.
- А меня ж за что тогда туда засовываете? Я, может, тоже хочу дома сидеть и детей растить!
- Да кто ж тебя, негодящую, непряху-неткаху, в жены возьмет? И как ты, тощая и узкобедрая, рожать-то собираешься? Даже выносить не сможешь! Мужу что нужно-то: чтобы дом был в порядке, да детки здоровенькие по лавкам сидели! Так что замуж тебя не возьмут. Разве что в девки гулящие пойдешь!
Мой статус в собственный глазах упал до отметки "шваль подзаборная". Я и раньше-то, в принципе, осознавала, что вся из себя молодая-красивая я не особо-то нужна здесь, но только после такого подробного разбора моих недостатков "добрым дедушкой" поняла всю глубину той... хорошо, пусть все же будет яма... в которую меня угораздило попасть. Ведь и в самом деле никому я здесь не нужна, разве что отец-настоятель из последних сил пытается меня хоть к какому-то делу пристроить, и внешность моя здесь не к месту, селянам на вид милее девка в теле, чтобы здоровье через край, и моя выстраданная худоба скорее сойдет за уродство, а высокородные (вот те может быть мою тонкую талию и оценили бы) в сторону безродной чужестранки и не взглянут... И два года юрфака в вопросе выживания мне тоже вряд ли помогут. Лучше б уж в кулинарное училище пошла, честное слово. Или, на худой конец, дала бы маме возможность научить меня шить. Хоть какая-то польза была бы...
В местные воительницы подаваться не слишком хочется. Мало того, что это грозит синяками, шишками и прочими радостями жизни, так ведь дед мне ясно сказал: до меня еще дур, воспользовавшихся возможностью военной подготовки во славу Божию, не было. Значит, я буду выделяться. Слишком сильно, чтобы чувствовать себя в безопасности.
- А может еще куда меня пристроить можно? - взмолилась я уже мало на что надеясь. - Я еще читать умею! И писать! И считаю хорошо!
Монах смерил меня недовольным взглядом и сообщил:
- Не дело женщине грамоту разуметь! Грех это и ересь!
- Да почему это?! - взвыла я. - Как драться учиться - так всегда пожалуйста! С чего тогда читать и писать - грех?!
Отец Иоанн аж побагровел от моих слов.
- Воинскому искусству учиться женщинам Святое Писание разрешило! К вящей славе Творца и ради битвы с Врагом! А про грамоту Святой Фома сказал: "Не должна жена разуметь больше мужа своего". И перечить воле Творца нашего не смей!
Последние слова прозвучали настолько грозно, что мне на секунду почудился запах горелого. И я предпочла замолчать. Как бы не хотелось другого, а переделать здешние законы под себя я не в состоянии.
В первую очередь святой отец выдал мне другую смену одежду. На этот раз мужскую. Ни широкие штаны, ни грубая домотканая рубаха внешней привлекательности мне не добавили... Внимательно оглядев себя и прикинув ожидающие меня перспективы, я выпросила у настоятеля еще и широкую полосу ткани. Ох, как же краснел отец Иоанн, когда я по его настоянию объяснила, зачем мне это понадобилось! Перетягивать себя самостоятельно было трудно, но все равно о помощи просить некого. Но итог манипуляций меня порадовал: моль бледная, да еще и плоская как доска. Дышать стало чуть тяжелее, зато ничего не растрясется на здешней тренировке. Оставить на себе бюстгальтер я все же не рискнула: мало ли где раздеваться, так зачем лишние вопросы?
Отец Иоанн оглядывал свою новоявленную подопечную с огромным удовлетворением. В этом скромном богобоязненном создании никто бы при всем желании не мог опознать бесстыжей девицы, свалившейся с неба прямо посреди молебна. Вон и волосы в косу стянула, и штаны как надо сидят, нигде ничего не выпячивая. Да и лицо теперь выглядит куда пристойней: яркие, явно накрашенные чем-то губы стали, как им и положено, бледно-розовыми, да и ресницы посветлели. Вот только кислая мина на лице девушки говорила, что она-то как раз радости по поводу своего вида не испытывает. Ну да ничего.
По совести говоря, тащить пришлую в школу воинов, которая испокон века была при монастыре, не казалось святому отцу такой уж хорошей идеей. Толку-то там будет от хилой девчонки... Да только больше ее никуда не денешь. Если уж на кухне от нее один вред, то и в другом деле ничего хорошего не выйдет. Хорошо было бы выставить ее из обители, да только по ту сторону монастырской стены девчонку уже наверняка поджидают инквизиторы... А уж бесед с этими господами "Ирина" расскажет все и еще немного. Вот тогда и доберутся до ненавистного монастыря клятые краснорясые. Давно зубы точат, никак не меньше ста лет, да все повода взяться всерьез не было, а тут на тебе, такой повод!
Отцы-наставники в школе делились на строгих и очень строгих. Первые обычно вышибали из учеников дурь, вторые в запале могли еще и душу вышибить. К одному из вторых отец Иоанн и намеревался устроить Иру. Девчонка хилая, неумелая, авось и действительно пришибут ненароком... Все проблемы разом решатся.
Когда будущий наставник чужачки, почтенный монах Марк, оглядел явленный ему материал он спросил одно лишь:
- Отче, что мне с этим делать?
- Что и всегда, учить воинскому делу, - преувеличенно безразлично пожал плечами отец Иоанн, понимая, какую чушь он говорит.
- Да я эту пигалицу могу только в гроб загнать! - праведно возмутился наставник. - Я ж не живодер, чтоб девку увечить!
Предмет разговора смотрел на будущего мучителя с тихим ужасом и надлежащим смирением.
- А ты не смотри, что хлипкая, - поспешил развеять сомнения брата во Творце настоятель.- Девка двужильная, еще дурней твоих обойдет!
Ирина тихо икнула, но спорить не стала.
Брат Марк еще раз глянул на ученицу, на этот раз повнимательнее, даже вокруг обошел, чтобы все увидеть, и авторитетно заявил:
- Отче, дай мне парня, пусть и хилого, я из него воина сделаю, а вот от девки негодящей уволь! Она же и лиги на бегу не продержится - упадет!
- А вот ты это и проверь, - предложил старик.
"Авось и правда упадет..."
Спустя месяц я поняла, как я ошиблась... Судьба не дала мне еще один шанс, на самом деле меня отправили прямиком в ад, только я не сразу это поняла.
С того дня, как отец Иоанн притащил меня к брату Марку, начались мои мучения. Утром меня до рассвета будили зычным криком "Опять дрыхнешь, раззява!", следом шла пробежка вокруг стен обители в компании семи ехидно ржущих надо мной соучеников... Причем, ржали они не без причины: когда брат Марк считает, что кто-то бежит недостаточно расторопно, он догоняет и дает хорошего пинка для ускорения, после которого сперва летишь кувырком вперед, а потом поднимаешься и, стиснув зубы, бежишь вперед на порядок быстрее, потому что со святого отца станется догнать и поддать еще раз "за леность". В результате таких тренировок я сидела скособочась, потому как зад немилосердно болел (сзади был один сплошной синяк), но научилась бегать быстро, долго и далеко. Наставник говорил, что все мы, его подопечные, должны к концу обучения превзойти его в мастерстве... Подозреваю, что он просто врал, утешая нас, но вот в беге я его точно превзошла: к четвертой неделе измывательств я легко обходила святого отца, залетала в монастырские ворота и пряталась где-нибудь в подсобке, в самый дальний угол, где сидела до обеда, если раньше не находили.
Достижениями в легкой атлетике мои успехи ограничились, все попытки обучить меня рукопашному бою потерпели настолько сокрушительное фиаско, что меч мне в руки никто дать не решился. Наставник, правда, хотел как-то рискнуть, но семеро здоровых лбов, которых он обучал, на колени попадали, умоляя монаха не брать греха на душу, а если он хочет меня угробить, то уж лучше кто-то из них меня зарежет, так я хоть мучиться не буду, а то с моими умениями даже с собой покончить нормально не получится. Впрочем, этот случай был единственным, когда за меня заступились. Обычно я удостаивалась почетных званий "Корова неуклюжая", "сдыхоть" и "раззява", а также вывихов, растяжений и ушибов. Частенько "боевые ранения" получались мной не во время тренировок, а после, когда раздосадованные парни колошматили меня за лишние десять кругов вокруг обители, которые накинули по моей вине, или внеочередную покаянную молитву. Как особь женского пола эти чудовища меня просто не воспринимали, вот и обращались как с пацаном-неумехой. Да я, наверное, и сама, увидев такое очаровательное существо где-нибудь на улице, и на секунду не предположила, будто "это" может быть девушкой. Если прежде я могла назвать себя стройной, то теперь действительно стала тощей: кости кожа и сухожилия, мышцы, которые хоть как-то могли сгладить очертания скелета, нарастать отказывались, зато все, что хоть как-то можно было отнести к жиру, исчезло. Сбылась мечта каждой современной девушки - ничего лишнего на теле, бедный Йорик, вариант усовершенствованный и дополненный. Что там с лицом, за неимением зеркал, я не знала, но оно и к лучшему... А вот руки! Глупо было надеяться, что кто-то вручит мне пилочку. Пришлось обгрызать, как в полузабытом детстве. Сперва не хотела этого делать, но когда ноготь в первый раз сломался на тренировке до мяса, я наплевала на эстетику. Примеривалась к портновским ножницам, которые выклянчила у брата-кладовщика, но ими можно было только весь палец отхватить... Так что от в меру лакированной умницы-студентки осталось только имя. И то называть целиком нельзя.
Я ежесекундно едва не падала от усталости и понимания того, что все мои мучения бесполезны: все равно никакого воина из меня не получится, как бы не извращался брат Марк, я все равно останусь неуклюжей как корова на льду. Это факт. Но когда до проклятого монаха дойдет такая простая вещь, меня успеют отпеть и закопать.
Спасали только утренняя и вечерняя молитва. Братия вместе с паломниками и учениками возносила благодарственные молитвы Творцу, святым Его и моей тезке, а я тихо дремала, опершись о ближайшую стену. Вроде бы никто не замечал моей хитрости, по крайней мере, отец Иоанн по поводу неподобающего верующему поведения со мной разбор полетов не проводил. Служба длилась где-то часа полтора часа и за них я успевала отдохнуть чуть ли не лучше, чем за ночь. И мышцы не так ныли, и синяки вроде бы бледнели, хотя и не поручусь.
Глядя на пришлую девку, отец Иоанн только диву давался. Видать, правду он тогда брату Марку сказал, и впрямь двужильная. Порой и здоровые парни лежмя после тренировок с наставником лежали, да и насмерть бывало кого-то пришибало, особенно новичков. А этой сдыхоти все как с гуся вода: вечером в келью едва ли не ползком ползет, а утром на пробежке еще и ноги передвигает. Да шустро передвигает, сам брат Марк догнать не может, когда она в монастырь от него бежит. От наставника бежит, между прочим, вот и не может ничего даже спустя месяц. И на службе спит, бесстыжая, разве что в голос не храпит. А в трапезной так и вовсе безобразничает! Пищу, ниспосланную Творцом, принимать надо чинно и возносить хвалу Ему, а она ж, погань этакая, так и норовит братьям во Творце настойку в питье подлить, ту, что брат-лекарь дает, когда прослабить кого надо. А чуть скажешь ей, сразу глаза долу, подлинное смирение, мол, ни она совсем и пакостит, поди поймай за руку...
Каждый раз, когда отец Иоанн размышлял об "Ирине" мысли его становились совершенно неподобающими особе духовного звания. Девушку он клял последними словами, желал ей преставиться как можно скорее, желательно в муках, и проклинал тот день, когда так свалилась с неба. На его голову. И казалась ему эта нечестивица страшнее мора и войны вместе взятых. Потом, успокоившись, старик понимал, что ничем девица особо-то и не выделяется, да и пакостит не больше других учеников, вот только ко всему, что чужачка творила в стенах обители, он относился с подозрением. Безрадостные думы святого отца прервал вопль из коридора:
- Отец Иоанн! Беда!
Отворив дверь отец-настоятель увидел брата Акимфия, помощника брата Марка.
- Да что стряслось, Творца ради? - встревожено спросил старик, готовый ко всему, вплоть до нападения треклятых лесных еретиков.
- Так Томас, кажись, Ири насмерть пришиб! - воскликнул монах.
"Ири" называли пришлую, "Ира" ей как-то не пошло, слишком уж "твердое" имя было.
"Да какая ж это беда! Радость это!" - подумал отче, вслух же велел вести себя к болезной. Авось пока дойдут, уже Творцу душу отдаст, у Томаса-то руку тяжелая, бывало, быка ударом в лоб наземь сшибал, а тут девчонка тощая, непонятно, в чем только жизнь держится.
Надеждам святого отца не дано было сбыться. Когда он вошел вслед за братом Акимфием в лазарет, та все еще дышала. Лежала он на койке не шевелясь, бледная, как покойница, но упорно продолжала жить. Рядом с ложем болезной расположился перепуганный виновник ее нынешнего состояния, который упорно молился. Может быть и о здравии покалеченной им девчонки, но скорее всего о том, чтобы пронесло и его не выставили из монастыря.
- Кому хоть молишься, поганец? - грозно вопросил провинившегося помощник брата Марка.
- Так, это... Ирине-заступнице... - пробормотал парень в ответ.
- Дурень! - заорал брат, давая ученику подзатыльник. - Кто ж за здравие-то грядущей молится?! Святому Филиппу нужно!
- Или уж сразу за упокой, святому Савве, - мрачно произнес подошедший брат-лекарь. - Хорошо он девочку то приложил, может и не отживет уже...
Несколько часов отец Иоанн просидел рядом с постелью больной под предлогом неустанных молитв о ее благополучном выздоровлении. На деле же он молил Творца об избавлении обители от напасти в лице пришлой девчонки. Однако ни к вечеру, ни даже на следующей день "Ирина" умереть не пожелала.
Поделиться книгой: