Чернокнижник

И вот однажды темной осенней ночью, уже под утро, он почувствовал содрогание почвы и пробудился. Жена спала рядом, он с нежностью взглянул на ее далеко не юное уже лицо. Она тоже проснулась и немного испуганно посмотрела на своего супруга.

– Что это? – прошептала она.

«Когда земля не выдержит нагроможденного на нее груза…» – вспомнил Лодья слова, сказанные ему полтора десятилетия назад на берегу Северного моря… Вот оно…

– Предвестники большой беды, милая, – сказал он. – Кровавой для мира, опасной для России…

Вскоре дошли до Санкт-Петербурга вести с другого конца Европы: столица мореходной Португалии, город Лиссабон, был разрушен ужасным землетрясением и пожаром. Только в самом городе погибло шестьдесят тысяч человек, не говоря о тех, кого унесли оползни и огромная волна, прошедшаяся по побережью. Отголоски Лиссабонского землетрясения обежали всю Европу. Англия лишилась главнейшей морской базы на европейском материке. Мир сползал в пучину беды.

В те же дни в русской столице появился шотландец Дуглас Маккензи, сторонник разгромленного десять лет тому назад в Англии мятежника Стюарта. Он был посредником в переговорах с французским двором. Ибо Людовика XV, а в особенности его любовницу, госпожу Помпадур, беспокоило начавшееся сближение Фридриха II Прусского с его дядей, королем Великобритании. Король Фридрих решил стать континентальным союзником островной державы, дабы не оказаться один на один с австрийцами, все еще мечтавшими вернуть Силезию. Поэтому Версаль поспешил протянуть руку дружбы Вене и Санкт-Петербургу.

В свою очередь, Мария-Терезия Австрийская, почувствовавшая себя преданной Лондоном, да и сама Елизавета Петровна тоже не были в восторге от происходящего. Оттого Иван Шувалов так тесно общался с Маккензи, а императрица, которой уже надоел Бестужев, тянущий страну в военный союз с Англией, неожиданно назначила вице-канцлером франкофила Михаила Воронцова. Впрочем, вежливый нерешительный Воронцов больше служил ширмой для вмешательства в политику братьев Шуваловых. Позднее императрица создала Конференцию при высочайшем дворе, верховный орган управления, где делами напрямую заправляли Шуваловы, а Бестужев оказался в меньшинстве.

Конечно, такие перемены не могли пройти незамеченными и за границей. Возможно, что своего рода последним предостережением императрице от изменения внешнеполитических ориентиров стал пожар огромного Голицинского дворца в Москве в декабре 1755 года, откуда Елизавета едва успела выбраться – императорская резиденция обратилась в пепел за три часа. Манера напоминать о себе, характерная для прусского короля, была распознаваема. Но такого рода угрозами непросто было смутить дочь Петра.

Вместе с Дугласом прибыл в Россию некий де Еон, с легкостью превращавшийся из мужчины в женщину и наоборот. Лодья, беседовавший с ним недолго и только ввиду проявленного молодым французом интереса к науке, почуял в нем чернокнижника, хотя и не из первых. Этим можно объяснить, почему он так ловко сумел обольстить императрицу и в образе девицы сделаться едва ли не ее компаньонкой, притом очень быстро убедить в необходимости тесного союза с Францией. В следующем же году был заключен тайный Версальский договор короля и двух императриц. Договор был направлен против Пруссии, отчего его назвали «союзом трех разгневанных баб», двух императриц и всесильной графини Помпадур, невзлюбивших склонного к противоестественным связям прусского короля.

О последнем ходили самые противоречивые слухи. Например, Лодья, как и многие другие, узнал, что король в научных целях велел отобрать нескольких маленьких детей у матерей и держать их в строгой изоляции, дабы они не научились у родителей немецкому языку, и впоследствии заговорили на исконном языке человечества – на древнееврейском. На самом деле, король вряд ли верил в успешность своего опыта, зато Гавриилу Степановичу было известно, что именно подобный метод некоторые чернокнижники считают наиболее надежным средством привлечь благосклонность мощных надмирных сил и сущностей. Великий король готовился!

И в России приготовления к возможной войне шли полным ходом. Артиллеристы под покровительством Шувалова, назначенного генералом-фельдцехмейстером (начальником артиллерии), только что изобрели «единорога» – пушку-гаубицу с конической зарядной каморой, которая могла стрелять как картечью из боевых порядков, так и благодаря некоторому углу возвышения посылать бомбы непосредственно из-за спины войск в наступающего врага. Прозванные позднее Фридрихом «лягушачьими рыльцами», они были признаны вражескими военачальниками одним из самых вредоносных русских изобретений. Стволы их отливали из дешевого чугуна, и орудия можно было поставлять в невиданных ранее количествах. Это позволяло в несколько раз увеличить плотность артиллерийского огня. Еще одним новшеством было введение в состав армии большого количества пионеров, как тогда называли саперов. Они должны были обеспечить войска укреплениями, защищающими их на поле брани от вражеского огня. Опыт победоносных петровских баталий, в которых широко применялось строительство редутов, флешей и апрошей, не был позабыт. Правда, наступательное обучение русских войск с петровских времен ослабело, и военачальники с тревогой ожидали столкновений своих солдат с вымуштрованной прусской пехотой, надеясь прежде всего на стойкость русских в обороне.

Мировая буря надвигалась. Англия была готова объявить войну Франции из-за колоний в Америке и Индии. В Северной Америке война уже шла с привлечением индейцев и колонистов. У остальных участников грядущих битв имелись собственные аппетиты.

Глава 40. Война

Однако первым, оправдывая свое прозвище «Великого», стремительно ударил король Фридрих. В конце августа 1756 года он вторгся в союзную Австрии Саксонию и окружил восемнадцатитысячную саксонскую армию под командованием Августа III на плато под Пирной. Шедшая им на выручку австрийская армия была разгромлена, и саксонцы сдались, а их король бежал. Всех пленных солдат Фридрих загнал в свои войска, даже не переформировывая их батальоны.

Когда весть об этом достигла Санкт-Петербурга, Лодья немедленно сообщил Шувалову, что, по его мнению, именно дудка Гаммельнского крысолова понудила саксонские войска к массовой безропотной сдаче.

Так началась Семилетняя война, из-за размаха некоторые позднейшие политические деятели называли ее «первой мировой».

Стремясь разбить Австрию до вступления в войну ее союзников, весной 1757 года Фридрих вторгся в Моравию. Он осадил Прагу, древнюю колдовскую столицу Европы, которая никак не хотела принять его главенства и признать его первенство в чернокнижии. Но австрийцам удалось выбить пруссака, вломиться в его земли, и до самой зимы инициатива оставалась в их руках – прежде чем Фридрих нанес им тяжелое поражение. Незадолго до этого он наголову разгромил и самоуверенных французов.

Россия двинула свои войска позднее других. Ходили усиленные слухи, что в прошлом году Фридрих отправил корабль к Архангельску, чтобы с помощью гонимых властями староверов похитить из ссылки малолетнего царевича Иоанна. А затем, подкупив придворную верхушку английскими деньгами и взбунтовав многочисленное немецкое население Прибалтики, совершить переворот в Санкт-Петербурге. Однако разговоры о способности Фридриха потратить на подкуп значительное количество денег казались преувеличенными, поскольку полностью противоречили его скупой натуре. Что же до корабля, то, по сообщению Лодьи, вернувшегося из небольшой научной поездки на север, его экипаж был перебит и съеден белыми медведями у мыса Нордкап. А сопровождавшему судно берегом на санях шведу Линнеусу, чернокнижнику, еле удалось унести ноги. При этом Гавриил Степанович во время рассказа показывал порванную меховую шапку и утверждал, что подобрал ее на том месте, где ее бросил Линнеус. Что касается прусского капитана, то, повествуя об этих таинственных событиях в присутствии Шуваловых и Елизаветы Петровны, он назвал его желчным и, оговорившись, вместо «невыносимого» – «невкусным» человеком, отчего впечатлительная императрица вдруг слегка побледнела. Но эта история, в которой она уловила угрозу своему правлению, наконец подвигла ее к решительным действиям.

Шестидесятипятитысячная армия под командованием фельдмаршала Сергея Апраксина вторглась в Восточную Пруссию только в августе 1757 года. Здесь ему противостоял фельдмаршал Левальд с тридцатитысячным корпусом и десятитысячным ополчением.

В середине месяца Апраксин переправился через речку Прегель и разбил лагерь в лесистой местности, умудрившись не провести никакой разведки.

Но, что гораздо интереснее, Левальд, пославший несколько кавалерийских отрядов на рекогносцировку, тоже не достиг результата. Впору предположить, что русские войска покрывала какая-то пелена невидимости!

Следует отметить, что к этому времени благодаря личному вмешательству Шувалова в армию наконец поступила партия водки в бутылках, изготовленных на стекольном заводе Лодьи. Она предназначалась для офицеров, и, по инструкции, следовало отбить горлышко пустой бутылки и подудеть в него, чтобы мигом наступило протрезвление. Однако командующий пренебрегал отечественным продуктом и желал, наоборот, как можно долее продлить приятное чувство опьянения иноземными напитками, иногда охватывавшее его с самого утра. Возможно, с этим связано не совсем удачное начало Гросс-Егерсдорфского сражения, одной из трех крупных битв, которые русские войска дали в течение Семилетней войны.

Рано утром две передовые дивизии русских войск, продравшись через лес, оказались лицом к лицу с боевым построением врага. Авангардные отряды русских и пруссаков случайно наткнулись друг на друга в густом тумане. У Апраксина было пятьдесят пять тысяч против двадцати пяти тысяч Левальда, но местоположение не позволяло использовать численное превосходство, в особенности вооруженных луками конных калмыков.

Разыгралась ожесточенная битва. Вначале русские терпели поражение, казаки и калмыки бежали, а оттесненные к опушке бригады пехоты несли чудовищные потери, но держались благодаря поддержке смертоносной артиллерии, бившей из леса. Обескровленный, или, точнее, залитый кровью, правый фланг начал отступать, но в это время по левому флангу пруссаков нанес удар с четырьмя свежими резервными полками генерал-майор Петр Александрович Румянцев, будущий герой Семилетней и русско-турецких войн. Его отцом был генерал-аншеф Александр Иванович – петровский адъютант, соратник Миниха в турецкой войне и не чрезмерно жестокий подавитель башкирского восстания. Впрочем, ходили небезосновательные слухи, что отец он не совсем настоящий, а Петр Александрович – внебрачный сын Петра Великого, коего напоминал круглой рожею.

Румянцев был ярым поклонником русской водки, которую он любил более других горячительных напитков. У него не было приказа ударить на врага, но, вынув из кармана залежавшееся с вечера бутылочное горлышко, он просто так подул в него, и вместе со странным звуком, извлеченным из стеклянного инструмента, у него родилось четкое понимание, где следует нанести смертоносный удар по пруссакам. И он нанес его, и вражеские батальоны отступили и побежали…

Потери и у русских, и у пруссаков убитыми и ранеными колебались в районе пяти тысяч, хотя у русских все же больше. Но такие потери не могли послужить подлинной причиной того, чтобы пятидесятичетырехлетний Апраксин неделю проторчал на поле битвы, позволяя противнику собрать разгромленные части. А затем, в конце августа, неожиданно начал отступать. Позднее он ссылался на плохое положение с провиантом. Кроме того, в войсках внезапно начала распространяться оспа.

Что же было причиной на самом деле?

Глава 41. Болезнь императрицы

Лодья узнал о неожиданной болезни императрицы, находясь за городом, на стекольном заводе. Проскакав без передышки до столицы, он заехал в свою лабораторию и помчался в Зимний дворец – тогда это было здание на углу Невского и Мойки, построенное архитектором Бартоломео Франческо Растрелли на то время, пока он возводил современный дворец, оконченный уже после смерти Елизаветы. Часовые на входе преградили Лодье дорогу, он отшвырнул их как кегли, другая пара преображенцев бросилась на него со штыками – он схватился за стволы ружей, поднял гвардейцев, как две колбасы на палках, и бросил в разные углы. Преображенский поручик кинулся на него со шпагой – он схватил лезвие и гнул, пока оно не сломалось со звоном. И облизнул порезанную ладонь с таким устрашающим видом, что обломанный эфес выскользнул из ослабевших пальцев офицера.

– Веди к государыне! – велел он ему, и офицер повел.

Лодья был доставлен в спальню. Здесь царили запахи камфары и ладана, у одра больной толпилось несколько лекарей, среди которых был известный французский придворный доктор. Однако, судя по внешнему виду бледной и увядшей императрицы, грудь которой судорожно вздымалась, и некоторым репликам медиков, ее жизнь на сорок восьмом году должна была прерваться. Тут же находился не менее бледный Иван Шувалов, с надеждой глянувший на Лодью – это он его вызвал.

Лодья отодвинул всех в сторону.

– Диагноз установлен? – спросил он по-французски у соплеменника Людовика XV.

– Нет, – лаконично ответил тот. – Но напоминает отравление.

– Из чего пила больная вечером? – спросил Гавриил.

Ему указали на стоящую в изголовье дорогую фарфоровую чашку. Он взял ее, понюхал, затем шваркнул об пол.

– Согласен, – бросил он французу.

Вынул из кармана колбу с коричневатой жидкостью и, приблизившись к императрице, сказал:

– Выпейте лекарства, матушка – полегчает!

Несмотря на бурные протесты медиков, Лодья помог пальцами раскрыть судорожно сжатые челюсти самодержицы и влил жидкость ей в горло. Императрица закашлялась и через минуту ее сильно вырвало. После этого она порозовела и стала дышать ровнее.

– Думаю, все будет в порядке, дайте больной отдохнуть сутки! – обратился Лодья к присутствующим и вывел под руку Ивана Шувалова, что-то шепча ему на ухо.

Лодья не мог ошибиться – это было действие яда, который он разработал для Фридриха II. Как уже говорилось, прусский король был натурой интеллектуальной, творческой, и не считал методы Екатерины Медичи устаревшими. Как яд попал в чашку императрицы? При русском дворе было немало людей, дружелюбно относившихся к Фридриху, начиная с наследника русского престола. Малый двор служил главным прибежищем прусских агентов, царевич Петр был прямо-таки влюблен во Фридриха, а доверенным лицом его жены Екатерины являлся чрезвычайный британский посланник Вильямс, представитель союзника пруссаков…

На совещание Конференции, собранное сразу, как только Елизавета Петровна смогла подняться на ноги, был, против ожидания многих, вызван академик Лодья.

Императрица прямо сказала Бестужеву:

– Алексей Петрович, вы ведь писали фельдмаршалу Апраксину о моей болезни? Не давали ли вы ему совета возвратиться с войском в ожидании решений наследника, который чает сближения с Фридрихом, когда он вступит в права? Или, может быть, просили выполнить просьбу ваших английских финансистов: облегчить положение их союзника?

– Убей бог, не помню, матушка! – привычно извернулся канцлер.

– Арестуйте господина Апраксина и привезите его для следствия в Петербург! Я хочу знать, почему кровь русских солдат пролилась втуне, когда бы можно было уже занять Кенигсберг! – повернулась императрица к Александру Шувалову, после Ушакова принявшему Тайную канцелярию.

Петр Шувалов незаметно одобрительно кивнул ему, и Александр воскликнул:

– Слушаюсь!

И тут же выйдя за дверь, отправил офицеров гвардии с императорским указом арестовать фельдмаршала.

– Господин Лодья имеет что сказать Вашему Величеству! – заметил Петр Шувалов.

– Ваше Величество, матушка государыня! Давно я занимаюсь вопросами здоровья русского народа и кое в чем, тщусь надеяться, удалось мне достичь некоторых успехов, – заговорил академик. – Поэтому, что касается внезапной эпидемии оспы, охватившей наши войска в Восточной Пруссии, то я могу с уверенностью утверждать, что она имеет совсем не естественное происхождение, но намеренно распространена англичанами. Шотландец Ганс Слоан, которому уже за девяносто лет, главный королевский врач, еще в бытность свою в американских колониях разработал применение оспы как оружия. Из колоний есть достоверные сведения, что ее успешно применяют против французов, и особенно против враждебных туземцев, французских союзников. Они вымирают целыми племенами. Думаю, что и здесь, не имея войск на континенте, они решили этак помочь королю Фридриху.

– Что же вы предлагаете? – спросила встревоженная императрица.

– Во-первых, задавить оспу в войсках, объявив карантин, чтобы болезнь не перешла на население империи. Во-вторых, я преподам урок британцам, дабы не повторяли такого.

– Быть по сему! – подытожила Елизавета.

Шувалов что-то шепнул ей на ухо.

– А господина Лодью за его великие заслуги, – продолжила она, – назначить секретарем академии, с двойным противу нынешнего звания жалованьем. И выделить ему деньги на строительство дома, приличествующего его званию!

Действительно, Гавриил после этого назначения сделался вторым человеком, кто определял дела Академии. И очень быстро выстроил новый каменный дом на Мойке, в который переехала его семья.

Фельдмаршал Апраксин был арестован, следствие продлилось до следующего года, и, хотя доказательств преступного сговора найдено не было, он умер от апоплексии прямо в тот день, когда его хотели освободить.

Бестужев был уволен из канцлеров – его место занял Воронцов. Алексея Петровича арестовали, а затем, лишенного чинов и орденов, сослали в собственное село под Можай. До самой смерти императрицы он пробыл там под надзором.

Президент Британского Королевского научного общества Ганс Слоан[14] в том же году скоропостижно умер, нескольких лет не дожив до векового юбилея. Говорили, что перед смертью ему явилось какое-то страшное видение. Прибежавшие на крик слуги успели уловить только последнее слово хозяина: «уайт», то есть – «белый». Что оно означает, никто не понял.

А война между тем продолжалась, пожирая людские жизни…

На самом деле он скончался несколькими годами ранее, дожив до 92 лет.

Глава 42. Роковая битва

Новый 1758 год начался с занятия Восточной Пруссии русскими войсками под командой генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора. В Кенигсберге расположилась русская администрация, население было приведено к присяге, назначены налоги и повинности. Елизавета Петровна всерьез решила прибрать к рукам область Пруссии, которая, собственно, и дала курфюрстам бранденбургским право на королевскую корону.

Опираясь на эту базу, летом Фермор двинул русскую армию на Одер. Виллим Виллимович был сын шотландца на русской службе, когда-то в награду за храбрость и упорство возглавил авангард у Миниха в Турецкой войне. Участвовал успешно в Шведской кампании. Однако с той поры он более десятка лет председательствовал в канцелярии по каменному строительству в столице и на ее укреплениях и отвык от полевых маневров. Увы, осторожная натура полководца не благоприятствовала проведению активных наступательных действий…

Двигаясь через Пруссию, русские войска безжалостно разоряли вражескую территорию. В августе Фермор осадил крепость Кюстрин, где некогда был заключен молодой Фридрих. Тут русские должны были соединиться с австрияками.

Но Фридрих решил разгромить их раньше и с относительно небольшим войском быстро двинулся из Силезии на Кюстрин. Узнав о его подходе, Фермор снял осаду и встал за рекой Одер. Армия составляла пятьдесят тысяч, но командующий отправил отряд Румянцева наблюдать за лежащей неподалеку переправой, поэтому у самого Фермора осталось сорок две тысячи.

Фридрих, объединенные силы которого составили тридцать три тысячи солдат, переправился по наплавному мосту между русскими отрядами, разъединив их, и зашел Фермору в тыл. Русский полководец поспешно развернул войска и выстроил огромное каре – неудачная позиция для сражения на равнине. Стоящая рядом деревня называлась Цорндорф.

Вначале пруссаки расстреливали стесненные русские порядки из пушек, точно мишень. Затем, построившись знаменитым фридриховским «косым порядком», то есть косым клином, преимущество которого, впрочем, являлось спорным – это была разновидность флангового удара, ринулись на русский левый фланг. Но под огнем русской артиллерии и пехоты наступающие подались назад, и тотчас, решив, что победа легко одержана, Фермор бросил войска в атаку на отступающих: вначале кавалерию, затем и пехоту. Это было последнее осмысленное распоряжение генерала.

Во фланг наступающим русским со страшной силой ударил «кудесник» Зейдлиц, хранитель рыцарской доблести, со своими кирасирами и драгунами. Быстро разделавшись с кавалерией, он перешел на пехоту, которая вдруг будто увязла в невидимой грязи, и на русские батареи. По свидетельству очевидца, остававшиеся от поголовного истребления шеренг небольшие отряды русских, лишившись команды, без патронов, стояли и даже не сопротивлялись, когда их убивали. В горячке боя в этом пассивном поведении никто не увидел ничего странного, зато задумались позднее. Артиллеристов изрубили прямо у их пушек, которые они отказались покидать, обхватывая руками. Левое русское крыло было разгромлено, загнано в болота и в собственный обоз, где солдаты разбили бочки с водкой и перепились вусмерть, не слушая никого.

Правое крыло еще стояло и даже погнало пруссаков вспять, захватив батарею. Но и здесь явился Зейдлиц с латниками и ветеранами-гренадерами Фридриха, которые сумели потеснить русское войско. Безумное ожесточение битвы достигло того, что умирающие враги грызли друг друга зубами, казаки докалывали раненых пруссаков, а местные жители впоследствии закапывали тяжелораненых русских вместе с мертвыми. К ночи, когда все обессилели, остались без боеприпасов и понесли огромные потери, бой затих. Это было одно из самых кровопролитных сражений за всю войну.

На следующий день Фермор покинул поле боя и, почти не преследуемый пруссаками, отошел. Он потерял убитыми, ранеными и пленными почти половину своего отряда. Пруссаки потеряли треть, но в основном именно убитыми, русское войско истребить им не удалось, зато они предотвратили соединение союзников, захватили у русских треть пушек и обоз и выиграли кампанию этого года.

Впрочем, русским не следовало чрезвычайно отчаиваться – французов в этом же году Фридрих разгромил трижды.

Взятые на правом крыле прусские пленные рассказали, что с утра из палатки короля Фридриха слышалось заунывное пение флейты, которое они между собой называли «похоронной музыкой для врага». Потом король отдал распоряжение начальникам. И в течение всего боя он появлялся в критических местах с неизменной флейтой в руке. Время от времени он почему-то начинал на ней наигрывать, вдохновляя войска, и тогда враг словно легче поддавался, как говорили пленные, рядом с королем падали убитые адъютанты, кони – но сам он был как заговоренный.

Хотя Фермор доложил о победе, вскоре стало ясно, что не совсем определенным исходом сражения он обязан только упорству русских солдат, о которое разбился порыв прусской пехоты. Генерал был отстранен от главнокомандования.

А рассказы прусских пленных, да еще и наших солдат, которые говорили, что во время боя вдруг на них сваливалось оцепенение, так что нельзя было пошевельнуть ни рукой, ни ногой, возбуждали весьма определенные подозрения у сведущих людей. Среди последних был и Лодья. Поведение генерала Фермора тоже казалось странным, на него словно напал некий паралич, так что армия лишилась верховного командования. То же можно было сказать и о некоторых других генералах.

Все это послужило Гавриилу Степановичу Лодье веским основанием, чтобы поднять перед верховной властью вопрос о необычных способностях и орудиях короля Фридриха, помогающих ему выигрывать сражения. И о том, как его победить.

Глава 43. Военное время

Лодья не оставлял занятий, направленных на общественную пользу, на поднятие народного духа, угнетенного превратностями и тяготами военного времени. Он продемонстрировал еще одну блестящую грань своего таланта: опубликовал ряд песен своей новой грандиозной поэмы «Похвальное слово строителю России», посвященной Иоанну Грозному. В ней он рассуждает о величии России, приобретенном при Иоанне, который увеличил территорию страны вдвое, присоединив Казань, Астрахань, Сибирское царство, и завещал установить главенство России на Балтийском море, что и было, бесспорно, достигнуто два столетия спустя, при Елизавете Петровне. Сам Петр Великий рисуется в поэме как продолжатель дел иоанновых, прерванных несчастным Смутным временем, порожденным страшным перенапряжением народных сил в ту нелегкую эпоху.

Он рассказывает о том, как Иоанн первый принял царский титул, подобно тому, как позднее царь Петр взял императорский, а короли надменных поляков, долго не признававшие его, ныне получают корону из рук русского царя. Он пророчит в поэме, что и французские короли, не желавшие признавать имперский титул России, когда-нибудь примут корону из рук русского императора (так и произойдет полвека спустя, в 1814 году).

Далее он развивает свое повествование. Во время тяжелой Ливонской войны Иоанн каленым железом выжигает боярскую измену – в этом многие узрели намек на недавние события, связанные с болезнью императрицы, арестом Апраксина и отстранением Бестужева, – правит топором и петлей. Такое ужасное самоотречение нужно в тяжкое время лихолетья. И благодаря тому, что все православные народы Европы видели в поступках Иоанна необходимое, хотя и жестокое наведение порядка, даже слово «опричник», обозначавшее верного царского слугу и в южных славянских языках звучавшее как «опрышек», стало обозначением беспредельщика в хорошем смысле этого слова и таким же нарицательным, как некогда сделалось имя грозного, но достойного валашского правителя Влада Дракулы.

А ведь было известно не только дело Апраксина, но шел слух, например, что Дмитрий Волков, протеже Петра Шувалова, секретарь Конференции, природный русский, постыдно продает пруссакам военные секреты. Про Малый двор и говорить нечего, с его дружественными связями с нынешними врагами.

Наконец, одним из великих достижений Иоанна Лодья считал то, что он, отрекшись от прежнего, потерявшего после поражения в Ливонской войне свою силу западного направления внешних сношений – новгородского, решился принять новое, северное, и создал неуничтожимый Архангельск, надежно защищенный льдами. Город архангела Михаила, заместителя Бога на Земле. Гавриила Степанович считал, что Грозный свершил великое дело, повернув всю страну лицом к северу и открыв на Руси широкую дорогу на полуночь. По образному выражению Лодьи, вдохнув полной грудью арктической стужи, государство Русское покрылось ледяной броней и превратилось из обычного бурого мишки, которого сильный охотник, вооруженный хорошим немецким клинком, может забить в рукопашной схватке, в матерого полярного медведя, которого никто и никогда в рукопашную одолеть не может. Именно поэтому жесточайшему врагу православия, польскому королю Сигизмунду Вазе, шведу по происхождению, несмотря на содействие большинства родовитых московских бояр, так и не удалось в Смутное время навязать свое правление Русской земле.

Помимо поэтических творений Лодья продолжал развивать мозаичное искусство, вкладывая в свои произведения не только необычайное умение, но и нечто еще, невыразимое и величественное. Именно тогда он создал самое известное мозаичное свое полотно: «Взятие Полоцка Иоанном Грозным в 1563 году». В этой картине был явственный намек на возвращение русскими властителями утраченного во время Батыева нашествия отеческого наследия, к каковому Лодья относил и восточнопрусские земли, некогда подчинявшиеся славянским князьям. Именно оттуда, из западных прибалтийских земель он выводил и основателя первой русской династии – князя Рюрика. И, конечно, православные части Польши, которые России надлежало потребовать у союзников после победы над пруссаками, в оплату за помощь, оказанную Вене в возвращении богатой Силезии.

Иоанн на картине Лодьи, впрочем, выглядел совсем не православным воителем – он казался на ней темным колдуном, каким, вероятно, и был… Он был подобен, по выражению академика, «темной сердцевине сияющего пламени русского величия».

Естественно, что те, кого Лодья задевал в своих произведениях даже намеками, не стали молчать: они тут же принялись дружно хулить и поносить академика.

В новом журнале «Трудолюбивая пчела», выходившем под редакцией известного литератора Сумарокова, Лодья подвергся обвинению и в занятии темными делами, и в богохульстве, и даже в невежестве… Большая редакционная статья «Долой науку!» велеречивым слогом описывала бескрайнее русское поле, выгоды бытия великой зерновой державой, содержала живописные очерки о том, как сладко щупать на заре румяных деревенских девок и в какую хорошую цену идут они на астраханском торгу у хивинских купцов… Крайне отрицательно отзывались тут о дымных и грязных заводах, пышущих адской топкой литейных, темных пропастях шахт, приравнивая всю эту скверну к проискам нечистого.

Как раз в это время всесильному Петру Шувалову, как и предсказывал Гавриил Степанович, пришлось срочно строить новый железоделательный завод, дабы обеспечить материалами продолжающиеся боевые действия. При строительстве печей его консультировал Лодья. Благодаря этому сияющие белым и зеленым пламенем печи в рекордно быстрые сроки пролили в изложницы первые струи расплавленного металла.

«Казалось, раскаленная печь, где кипит металл, – это его бог, которого он достиг, он сам – языческий жрец в кожаном фартухе, а струя жидкого огня, истекающая из домны, это сакральное жертвоприношение!» – такое интересное воспоминание о маститом академике, явившемся налаживать производственный процесс, оставил мемуарист того времени, побывавший на пуске завода.

Теперь изобретенные оружейниками Шувалова тонкостенные «единороги», полупушки-полугаубицы, наносившие противнику чудовищный урон в ближнем бою, можно было отливать в массовых количествах, что и сказалось на кампании следующего года.

Наконец Лодья выпустил «Слово о сбережении русского народа», где изложил меры, которые уже приняты или должно принять для приумножения отечественного населения.

– Да он, негодяй, похваляется тем, что всякими колдовскими мерами оградил Отечество от эпидемий и пропагандирует насаждение среди темных мужиков основ гигиены! Этак он будет призывать воевать одними пушками, чтобы солдат сберечь! – возмущались многие чиновные господа.

– Он еретик, желающий препятствовать Божьему соизволению над нами! – возмущались архиепископы Тамбовский, Рязанский и Костромской.

Однако добиться суда над академиком им снова не удалось.

Глава 44. Победоносное сражение

Командовать армией в кампании 1759 года императрица назначила шестидесятилетнего генерал-аншефа Петра Семеновича Салтыкова. В нем текла кровь как родственников Анны Иоанновны, так и Артемия Волынского, и палача и жертвы. Генерал прежде руководил резервным Обсервационным корпусом, детищем Шувалова. То было войско сборное, он сделал его хоть немного боеспособным. Теперь от него ждали нового чуда. Генерал имел в своей биографии войну за польское наследство и шведскую, которые обе не были крупными. «Седенький, маленький и простоватый старичок» – вот как отзывались о нем те, кто видел его лишь мельком. Но генерал-аншеф и Гавриил Лодья нашли несколько часов для беседы с глазу на глаз, перед отправлением командующего в войска. С генералом в обозе ехали множество ящиков с водкой в бутылках от Лодьи, предназначенной для обеспечения всех командиров, начиная от ротных. А кроме того, везли большое количество шуваловских «единорогов» на замену потерянным и устаревшим орудиям.

Летом пятидесятитысячное русское войско двинулось на Силезию для соединения с австрийцами. В начале июля оно выдержало сражение с корпусом генерала Веделя – соотношение сил было такое же, как при Гросс-Егерсдорфе, но пруссак потерял треть своих войск, а потери русских представляли большей частью раненые. Затем Салтыков двинулся дальше. Но и это горячее дело, и иные причины привели к тому, что к Франкфурту-на-Одере к концу месяца пришла только сорок одна тысяча русских. У деревни Кунерсдорф к ним присоединилось более восемнадцати тысяч австрийцев корпуса генерала Лаудона. Здесь их и застал Фридрих II с сорока восемью тысячами солдат. Пушек у него было всего на одну пятую меньше, чем у союзников. Однако у русских пушки были уже не те, что в прошлом году: в их числе оказалось много «единорогов».

Войско Салтыкова ослабляли полки Обсервационного корпуса, сильно пострадавшие в прошлом году под Цорндорфом и поэтому укомплектованные новобранцами. Но и у Фридриха в пополнении были в основном военнопленные, которые в критической ситуации охотно дезертировали, что отнюдь не усиливало пруссаков. Поле боя представляло собой три высоты, разделенные оврагами. Фридрих опять совершил обходной маневр, но разворот фронта в обратную сторону позицию Салтыкова не сильно ухудшил. На высоте на левом фланге тот поставил слабые полки Обсервационного корпуса, на центральной горке окопались лучшие полки во главе с Румянцевым. На правом фланге, которым командовал Фермор, значительную часть войск, как и в резерве, составляли австрийцы.

Как обычно, вначале король исполнил свою утреннюю мелодию на флейте. Излюбленным инструментом Фридриха Великого была флейта из человеческой берцовой кости. Перед боем он садился в своей палатке, играл на ней, и пред его мысленным взором, точно фигурки на шахматной доске, передвигались полки и батальоны, и музыка эта продолжалась до тех пор, пока ему не становилось ясно, как выиграть полевое сражение с французами или как выбить австрийцев с их неприступной позиции.