Помоги проекту - поделись книгой:
— Я слесарь. Год работал на Урале.
— Отлично. Сейчас же ступайте. Я уже неделю назад разговаривала с Разумновым… Он любит возиться с молодежью. Если возьмет, будете довольны.
— А как его зовут?
— Константин Арефьевич.
— А кто вы, если спросит?
Осетрова рассмеялась.
— Не волнуйтесь, не спросит. Я — комсомольский работник. И мне бы очень хотелось, Борис, чтобы вы не думали, будто все у нас в Москве такие же, как родственники вашего приятеля. Поняли? Есть и другие москвичи. На них Москва держится.
Почему-то при этих словах, как живая, представилась ему та голенастая черноглазая девчонка. Неужто она все еще орудует на вокзале? Как ни странно, до этого разговора он ни разу не вспомнил о ней.
Июль выдался на редкость жарким. Мостовые раскалились. Жгло даже через подошву. Может быть, и потому еще жгло, что сандалеты у Бориса уже на ладан дышали…
Не без страха подходил Борис к заводу. Большой красивый корпус с застекленной галереей. Как раз в том корпусе и находился отдел кадров. Там же разместился и механический цех. Отгадать было не сложно: еще издали Борис услышал волнующий гул работающих станков.
Может быть, и храбрее чувствовал бы себя Борис, не будь у него синяка под глазом. Черт знает за кого могут его принять из-за этой нелепой случайности. Ну да что поделаешь!
Тихонько постучал в окошко, над которым красовалась надпись: «Отдел кадров». Оно не сразу открылось. Но вот показалось красивое, не очень молодое женское лицо. Из приветливого оно вдруг стало суровым.
— Слушаю вас, молодой человек.
— Извините… Я в отношении работы… — каким-то не своим, деревянным
— У вас направление из биржи?
— Да… То есть нет, позвонить должны, — растерялся Борис.
Красивое лицо исказилось гневом.
— Вы что, молодой человек, правил не знаете? Принимаем на работу только по направлению биржи труда. — Губы ее презрительно скривились. — Драться, как я вижу, вы успели научиться, а вот правил соблюдать не желаете. — И окошко резко захлопнулось.
Тыльной стороной руки Борис смахнул пот со лба. Чертова мамзель, даже вопрос задать о Разумнове не дала.
Кто-то вдруг хлопнул сзади Бориса по плечу. Он обернулся и… отпрянул, удивленный. Тот самый парень, который поставил ему синяк под глазом, стоял рядом и от удовольствия растягивал в улыбке рот до ушей.
— Вот так встреча, а мы тебя уж и не чаяли увидеть!
Но Борису было не до улыбок.
— По вашей милости от ворот поворот получаю, — буркнул он и, отвернувшись, направился к выходу.
— Да ты постой, чудак-человек, — всполошился парень, хватая за руку Бориса. — Я же извинился… С кем не бывает?.. Лучше толком расскажи, что тут произошло?
Борис неохотно рассказал о случившемся.
Слова его произвели неожиданное впечатление на собеседника. Глаза Сергея зло сощурились, он погрозил сжатым кулаком окошку и громко сказал, явно в расчете на то, чтобы его услышали:
— Эта мамзель кое у кого из наших в печенках сидит. Законница… — Он замолчал, над чем-то размышляя. — Ты вот что, браток. Кадрами ведает не эта Аделина Макароновна, а большевик Разумнов. Может, слыхал о таком? Айда к нему…
Начальник отдела кадров Константин Арефьевич Разумнов, мужчина лет тридцати трех, с округлым лицом и щеточкой аккуратных черных усов, участливо осведомился: почему так долго Борис не давал о себе знать? Секретарь райкома комсомола Клавдия Ивановна Осетрова еще неделю назад звонила о двух уральцах.
— Видите ли… — Борис замялся. — Хотелось проявить самостоятельность — меня ведь никто не знает. Может, я обормот или за длинным рублем в Москву…
— Ах, вот оно что! — Разумнов насмешливо улыбнулся. — Щепетильность и гордость — это все похвально, конечно… Но нужно знать Осетрову… Глаз у нее наметанный. Пока что ни разу не ошиблась. Человек она особой закалки. Всего лет на пять постарше вас… Но опыта у нее поднакопилось порядочно. С беспризорниками возилась много лет. Так-то, Дроздов.
Помолчали, думая каждый о своем. Но вот Разумнов, глянув на Бориса исподлобья, спросил: откуда у него такое украшение под глазом? Тот, не смущаясь, сердито ответил, что кадровые станкостроители таким вот образом утверждают свой авторитет.
Разумнов насторожился, попросил рассказать подробней, но Борис сидел насупившись и молчал.
— Видно, не очень приятно вспоминать… Ну что ж, не хочется говорить — и не надо. — Разумнов резко переменил тему разговора. — Документы, я надеюсь, у вас в порядке?
Борис подал свои бумаги. Чем дольше Разумнов их читал, тем светлее становилось его лицо.
— У вас, Борис Андреевич, как я вижу, уже начала складываться рабочая биография… Надеюсь, как-нибудь расскажете на досуге?
— Хоть сейчас могу. У меня этого досуга — отбавляй.
— Был у вас досуг, молодой человек, а с этого часа не станет, и полагаю, надолго.
Борис боялся поверить своим ушам.
— Так вы берете меня?
— Конечно, Борис Андреевич. В неполные девятнадцать лет — пятый разряд… Думаю, стыдно мне за вас не будет.
А Борис все еще не мог поверить.
— Берете даже с этой вот блямбой? — изумленно проговорил он.
Разумнов вскинул удивленный взгляд на Бориса, откинулся на спинку кресла и вдруг откровенно рассмеялся.
Привлеченная смехом, в кабинет заглянула помощница. Она молча оглядела обоих и, ничего не поняв, осторожна прикрыла за собою дверь.
Потерянный вид этой своенравной женщины вызвал и у Бориса смешок.
— Наверное, впервые в жизни так растерялась Аделина Макароновна?
Разумнов, согнав улыбку с лица, переспросил вполголоса:
— Как… как назвали ее?!
— Это ее ваши рабочие так зовут — Макароновной, — смущенно пояснил Борис.
Разумнов задумался, постучал карандашом по краю стола, сказал со вздохом:
— Не любят ее у нас, товарищ Дроздов. Есть в ней сухость какая-то… высокомерие, что ли… А вот документы содержит в безупречном состоянии. Странный человек. Муж ее, крупный инженер, эмигрировал во Францию в восемнадцатом. Она же наотрез отказалась и дочь не отдала. Русские, говорит, с Россией должны быть. А высланные мужем средства на переезд отнесла в Госбанк. Попросила истратить их на борьбу с беспризорностью. А в двадцатых-то годах — холод, голод… Вот и суди-ряди о человеке.
На лице Разумнова не осталось и следа недавнего веселья. Оно стало озабоченным и, как показалось Борису, чуть встревоженным. Он снова стал перелистывать документы Дроздова.
— Я не вижу заявления.
— Так я же… не знал.
— Работе — время, потехе — час. Пишите, Борис Андреич, что просите принять слесарем, а мы вас пока что зачислим распределителем работ.
Борис опешил. Распределитель работ. Да это же — кто куда пошлет.
— Константин Арефьич… у меня все-таки пятый разряд…
— Знаю, браток, и сочувствую, но нет пока что единицы. Не надо огорчаться. Прослежу лично. Не обидим, можешь на меня положиться. — Он сколол бумаги Дроздова, улыбнулся чему-то и крикнул в соседнюю комнату: — Аделина Макаровна!
Инспектор тотчас вошла.
— Оформите товарища Дроздова распределителем работ. Временно, конечно.
— Но у товарища… нет направления биржи. И мне думается… мы не можем.
— Не нужно осложнять дело, Аделина Макаровна. Мы все можем. К тому же о товарище Дроздове звонила Осетрова. Вам известна такая? Распределители работ нам нужны. А в заявлении Борис Андреич будет просить место слесаря. — И Разумнов протянул бумаги Бориса инспектору. Оттопырив мизинец, она взяла документы двумя пальчиками и вышла.
Разумнов выразительно глянул на Бориса, шепотом спросил:
— Макароновна, говоришь? — и уже громко: — А вы пишите, пишите. Бумага на столе, чернила — тоже, грамоте обучен. Так или не так?
— Так, Константин Арефьич.
На уголке заявления начальник черкнул неразборчивую завитушку.
— Прошу, товарищ Дроздов. В цех надо отправляться немедленно. Только что по болезни отпустили работника домой.
— Мне бы… спецовку какую-нибудь. А то… весь гардероб на мне.
— Это само собой. Пропуск получите, когда фотокарточку принесете. А сейчас временный выдадут.
Разумнов встал, протянул Борису руку, сказал внушительно:
— Надеюсь, не опозорите имя нашего завода. Хочу верить, что и для вас он станет родным домом. Желаю успеха.
Борис хотел ответить так же бодро и торжественно, но не нашел нужных слов, только растерянно кивнул.
— Да, чуть не забыл. Осетрова говорила о двух уральцах. Второй-то где?
Борис нахмурился. Вот уж о ком не хотелось говорить.
— Уже работает. Дядя о нем позаботился. На токарный устроил.
— Вот как! — Константин Арефьевич беспокойно побарабанил по столу пальцами. — А как с жильем? Есть какая-нибудь крыша над головой?
— Снял. На бирже нашелся хороший человек, сначала у себя приютил, потом помог найти недорогую комнатку. Далеко, правда, по жить можно.
Беспокойство не покидало Разумиова. Он не сводил сочувственного взгляда с Дроздова.
— Понятно. Плохо у нас с жильем пока что. Не доходят руки. Но всему свое время. Когда-нибудь и мы начнем строить свои дома. Дай только с силами собраться, — он глубоко вздохнул. — Много у нас дыр, товарищ Дроздов. Прямо скажем, много. Но лиха беда начало. Будет и на нашей улице праздник…
Глава вторая
Скитания
И Борис тоже верил, что праздник на его улицу придет, и придет обязательно. Но пока что ему одному в незнакомом городе было трудно. С Пашкой они расстались, и, судя по всему, — расстались навсегда. Переночевав у своего нового знакомого, Петра Ильича, Борис на другой день тоже отправился на биржу труда, и там они случайно встретились с Пашкой. Он был не один. Его сопровождал дядя. Они вместе вошли в один из кабинетов и долго не выходили оттуда. Борис решил дождаться. Минут через десять Пашка вышел возбужденный, радостный, на ходу читая полученную бумагу.
Но вот увидел Бориса. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только обронил на ходу:
— На токарный, — и опрометью бросился вниз по лестнице.
Вышел и дядя Зыкова. Он широко улыбался, по, встретившись взглядом с Борисом, сделал вид, что не узнал парня. И улыбку пригасил, нахмурился. Даже не верилось Борису, что этот человек когда-то бывал в их доме, сидел за столом, слушал рассказы отца об Африке и о революции в Питере. Удивительно!
Впрочем, чего удивляться? Для этого человека он, Борис, действительно чужой. Подумаешь, десять лет назад побывал в их доме! Но Пашка… Сколько помнит себя Борис, столько помнит и Пашку.
В бывший дом улагинского богатея Звягина семьи Дроздовых и Зыковых переселили почти одновременно еще в восемнадцатом. Дроздовым дали три комнаты, а Зыковым две. Правда, у Пашки была только сестра, младше его на три года, а у Бориса еще пятеро братьев и сестер. Но третья комната Дроздовых не давала покоя Пашке. Он, как мог, изводил Бориса подковырками. Семья Дроздовых хотя и была многочисленна, жила неплохо, отец Бориса, кузнец по профессии и вообще мастер на все руки, прилично зарабатывал и вполне сносно содержал свой «выводок». А Зыковы больше промышляли торговлей башмаками, изготовленными главой семейства, и жили они то в достатке, то сидели без гроша, когда «хозяин» запивал и «не давал продукции».
Было что вспомнить Борису и Пашке.
Улагино — городок небольшой, и все же не было лучше места на всем белом свете, так, во всяком случае, думалось Борису. Стоял город на берегу реки, которая в половодье весной становилась «морем», с одного берега не видно другого. Вместе с Пашкой Борис рыбачил и учился с ним в одном классе, а когда в городе открылась профтехшкола, вместе поступили в нее после семилетки. Оба закончили школу на «отлично». Им, и еще троим паренькам, предоставили право выбирать место работы.
Они с Пашкой выбрали Демьянск, близ Нижнего Тагила. Им выписали путевки и дали запечатанный пакет, на котором значилось: «Директору завода. Вручить лично». Вскрывать не советовали, объяснили на словах, что с похвалой отзываются о них обоих и просят «устроить по-человечески». Может быть, поэтому им и предоставили общежитие в первый же день приезда в Демьянск.
С того дня и началась их трудовая жизнь… Мастер принес Борису кучу гаек в три четверти дюйма.
— Спили под шестигранник и под размер, — бросил он хмуро и ушел.
Еще в профтехшколе, изучая организацию производства, Дроздов понял — главное в работе ценить время и наиболее полно и дельно его использовать. В тот первый день к Борису, как всегда ко всякому новенькому, подходили рабочие, не скупились на советы. Некоторые, видя его старательность, сочувственно приглашали:
— Отдохни малость. Пойдем покурим.
Борис курить пока не научился, хотя и пробовал. До обеда он работал не прерываясь. И дело было не только в том, что Борис не умел курить. Он понимал: у тех, кто покуривал, за плечами опыт и знания. У него тоже есть знания, но они еще малы и тощи, чтобы вот так запросто на равных отойти от станка и выцедить цигарку. Ему еще надо вкалывать да вкалывать. Хотя, откровенно говоря, раздражали Дроздова эти частые перекуры во время работы, но сказать об этом вслух он еще на имел никакого права.
Пришлось отказываться от приглашений и стараться при этом не особенно обращать на себя внимания.
Трудно у него сложился тот день. К концу смены плечи и руки стали деревянными. И все потому, что тиски были высоки. Да и напильники изношенные, поэтому приходилось нажимать на них изо всех сил.
Поделиться книгой: