Помоги проекту - поделись книгой:
— Молчишь? — Прокатчик усмехнулся. — Отвечу за тебя. Поставили тебя на советский отряд. Так? А это значит, что было это уже в советское время, то есть не раньше октября семнадцатого года. А я побывал на «Двойке» за рулем в апреле. Так чего же ты привязался, а? — Прокатчик отодвинул от себя посуду, и загремела вся батарея банок на столе. — В списках своих меня ищет… из архивов с пылью вытряхивает… Ишь, распузырился!
— Ну, хватит! — прервал его Крюков. — Нагостился, пора и честь знать. Давай, давай, снимайся с якоря!
— Не шуми, Крюков, — сказал Прокатчик, отстраняя руки слишком разошедшегося хозяина. Он встал, и голова его уперлась в полотняную кровлю.
— Не шуми. Кричать на себя не позволю… — Черные глаза его сверкнули. И он медленно, сдерживая волнение, выговорил: — Я Ленина возил…
Все захотели узнать, как это было. Перебрались на лужайку, к речке.
Живое течение реки… Перед глазами смыкаются струи, образуя на водяной глади трепещущий хрустальный гребешок, — и то блеснет листом жести рыбина в глубине; то бултыхнется ком грунта с подмытого берега, а отхлынувшая в сторону волна на мгновение затопит жирные и круглые, как блины, листья кувшинок; то на легкой хворостинке проплывет стрекоза, — это движение реки, непрестанное, как сама жизнь, помогает думать, сосредоточиваться, вспоминать. И не потому ли бывалые люди, попадая в круг слушателей, предпочитают всякому иному месту сбора бережок реки?
Женя притащил брезент, и все с удобством на нем расположились. А Прокатчик остался стоять. Медленно прошелся вдоль края брезента.
— Под вечер третьего апреля, а по нынешнему счету шестнадцатого, — заговорил он, аккуратно, как фигуры по клеткам, расставляя слова, — привел я броневик к Финляндскому вокзалу…
Тут он пытливо посмотрел на профессора, потом на Крюкова.
— А вы-то сами, товарищи, часом, не побывали в тот день на площади?
Профессор улыбнулся, разгладил усы, прикоснулся к бородке.
— Да, — сказал он, — довелось. Удивительный, незабываемый день! Мне оказали честь рабочие нобелевского завода и приняли в свою колонну.
— Я тоже участник встречи, — сказал многозначительно Крюков. Он и теперь еще подозревал в Прокатчике самозванца.
— Э, товарищи, что вы, что вы! — Прокатчик замахал руками. — Сами всё видели, всё знаете. Нет уж, пустите в кружок, я сам вас послушаю!
Но Крюков помешал ему сесть на брезент:
— Обожди-ка…
Взгляды их встретились. Крюков смотрел на Прокатчика, прищурив глаз и усмехаясь.
— А ты всё-таки расскажи.
— Василий Константинович, ну, смелее! — воскликнул профессор, и в руках у него появилась маленькая, величиной с ладонь, записная книжка. — Вспомните и расскажите. Любой штрих, имеющий отношение к личности Владимира Ильича, мы обязаны уберечь от забвения. И память в этом случае — плохая кладовая. Записывать надо, всё записывать, — и на сей раз позвольте проделать это мне. Не возражаете?
— Ну, что ж, — заговорил Прокатчик… — Народу сколько было на площади, вы сами знаете. В руках и над головами у людей кумачовые плакаты: «К нам едет Ленин!», «Привет Ленину». Когда стало смеркаться, дали свет прожектора. А в толпе замигали факелы, — против синего прожекторного света получились этакие неяркие, желтовато-красноватые, теплые огоньки…
— Да, да, именно теплые, — вставил профессор, задумчиво опуская книжечку на колени. — Именно так. Как вы хорошо это почувствовали..
Прокатчик усмехнулся.
— Почувствуешь! — Взгляд его стал колючим. — Война да война за господские капиталы… Извелся солдат, зачерствела солдатская душа.
Но до чего же, как вспомнишь, отрадно стало от этих огоньков и от говора людского — степенного, чистого от дрянных слов, без которых в другое время наш брат, рабочий да солдат, и разговор не могли начать. Вокруг всё ясные лица; хоть и в рваненьком рабочие и работницы, а словно нет для них большего счастья, чем стоять вот тут на площади да поеживаться на апрельском ветру… И подумалось мне: «С чем же едет этот необыкновенный человек, какой такой удивительный подарок везет он народу, если так встречают его?»
— Товарищ Федоров!
Крюков задал вопрос.
— Знал ли я, что машина для Ленина? — переспросил Прокатчик. — Да понятия не имел. На другой день даже ссориться пошел с товарищами большевиками, которые мной руководили. Мол, не совестно? Хлеб-соль вместе, а как до дела, так от меня утайки! Знать, мол, не знаю больше таких товарищей! Вот до чего обиделся. Решил сдуру, что большевики мне не доверяют. О партийной тайне и вообще о партийных законах имел я тогда, прямо скажу, диковатое представление… Есть еще вопросы?
Прокатчик помолчал, вновь собираясь с мыслями.
— Как сейчас слышу, — заговорил он глуховатым голосом, в котором чувствовалось скрытое волнение: — Владимир Ильич шагает по броне у меня над головой… — Он опять помолчал, для чего-то вытер руки платком. — Сперва я увидел его на перроне… Прошумел на вокзале пришедший поезд с Белоострова — и стали скапливаться люди: одни из вокзала выходят, приезжие, другие подступают к ступенькам их встречать. И сразу как шорох в толпе: «Ленин… Ленин…» Гляжу я во все глаза и понять не могу: «Который же Ленин?» В лицо-то ведь не знаю… Но тут скрестили свои лучи прожектора, заиграла музыка и такое дружное раздалось «ура», что даже броневик мой отозвался — загудел, загрохотал броней, как стальной барабан в этом оркестре. И вижу: от перрона, подхватив на руки, матросы и рабочие несут человека — светлая бородка, усы, и сам весь светлый. Вот он, товарищ Ленин… Тут уж и я, забыв всё на свете, закричал из своего барабана «ура!»
Несут, всё ближе — и вдруг к броневику. Только почему же мимо дверцы? Я высунулся наружу. «Эй, товарищи, — кричу, — сюда, здесь вход». И показываю, куда войти. «Да опустите, — кричу, — человека, дайте ему ступить. Вот перед порогом приступка!»
Владимир Ильич смеется, отбивается от носильщиков, — не нравится, вижу, ему такое усердие, чтобы его на руках несли, а матросы подсаживают его всё выше и выше. «Да что они, — думаю, — творят такое — неужели на крышу?»
— Сдурели, — кричу, — вот же вход!
А сам — за тормоза, проверить, держат ли как следует, чтобы не качнулся броневик.
Опять выглядываю наружу. Всё-таки, вижу, подсадили Владимира Ильича на броневик. А вокруг броневика живой забор устроили: стоят плечом к плечу — и руки кверху, получились как бы перила для Владимира Ильича. Но тут Ленин что-то сказал с башни, — видать, шутку отпустил да с перцем, потому что все рассмеялись, совестливо поглядели друг на друга и забор рассыпался.
Ленин начал речь — и тут только я понял, почему он не пошел в дверцу…
Прокатчик постучал себе по лбу и рассмеялся. Он уже был во власти того особенного чувства воодушевления, которое испытывает ветеран перед жадно внимающими слушателями.
А Прокатчику внимали на этот раз уже все. И он видел это.
Он продолжал рассказ:
— Вот тут я и услышал шаги Владимира Ильича по броне над головой. Переступил он с ноги на ногу, потопал, — этак по-хозяйски проверил, ладно ли устроена трибуна. Заговорил. Голос у Владимира Ильича чистый, звонкий, слова простые, понятные. Да только не довелось мне как следует его послушать. В броневике нас, солдат и рабочих, было несколько человек. И как только Владимир Ильич взобрался наверх, — тут у нас уж одно на уме: как бы не оступился, как бы беды не случилось… А к беспокойству, — продолжал Прокатчик, — были большие основания. Первое дело — хватились мы: а какие там колпаки на башнях — вдруг покатые? Я, конечно, машину осматривал, когда принимал, но башни разглядывать мне ни к чему: мое дело — руль, двигатель, а в башнях своя команда. Да только в эту ночь так получилось, что все мы в броневике новички. Какие колпаки? — и спросить не у кого. А тут уже мерещится нам, что на крутых колпаках да еще изморозь: ведь апрель — днем-то пригревало, а к ночи пал туман. И как шагнет наверху Владимир Ильич — мы все друг за друга со страху хватаемся: поскользнулся? Нет, кажется, устоял… Главное — и предупредить-то его никак не можем, чтобы поостерегся: Владимир Ильич речь говорит!
Так мы, из-за своей несуразности, маялись, пока кто-то из нас не догадался встать в броневике да изнутри ощупать колпаки башни. «Плоские, — говорит, — колпаки, ребята, они как стол, стоять можно!» Ну, мы все обрадовались, опять стали слушать Владимира Ильича. А на дворе ночь, на броневик направлен свет прожекторов, сильный свет да косой, и, значит, под ногами у Владимира Ильича такой переплет теней, что и с плоского колпака башни оступиться ничего не стоит. И опять мы в броневике жмемся друг к другу и, в тревоге, прислушиваемся к звукам его шагов наверху.
А на площади-то что творится, на площади!.. Глянешь из брони через амбразуру — дух захватывает… От речи Ленина вскипело море людское. Лица радостные, глаза горят. Никто уже и на месте устоять не может — со всех сторон теснятся к броневику. Кулаками взмахивают — «Правильно! — кричат: — Долой грабительскую войну! Извелся народ, — а капиталисты только карманы набивают… Долой! Не наша власть в Зимнем, правильно. Ура Ленину! Да здравствует социалистическая революция!..»
Прокатчик замолчал, облизывая пересохшие губы.
— Парень, будь другом, — обратился он к Жене, — принеси напиться.
Женя услужливо вскочил:
— Что вам — воды или чаю?
Но тут распорядился Крюков:
— Чай у тебя простывший и вода в бочке — никуда, теплая. Квасу тащи, из тех моих бутылок, что в ручье холодятся. Освежиться же надо человеку!
Женя умчался.
— А ты садись, Василий Константинович, — пригласил Крюков, освобождая возле себя место на брезенте. — Отдохни покамест.
— А теперь расскажу, — сказал Прокатчик, отдохнув и опять вставая — как я вез Владимира Ильича в броневике… Кончился митинг, долго ликовал народ, приветствуя Ленина за его речь к рабочему классу, и вдруг кто-то снаружи потянул за броневую дверцу — и вижу: Ленин уже внизу! Поздоровался. «Здравствуйте, — говорит, — товарищи», — и, запрокинув голову да этак прищурившись, заглядывает в броневик, на наше солдатское устройство. А рядом с ним стоят Надежда Константиновна Крупская, товарищи Сталин, Молотов и другие товарищи, шутят, пересмеиваются насчет того, как Владимир Ильич поедет в броневике.
— А мне экипаж нравится, — весело сказал Владимир Ильич, и гляжу — он уже в броневике. Такой проворный… А я и сообразить не могу, куда же его посадить: ведь Ленин! В броневике, сами знаете, мест для пассажиров не предусмотрено. Сел Владимир Ильич рядом со мной на скамейку — я подвинулся. А кто помнит, в броневики ставили тогда для шоферов простые деревянные скамейки, да еще низкие — по сути-то, их и скамейками нельзя назвать; просто — подставка под человека, чтобы ему на голой броне не сидеть да не застудиться.
Сидит Владимир Ильич. Держит букет цветов, который преподнесли ему на площади. Сидит, неудобно ему, колени чуть не у подбородка. И тут взяла меня такая обида за нашу дурость, что я губы себе, искусал. Ведь в мастерской стояли, можно было для товарища Ленина изладить сидение как следует — и повыше, и помягче. Куда же это мои товарищи глядели — Оскар Юлка и солдат Иван, — руководители мои?
«Товарищ Ленин, — говорю, — извините, не помыслили. Ведь вам неудобно сидеть».
А Ленин: «Не беспокойтесь, товарищ. Вполне удобно».
Он улыбнулся и кивнул мне: не сомневайся, мол.
Уже после партийные товарищи мне объяснили, что если бы мы сделали для Владимира Ильича особое сиденье, то он бы рассердился и не поехал в броневике.
Дальше Прокатчик рассказал, как трогались с места. Дело оказалось не простым даже и для опытного шофера. Ночь, видать плохо, а всюду народ; чуть посторонившись, толпа опять смыкалась вокруг броневика, приветствуя Ленина.
Владимир Ильич приоткрыл дверцу и стал отвечать на приветствия.
— Осторожно, товарищ, — трогал он мою руку своей, — осторожно, прошу вас… Кругом люди.
И выжимал я конус и, кажется, все бы свои силы выжал, только бы не обижался Владимир Ильич на мою езду…
Когда явилась, наконец, возможность двинуться вперед, Прокатчик для парадности включил все три фары; обе передних и заднюю. Да… вышло невпопад. За броневиком следовала открытая машина-ландо с вооруженными матросами. Ослепленные, моряки запротестовали, и пришлось заднюю фару выключить.
Проехали полквартала, а дальше — стоп. У выезда с площади в Финский переулок толпа преградила дорогу, передние даже взялись за руки цепью. Со всех сторон закричали:
— Ленина! Ленина!
Это, значит, люди, которые из-за тесноты не попали на площадь.
Прокатчик заметил остановку: против ворот дома номер 6 по Финскому.
Владимир Ильич отложил букет, нащупал ногой снаружи подножку и, держась за открытую дверцу, высунулся из машины.
Сразу на него навели луч прожектора. Владимир Ильич произнес небольшую речь, которую, как и на площади, закончил словами: «И да здравствует социалистическая революция!..» Крики «ура» были ответом.
— Замечаю, — говорил Прокатчик, — что Владимир Ильич, садясь на место, надевает шапку. Это на апрельском-то ветру да с голой головой!
Я стал советовать товарищу Ленину поберечься и шапки не снимать.
Владимир Ильич приподнял бровь, поглядел на меня.
— Вы неправы, товарищ. Нельзя приветствовать рабочий класс, не сняв шапку.
Эти слова товарища Ленина запомнились мне на всю жизнь. Какое в них было уважение к простым людям!
Прокатчик шаг за шагом рассказывал о пути броневика.
Вывел он машину на Нижегородскую улицу. И тут тьма народу. Решил: «Этак и не доедем никогда. Пробьюсь-ка, попробую, с Боткинской; улица боковая, и народу там делать нечего». А вышло, что и на Боткинской полным-полно, не проехать.
Здесь Владимир Ильич тоже сказал небольшую речь.
Выехали на Большой Сампсониевский проспект. У дома номер 14 Владимир Ильич выступил в третий раз, не считая речи, которую он произнес на площади.
Отсюда свернули на Финляндский. Попрежнему передвигались в гуще народа, так что и тут шоферу не удалось прибавить ходу.
Чуть подальше, где дорогу перекрещивает Астраханская улица, случилась заминка. Слева, с Астраханской, вдруг вынырнул неизвестный броневик.
Прокатчик помолчал, поглядел на своих слушателей, ожидавших разъяснения, да только развел руками. Непонятно, мол, откуда могла взяться эта неожиданная машина.
— Что это за броневик и с каким умыслом шатался он тут ночью по закоулкам, — сказать не могу. Однакоже, попав на людное место да под прожектора, сразу сбился с ходу и начал тыкаться мордой туда и сюда… Загремели над головой у меня башни, поворачиваясь и беря прицел. Через приоткрытую дверцу я увидел пробежавших вперед матросов с винтовками и гранатами в руках. Сунулся я захлопнуть дверцу, чтобы опустить засов. Но Владимир Ильич легонько отстранил меня, будто ничего и не происходит. Понял я — не желает запираться от народа…
И вышло так, что народ сам, кучной толпой, и заслонил машину с Лениным, а незваному броневику указал дорогу прочь. Тот так и шмыгнул в темноту — рад был, дьявол, что целым остался…
Прокатчик назвал еще две остановки, которые, как и все предыдущие, тут же были записаны профессором. Это Финляндский проспект, угол Оренбургской, и Большая Дворянская, угол Вульфовой.
Наконец сквозь толпы народа добрались до особняка Кшесинской.
— Подал мне Владимир Ильич руку, — сказал Прокатчик, — поблагодарил и вышел из броневика. Под несмолкаемые приветствия народа он вошел в дом. Здесь помещался Центральный Комитет большевистской партии.
Вышли из броневика и сопровождавшие Владимира Ильича. Оскар Юлка сказал, чтобы я не мешкая отвел броневик обратно в Михайловский манеж и сдал солдату, который встретит у ворот и скажет условленный пароль.
Развернул я машину — и гляжу: Владимир Ильич на балконе. Поклонился он народу, оперся обеими руками о перила и заговорил..
Ленин начал шестую свою речь за эту ночь.
Крюков и Прокатчик, отойдя в сторону от остальных, собравшихся на бережку, стояли друг против друга. Крюков после долгого молчания виновато поднял глаза.
— Ты, друг, вот что… Извини ты меня… — И с огорчением отвернулся и махнул рукой. — Совестно вспомнить, что я и подумал о тебе, Василий.
Прокатчик усмехнулся.
— Красногвардеец на красногвардейца чуть было в кулаки не пошли… Что ж, всякое случается!
Посмотрели они друг другу в глаза, заулыбались. Тут Прокатчик размахнулся да как хлопнет Крюкова по спине ладонью, так «огрел» дружка, что тот только лопатками зашевелил.
— Эх, хорошо! — Крюков крякнул от удовольствия. — Как в бане попарился! Зато сейчас, Вася, ты мне земное спасибо скажешь.
— Ого, — засмеялся Прокатчик, — за что же это? Любопытно.
Крюков перестал шутить.
— Вот что, Василий, товарищ ты мой, сейчас спустимся мы в овраг, и ты там увидишь… — Крюков не договорил и пошел вперед.
— Что увижу? Обожди! — Прокатчик, недоумевая, шагнул следом.
Крюков обернулся:
— Броневик!
Поделиться книгой: