Помоги проекту - поделись книгой:
Н. Гольдин
Ленинская заря
Ю. Герман
Ночь в переулке
Четвертого июля 1918 года открылся пятый съезд Советов. Дзержинский — с гневной складкой на лбу, с жестко блестящими глазами — слушал, как «левые» истерическими, кликушескими голосами вопят с трибуны о том, что пора немедленно же прекратить борьбу с кулачеством, что пора положить конец посылкам рабочих продотрядов в деревни, что они, «левые», не позволят обижать «крепкого крестьянина», и так далее в таком же роде.
Съезд в огромном своем большинстве ответил «левым» твердо и ясно: «Прочь с дороги. Не выйдет!»
На следующий день — пятого — Дзержинский сказал комиссару ВЧК Ивану Дмитриевичу Веретилину:
— А «левых-то» больше не видно. Посмотрите — ни в зале, ни в кулуарах — ни души.
— У них где-то фракция заседает, — ответил Веретилин.
— Но где? И во что обернется эта фракция?
Дзержинский уехал в ЧК. Здесь было известно, что «левые», разгромленные съездом, поднятые на смех, обозленные, провалившиеся, заседают теперь в морозовском особняке, что в Трехсвятительском переулке. Там они выносят резолюции против прекращения войны с Германией, призывают к террору, рассылают в воинские части своих агитаторов. Одного такого «агитатора» задержали и привели в ЧК сами красноармейцы. Пыльный, грязный, сутуловатый, с большими, прозрачными ушами, с диким взглядом — человек этот производил впечатление ненормального.
— Вы кто же такой? — спросил у него Веретилин.
— Черное знамя анархии я несу человечеству, — раскачиваясь на стуле, нараспев заговорил «агитатор». — Пусть исчезнут, провалятся в тартарары города и заводы, мощеные улицы и железные дороги. Безвластье, ветер, неизведанное счастье кромешной свободы…
— Чего, чего? — удивился черненький красноармеец с чубом. — Какое это такое счастье кромешной свободы? Небось, нам-то говорил про крепкого хозяина, что он соль русской земли — кулачок, дескать, и что его пальцем тронуть нельзя — обидится…
Дзержинский усмехнулся.
Еще один задержанный «агитатор» показал, что «левые» после провала на съезде вынесли решение бороться с существующим порядком вещей любыми способами.
— Что вы называете существующим порядком вещей? — спросил Дзержинский.
— Вашу власть! — яростно ответил арестованный. Глаза его горели бешенством, на щеках выступили пятна. — Вашу Советскую власть. Больше я ни о чем говорить не буду. Поговорим после, когда мы вас арестуем и когда я буду иметь честь вас допрашивать…
Его увели.
Дзержинский прошелся из угла в угол, постоял у окна, потом повернулся к Веретилину и спросил:
— Заговор?
— Надо думать, — заговор! — ответил Веретилин. — Судите сами, — этот типчик явно грозится восстанием, Александрович не появляется вторые сутки.
Шестого июля в три часа пополудни двое неизвестных вошли в здание немецкого посольства. Посол Германии граф Мирбах не сразу принял посетителей. Им пришлось подождать. Ждали они молча, — секретарша в это время просматривала в приемной газеты. Минут через двадцать раздались уверенные шаги Мирбаха; он властной рукой распахнул дверь и, когда дошел до середины приемной, — один из посетителей протянул ему бумагу — свой мандат. В это мгновение другой выстрелил из маленького пистолета — в грудь послу, но не попал. Мирбах рванулся к двери. Тот, который протянул бумагу, скривившись, швырнул гранатку, которая с грохотом взорвалась в углу возле камина. Уже в дверях Мирбах упал навзничь, — четвертая пуля попала ему в затылок. Диким голосом, на одной ноте визжала белокурая секретарша; по лестнице, вниз, в подвал скатился второй советник, захлопнул дверь, стал придвигать к ней комод. Хрипя, граф умирал один на пороге своей приемной; никто не пришел ему на помощь, даже военный атташе заперся в своем кабинете. Медленно оседала пыль, поднятая взрывом. На старой липе во дворе встревоженно кричали вороны.
Уже смеркалось, когда Дзержинский склонился над телом убитого посла. Холодные, в перстнях, пальцы Мирбаха сжимали комочек бумаги — мандат на имя некоего Блюмкина с подделанной подписью Дзержинского. Убийца выдал себя с головой, — но с кем он пришел сюда, кто был вторым?
Расспросы персонала посольства не дали ничего: швейцар видел двух людей в пиджаках. Секретарша утверждала, что один был в пальто, которое он почему-то не снял. Истопник — белобрысый пруссак с офицерской выправкой — настаивал на том, что один из преступников был в пиджаке, другой — в гимнастерке.
Когда Дзержинский и Веретилин выходили из здания посольства, к крыльцу, фыркая и постреливая, подъехал маленький оперативный «Бенц-Мерседес». Рядом с шофером сидел помощник Веретилина — Вася; губы у него вздрагивали, по лицу катился пот.
— Еще что-нибудь случилось? — спросил Дзержинский.
Стараясь говорить спокойно, Вася рассказал, что произошло восстание в полку, которым командует Попов. Мятежники отказываются выполнять приказы правительства. Попов объявил себя начальником всех мятежных сил России. На Чистых Прудах и Яузском бульваре мятежники останавливают автомобили и прохожих, отбирают деньги, оружие и отводят в Трехсвятительский переулок, в особняк Морозова, где помещается их штаб.
— Вы что, — сами там были? — спросил Дзержинский.
— Еле вырвался, — сказал Вася, вылезая из машины. — Вот куртку на плече разодрали. Пьяные, песни орут, пушки какие-то себе привезли.
Дзержинский стоял возле маленького «Бенца» — молчал, думал. Веретилин и Вася молчали тоже, медленно постукивал невыключенный мотор. Было душно, низкие тучи ползли над притихшей Москвой.
— Еще есть новости?
— Есть… Александрович украл кассу.
— Восстание в Арзамасе, в Муроме, в Ярославле, в Ростове Великом и Рыбинске, — тихо заговорил Дзержинский, — я предполагаю, связаны друг с другом — отсюда, из Москвы. Тут цепочка. Надо ухватить это звено — убийство Мирбаха, тогда, должно быть, удастся выдернуть всю цепь; тогда мы, наконец, узнаем, какая бабка ворожит преступникам отсюда, из столицы…
— Отсюда? — спросил Веретилин.
— Отсюда! — убежденно подтвердил Дзержинский.
Из открытых окон апартаментов убитого посла донесся хриплый крик графини Мирбах, потом сделалось совсем тихо; потом она опять закричала. В это время из серых, душных сумерек медленно выполз открытый двенадцатицилиндровый автомобиль с флажком иностранной державы на радиаторе: на кожаных подушках, отвалившись, неподвижно сидел господин в мягкой шляпе, в широком светлом плаще. Машина остановилась, шофер открыл капот, господин в шляпе, закуривая сигару, вытянулся к раскрытым окнам, за которыми кричала графиня Мирбах.
— Проверяет, — убит или не убит, — сказал Вася.
Шофер со скрежетом захлопнул капот, сел на свое сидение. Машина, мягко покачиваясь, без огней, растаяла в сумерках.
— Не без союзничков дело сделано! — сказал Веретилин, кивнув вслед машине. — Проверяет Антанта работу своего Блюмкина.
Дзержинский открыл дверцу, сел рядом с шофером и сказал Веретилину, дотронувшись до его плеча:
— Я еду в Трехсвятительский. Надо этот узелок развязать. С мятежниками Владимир Ильич покончит быстро, мятеж будет разгромлен, банда сдастся, а заговорщики — голова банды — уйдут переулочками, подвальчиками, спрячутся у своих — отсидятся. Надо развязать узел сейчас, немедленно. В азарте, с закружившимися головами все эти наполеончики болтливы, хвастливы; предполагаю, — удастся нам разобраться в обстановке…
Широкое лицо Веретилина изменилось, — даже в сгустившихся сумерках было видно, что он побледнел.
— Тут дело такое, товарищ Дзержинский, — быстро, с тревогой заговорил Иван Дмитриевич, — они ведь ни с чем не посчитаются, — пьяные, головы потеряли, вы учтите…
Дзержинский кивнул:
— Да, но время, Веретилин, никак не терпит. Упустим нить заговора, — сколько тогда честной крови прольется еще, сколько несчастий произойдет…
Веретилин быстро встал на подножку машины, спросил напористо:
— Разрешите с вами? Мало ли что…
— Не разрешаю! — сурово оборвал Дзержинский. — Отправляйтесь в Чека, там дела много. Не дурите, Веретилин.
Иван Дмитриевич отпустил дверцу машины, шофер включил скорость. Автомобиль, скрипнув старыми рессорами, развернулся и исчез во мраке.
— Что же теперь будет? — спросил Вася.
Веретилин закурил, рука его со спичкой дрожала.
— Что ж ты будешь делать, когда он страха не понимает? — сказал он. — Интересы революции требуют — значит, всё…
Иван Дмитриевич помолчал, раскуривая трубочку, потом добавил тихо, домашним, добрым голосом:
— Вот учись, Василий. Запоминай, чего судьба тебе подарила видеть, какого человека. Потом внукам расскажешь.
В это самое время «Бенц» подъезжал к Чистым Прудам. Где-то далеко, над ржавыми крышами погромыхивал гром, поблескивали зарницы, не частые, но яркие и продолжительные. В мелькнувшей зарнице Дзержинский увидел — от корявого, разбитого дерева к подворотне вытянулась цепочка людей, винтовки с примкнутыми штыками, пулемет на перевернутой подводе, шинели внакидку; командир прохаживается распояской, тычет пистолет в лицо какому-то длинному парню.
— Эти самые и есть! — сказал шофер, замедляя ход. — Дальше не пустят…
— Поезжайте! — коротко ответил Дзержинский.
Шофер нажал аксельратор, машина прыгнула вперед, шинели расступились; сзади, не сразу, прогромыхали два выстрела. Шофер еще поддал газу, машину стало валять из стороны в сторону — мимо костров, освещавших высоко задранные стволы пушек, мимо орущей толпы, пока вдруг не пришлось затормозить — тут был битый кирпич, песок, ящики, что-то вроде баррикады. Тотчас же подлетел сутуловатый человек в кепке, надвинутой по самый нос, заругавшись, стал рвать дверцу машины; в другой руке у него тускло поблескивал никелированный «Смит и Вессон». При свете большого костра, над которым кипел котел, Дзержинский, слегка высунувшись из машины, жестко, словно ударил, сказал:
— Уберите руки!
Человек в кепке, узнав Дзержинского, сомлел, отступил от машины, сказал осевшим голосом:
— Да разве ж мы знаем?… Нам приказано, мы и того. Вы не сомневайтесь, товарищ Дзержинский..
От костра шли к «Бенцу» другие — с винтовками, с пистолетами. Тот, что был в кепке, вдруг властно крикнул:
— А ну отойди назад! Сам Дзержинский едет — вот кто.
Какой-то захудалый человек, в разбитых сапогах, с клочкастой бороденкой, не поверил, — подошел ближе.
— Где у вас штаб? — сурово спросил Дзержинский. — Как туда проехать?
Толпа задвигалась, один, в серой рубашке, приказал:
— Клименко, проводи! — И объяснил Дзержинскому: — Двором придется ехать, товарищ Дзержинский, начальство скомандовало — тут всё перегородить…
Клименко — тот, что был с бороденкой, в разбитых сапогах, — пошел перед машиной, ласково советуя:
— Левее бери, машинист! Колдобина тут. Еще левее, — засадишь самопер свой. Еще левее — вот по-над помойкой, вот где рукой показываю.
Потом шел рядом с Дзержинским, спрашивая тихо:
— Неужели иначе нельзя? Давеча сам Александрович собрание сделал — грозится каждого третьего расстрелять, если кто изменит великому, говорит, делу. А какое оно такое великое дело? Ребята сомневаются, — зачем шум подняли? Которые с перепою проспались, — запротестовали: «Мы не хотим против Ильича идти!» Костька Садовый так сказал — его тут на месте и застрелил сам Попов. Лежит под стеночкой, а за что убили человека?
— Уходите отсюда все, пока целы! — резко сказал Дзержинский. — Кого возьмем с оружием в руках, того щадить не будем. Против своих братьев, против рабочих и крестьян мятеж подняли. Кто ты сам-то?
— А водопроводчик я! — сказал Клименко. — Шестнадцать лет при этом деле состою…
Человек в офицерской кожаной куртке с бархатным воротничком, в ремнях, в маленькой барашковой шапочке преградил Дзержинскому дорогу, нагло усмехаясь маленьким женским ртом, спросил:
— Кого я вижу? Неужели сам товарищ Дзержинский?
— Проводите меня в штаб! — сухо и спокойно сказал Дзержинский.
— А вот штаб! Вот, где пулемет у двери. Только ничего хорошего вас там не ожидает, смею уверить..
Не отвечая, Дзержинский перешел переулок; толпа перед ним расступилась; было слышно, как Клименко за спиной Дзержинского торопливо объясняет:
— Сам один приехал, вот вам крест святой, — приехал в машине! «Где, — спрашивает, — штаб?» Даже без фуражки идет, фуражку в машине оставил…
В особняке два раза подряд хлопнули выстрелы. Клименко испуганно спросил у высокого, с обвисшими усами, сильно выпившего дядьки:
— Судят?
— Судят, — затягиваясь махоркой, сказал дядька.
— Которого уже?
— Шестого застрелил. Ванная комната там есть и в ней вроде прудок — плавать, вот там и стреляет.
— Александрович?
— Он…
— Слушай, Фомичев, — быстро, шопотом, захлебываясь, заговорил Клименко, — слушай, друг, мы земляки, одного огорода картошки, верь не верь, чтобы дети мои померли с голоду, коли вру, Фомичев, мне сейчас сам Дзержинский, сам лично сказал: «Давай уходите отсюда, пока целы. На своих братьев пошли. Кого возьмем с оружием в руках, — пощады не будет». Слушай, Фомичев, больно нам надо за этих акул пропадать. Слушай, ты меня сейчас под стенку подвести можешь, я тебе говорю. Давай собирай ребят, которые понадежней, я тут все щели знаю — уйдем, покаемся, — ничего нам не будет; а, Фомичев?
Фомичев нагнулся к маленькому Клименке, заглянул ему в глаза.
— Сам Дзержинский так сказал? Не врешь?
— Та, господи! — в отчаянии опять зашептал Клименко, и бороденка его задрожала. — Обманули ж нас. Обманули Александрович с Поповым, мы без понятия… Разве ж можно против Ленина идти, Фомичев?
Вдвоем они отошли в сторону, встали под низкие ворота, потом к ним подошел Жерихов — бывший повар из студенческой столовой, с ним еще трое…
— Гранаты бери! — сурово командовал Фомичев. — Отобьемся; граната — дело такое — надежное. Клименко поведет. Сначала как бы прогуливаться будем, выпивши, ну, а потом нырнем. Там всего один человек и стоит — лабазник Гущин. Я его, собаку, знаю, приколоть — и на свободе…
Впятером, развалисто, валкой походкой они вышли из подворотни, свернули в переулок, подождали.
Дзержинский в это время медленно поднимался по лестнице морозовского особняка. Где-то в конце коридора еще раз глухо грохнул пистолетный выстрел. Двое часовых с карабинами испуганно пропустили председателя ВЧК. Из раскрытых дверей биллиардной доносилась песня:
Висячая керосиновая лампа освещала комнату с двумя биллиардами, с лепными, закопченными потолками, с ободранными штофными обоями. На краю биллиарда, свесив безжизненные, словно без костей, ноги, сидел узколицый, бледный гармонист. Возле него, перебирая по наборному паркету каблуками, пристукивая, прищелкивая с оттяжечкой пальцами, прохаживался корявый человечишко, с серьгой в ухе и каменной улыбочкой. Он всё собирался сплясать, да не мог, сбивался. На полу у стен, на обоих биллиардах и под биллиардами спала «братва» вповалку: где чьи руки, где чьи ноги, — не разобрать. Тут же играли в карты, деньги и золотые вещи навалом лежали где попало. Здоровенный парень — косая сажень в плечах — пил спирт из маленькой серебряной стопочки; выпивал стопочку, закусывал сахаром с серебряной ложечки.
— Где Попов? — громко спросил Дзержинский.
Поделиться книгой: