Чернокнижник

Немудрено, что Лодья отнесся к этим словам с юмором:

– Отрадно слышать, что в твои почтенные лета имеешь нечто общее со словом «стоять».

Разумовский не выдержал, хихикнул. Лесток метнул на него раздраженный взгляд.

– Обойти, говоришь? – продолжил новоявленный заводчик уточнять позицию. – А как сам усердно пользуешь некие мои изобретения? Не совестно? Бомелий не снится?

Гавриил прямо намекнул на вещества для получения наследства, которые изобрел для прусского короля. Лесток глянул на него пронзительно, будто шпагой проколол, но Лодья только пальцем ему медленно погрозил. И лейб-медик опустил глаза. После этой встречи они более никогда не общались.

Когда визитеры удалились, Лодья вернулся к прерванному занятию.

Надо сказать, что совершенно напрасно подозревали тридцать или сорок крестьян, работавших на заводе, в том, что они – пособники чернокнижника, и недруги пытались воспламенить против рабочих-стекольщиков гнев обывателей. Нет! Все тайны Гавриила Степановича заканчивались за порогом его Санкт-Петербургской химической лаборатории. Здесь, на заводе, мужички просто варили стекло по различным его рецептам и придавали ему необходимую форму. Большая часть шла на кружки, графины, вазы, чаши и другие изделия замысловатых форм и разнообразных цветов, доселе не изготовлявшиеся в России. Бусы, бисер, забавные стеклянные безделушки выходили из рук мастеров. Падкие на новинки столичные жители охотно их расхватывали, окупая заводские траты.

Гораздо меньшими партиями на заводе выплавлялось особо чистое, прочное стекло, из него шлифовались линзы для увеличительных приборов. Искусные ремесленники во множестве выделывали подзорные трубы, которые, из-за их дешевизны против привозных, охотно приобретали флотские и сухопутные офицеры. Немногие линзы Лодья вытачивал лично, или им придавали замысловатую форму под его непосредственным наблюдением. Эти готовились для разрабатываемых Гавриилом телескопов, либо их назначение оставалось неизвестным для мастеров. Последние линзы имели разные оттенки, так что, видимо, он экспериментировал и с их химическим составом. Некоторые были прозрачны только в одном направлении, словно приспособленные для подсматривания за чем-то или кем-то, кто не должен был увидеть подсматривающего. Другие вовсе казались непрозрачными – однако нужны же все-таки они были для того, чтобы увидеть что-то?

Производились здесь банки и колбы, вероятно, для помещения в них химических реактивов, но они изготовлялись в количестве, превосходящем потребности петербургской лаборатории. В какие-то из них зачем-то вставляли свинцовые стаканы. Люди шептали, крестясь, что в них колдун Лодья собирается держать молнию. Действительно, уже давно он получил письмо от ван Мушенбрука с подробным описанием лейденской банки, и в багаже, прихваченном им к казахам, таковые присутствовали.

В большом количестве выделывались бутылки для хлебного вина, причем профессор требовал неукоснительно следовать всем параметрам, включая намеренно изогнутое, более прочное длинное горлышко. Как ни странно, в основном бутылки оставалось упакованными в солому на складе. И только часть из них наполнялась водкой и отправлялась в подарок разным вельможам и высшим чинам армии и флота.

– Военный запас: когда водку для войск не во что будет разливать, они будут в цене! – отшучивался Лодья.

Но когда посланец другого изготовителя бутылок с неизвестной целью прокрался на склад, то был обнаружен лишь спустя несколько дней. Все так же с кувалдой в руках, но без головы, которая лежала рядом, с ужасным выражением на лице, по-видимому, просто оторванная. Убийцу так и не установили, хотя, может быть, искали не слишком тщательно, памятуя, что завод находится под высочайшим покровительством.

А оно было, в частности, и по той причине, что двое особо доверенных мастеров варили в совсем небольших количествах рубиновые, сапфировые, изумрудные стекла, а затем и гранили их по заранее выданным лекалам, превращая в подобие драгоценных камней. Лодья забирал их и сам отвозил, только никто не знал – кому. Но ходили упорные слухи, что едва ли не в царский дворец. И впоследствии некоторые осведомленные мемуаристы настойчиво утверждали, что драгоценности, которые носила честолюбивая императрица в ту пору, были фальшивыми, а настоящие камни заложили голландцам, чтобы спасти государственный бюджет.

Сам Лодья нередко сутками уединялся в химической лаборатории. В ходе серьезных и длительных исследований ему удалось создать стекла самых разных цветов и форм и крайне необычных свойств. О некоторых из них только мельком упоминается в разрозненных источниках, главным образом личного характера. Лучше известно об изобретении им новых приборов. Вскоре, используя свойства своих стекол, он изготовил мощные линзы и создал целый ряд астрономических инструментов, обладавших необычно высоким разрешением, позволявшим вести наблюдения даже ночью и в густом тумане…

Глава 35. Оптические исследования

Некоторое время спустя на суд коллег по Академии и приглашенного представителя высшего армейского командования – фельдмаршала Апраксина была представлена «ночезрительная труба». Сей небольшой телескоп испытали безлунной ночью на каланче Васильевского острова – она позволяла ясно видеть в темноте на расстоянии морской мили. На палубе корабля, стоявшего на рейде примерно на таком удалении, было замечено, как какой-то вахтенный моряк развлекается с девкой, тайком ввезенной на борт.

Однако фельдмаршал отверг прибор под тем предлогом, что кавалеристы отказываются воевать ночью, а для линейной пехоты и егерей видеть так далеко нет нужды. Шумахер и его зять Тауберт с радостью его поддержали.

– А про моряков они подумали?! – сокрушался Гавриил Степанович, выпивая с горя в компании Вертоградова, которому поведал сию историю в живописных деталях сочным русским языком.

Лодья изобрел зеркальный телескоп, который с той же радостью отвергли академики. Однако один образец его почему-то оказался в Англии, где немедленно был скопирован. Впрочем, возможно, он попал туда через Берлин, так как Лодья поддерживал переписку с Эйлером и посылал ему образцы многих изобретенных им приборов.

Надо сказать, что в лаборатории при стекольном заводе Лодья велел поставить сыродутный горн и муфельную печь. Сюда же он перевез найденный им в предгорьях Урала аэролит. Постепенно, отделяя от железокаменного небесного гостя звездный металл, он плавил его и выковывал различные трубки, рамки и другие детали оптических приборов. В них он вставлял те самые странные радужные и односторонне-прозрачные линзы, о которых уже упоминалось. По-видимому, изготовленные им из этих необычных составляющих оптические приборы позволяли сильно расширить возможности его научных штудий. В целом их направление неясно для последующих исследователей. Возможно, важную роль сыграло очевидное сродство деталей сих приборов с небесной сферой.

Одно из упоминаний содержится в письме Леонарду Эйлеру в архиве, который он привез с собой, вернувшись в Россию. Молодость и старость великого ученого были связаны с Россией. Но зрелые годы, а именно четверть века правления Елизаветы Петровны, он провел в Берлине. Плохое зрение великого математика, вероятно, не позволило ему обнаружить среди бумаг и уничтожить этот листок, как просил его адресат. Попади эта бумага в руки скончавшейся к тому времени Елизаветы Петровны, она могла бы доставить неприятные минуты Лодье, так как там он позволил себе не слишком лестные отзывы о ее умственных способностях.

Оригинал письма написан по-немецки, хотя Эйлер прекрасно владел русским.

Сохранилась часть письма, написанного в старомодной манере:

«…Показывал новые Стекла верховной Особе. Нашла их Свойства изумительными, но кажется, ничего не поняла. Тупая п… Спросила, можно ли при их помощи лучше украсить бальные платья, до которых она великая охотница…

Провел опыт с Электричеством, всемерно остерегаясь эффекта, полученного небезызвестным Вам Ц., к общему счастию человечества, уже покойным. Действительно, Электрические Колебания намного усиливают оптические свойства Стекол, позволяя мне проникнуть в глубь строения вещества. Что за диво! Но нельзя полностью открыть то, что было усмотрено мной в ходе экспериментов, чтобы не подрывать религиозную основу божественного Творения. Проще говоря, мельчайшие корпускулы тоже… (неясно) … до бесконечности.

Также иные Стекла, которые я направлял на небо, позволяют мне получить ряд ответов на известные Вопросы. Например, мне доподлинно ясно, что тем, кто веками чаял Преисподнюю находящейся под толщей земных слоев, следовало бы получше разглядеть дно лунных Пропастей, и все их сомнения мигом разрешились бы при виде скрывающихся там… Весьма поучительное зрелище! К счастью, оттуда не могли заметить меня, не то…

Мне кажется, я за орбитой Сатурна заметил еще Планеты, но утвердительно сказать об сем не в состоянии. Необходимо изучение орбит сих малых тел. Зато окончательно утверждать могу, что между орбитою Марса и Юпитера некогда Ужасное случилось, отчего вопреки чаяниям великого Кеплера планета там найдена, увы, не будет…

Исследовал я также и иные Сферы, но распространяться об сем не буду. Скажу только, что я теперь с уверенностью могу утверждать: Обитатели небесной Бездны отнюдь не собираются вторгнуться к нам в ближайшее время, как о том пророчествовал Раймонд Луллий. Но другие грозные… (неясно)…

…Что касается издревле упоминаемых Духов Войны – это не фантазия и не поэтическая гипербола, но они подобны Вампирам, о которых некоторые достоверные известия были получены всего четверть века тому именно из Пруссии, а затем и из Имперских земель… Я не придавал значения хромоте короля Фридриха, а между тем даже отечественная русская сказка о Бабе-Яге упоминает о костяной ноге… посередник между мирами Живых и Мертвых… То же самое Плутарх говорит об Александре Великом…» – остальная часть письма не сохранилась.

Приборы, о которых упоминалось в письме, к сожалению, не дошли до потомков. Возможно даже, они были по какой-то причине впоследствии разрушены самим академиком. Однако сохранилось множество оптических и астрономических приборов, разработанных великим ученым и на целые столетия опередивших свое время. Вероятно, его роль в развитии астрономического инструментария не уступает усовершенствованиям, внесенным знаменитым Иоганном Кеплером, которому умирающий от яда Тихо Браге поручил довершить свои великие труды. Есть предположение, что именно используя стекла Лодьи, Эйлер сумел произвести точнейшие расчеты движения Луны по орбите, за которые был награжден почетной премией британского Адмиралтейства. Как уже упоминалось, один из телескопов Лодьи достался знаменитому английскому королевскому астроному Уильяму Гершелю, который с его помощью, или же используя его как прототип, сумел открыть планету Уран в 1782 году и ряд планетарных спутников следом.

Существует недостоверное сообщение, слух, упоминаемый одним современником, о том, как Лодья однажды разрешил любопытному секретарю Академии Ивану Шумахеру заглянуть в стекло, которое позволяло видеть не совсем этот мир, или мир не совсем земной. От увиденного престарелого Шумахера хватил удар, от которого он, впрочем, вскоре оправился – однако его толстая физиономия вытянулась, а волосы поседели. «Вот оно как…» – повторял он время от времени. Полностью он так и не восстановился и через несколько лет был отстранен от дел.

Глава 36. Мозаика

Внешние события продолжали сильно влиять на русскую политику и общественную жизнь. Новый 1747 год оказался ими весьма богат. Англия видела, что силы Австрии истощены – французский полководец Мориц Саксонский захватил Австрийские Нидерланды – будущую Бельгию – и принялся за Голландию. Поэтому через английского посланника России была обещана значительная британская субсидия взамен на военное вмешательство на стороне Австрии. Деньги были кстати. И к вящей радости канцлера Бестужева и его партии, этим же летом около тридцати тысяч русских солдат и казаков двинулись на Рейн, к французским рубежам.

Астроном Делиль, поняв, что его отечество вот-вот столкнется с Россией, укатил в Париж, к большому облегчению Шумахера. Чтобы бывший библиотекарь совсем не радовался, сгорела академическая библиотека, правда, большинство книг сумели спасти. Однако, по словам Лодьи, сгорело именно собрание казненного Волынского, которое могло весьма пригодиться русским чернокнижникам, явись оно в нашем богоспасаемом Отечестве. Разойдясь совсем, он в гневе высказал предположение, что этот шаг мог сделать кто-то из недальновидных сторонников французской партии. И отметил, что Иван Лесток не только прекрасно знал про эти книги, но и когда-то наладил производство отличных брандскугелей и других зажигательных средств для русской артиллерии.

Все это время Лесток, которому было не до инсинуаций академика, отчаянно интриговал, тщась предотвратить открытие военных действий Россией против Франции. Это его упорство надоело как проавстрийской партии, так и самой императрице. Тут еще престарелый Андрей Иванович Ушаков наконец помер, хоть казалось, свободно мог бы еще помучить людей в застенках лет десять. Подозрительные вновь зашептали имя лейб-медика, хотя наибольшая выгода была от этого Александру Шувалову, занявшему опустевшее место. Да еще врача угораздило в его годы жениться на сестре Юлии Менгден, былой трибады покойной правительницы Анны Леопольдовны, чем он окончательно себя запятнал в глазах опасливой царицы. Тут уж нужен был только толчок, чтобы завершить его падение. Бестужев, как это было у него заведено, подделал очередную партию писем, на этот раз изобличавшую в заговоре Лестока, и представил их императрице. Лейб-медик был заключен в крепость, лишен чинов и в следующем году выслан под надзор в Углич. Генерал-аншеф Степан Федорович Апраксин, председатель Военной коллегии, пасынок уже покойного Ушакова, тут же прибрал к рукам роскошный особняк опального иноземца. Пошел слух, что это компенсация за безвременную кончину лейб-палача Ушакова.

У постороннего наблюдателя возникает законный вопрос, как же удалось схватить чернокнижника Лестока, учитывая его немалые способности? Во-первых, старость накладывает свой отпечаток на силу таких людей и в особенности на быстроту их реакций – поэтому-то инквизиторы всегда и брали стариков, что с молодыми трудно что-нибудь поделать. Во-вторых, власти уже имели опыт внезапного захвата колдунов, примером тому – дело Волынского, не имевших такой необычайной физической силы, как Лодья. А кстати – не помог ли и последний в сем деле? Человек, который не поддается заклинаниям – весьма серьезная поддержка. Но могло ли озлобление из-за погубленной колдовской библиотеки заставить Гавриила Степановича помочь в аресте собрата? Такое весьма маловероятно, подобное отмщение свершилось бы без свидетелей, и лейб-медик запомнил бы его надолго. Но близость Лестока не только к Франции, а еще и к Малому двору, к семье наследников престола – открытых приверженцев Фридриха Великого, где кишели его агенты, могла представлять ощутимую угрозу правящей императрице. Лодья отлично знал прусского короля и то, что он не задумается действовать. Подозрительную смерть бессменного оберегателя самодержавия Ушакова некоторые связывали со сторонниками Фридриха. А кто станет следующим? Вот из-за этого Лодья мог и не на такое пойти.

Меж тем медленное движение русских войск к Рейну стимулировало обе воюющие стороны – французов и австрийцев – к быстрому заключению мира. Переговоры начались в Экс-ла-Шапеле, как он назывался по-французски – иначе говоря, древней столице Карла Великого, городе Ахене. Однако по настоянию Людовика XV представителей русской императрицы туда специально не пригласили. Это настолько разгневало Елизавету Петровну, обожавшую демонстрировать свое влияние в Европе, что любые связи с Францией были разорваны вплоть до середины 1750-х годов. Охладились отношения и с союзными австрияками, которые показали истинную степень своего уважения к Петербургу. Все это подготовило последующие перемены в правящем кабинете России.

Наступление европейского мира благотворно сказалось на торговле и разных промышленных направлениях и, как следствие, на развитии искусств. Лодья и здесь постарался не быть в последних рядах!

– Да это настоящий еретик, отец благочинный! – служитель церкви в шелковой рясе и мантии архимандрита обратился к своему рясофорному спутнику.

Оба вперили возмущенные взоры в образ Богоматери, выложенный стеклянной мозаикой. Выполненный в кричаще-ярких красках, он неотступно притягивал взор, точно воронка водоворота. Наверное, даже римские священники не были так возмущены, когда выяснили, что художник Караваджо в качестве модели для Мадонны использовал проститутку.

– Да он колдун, этот ваш Лодья! – архимандрит раздраженно перекрестился. – Хочет эдаким непотребством церкви украсить! А еще говорят, что написал в книге гадательства о процессах, якобы происходящих в небесном светиле, сиречь Солнце, сияющем Божьим соизволением!

– Точно, еретик! В Священный синод его, на покаяние надо вытребовать! – поддержал его спутник, тоже перекрестясь.

То были иереи одного из столичных монастырей, пришедшие на выставку искусств, организованную директором Академии искусств гравером Якобом Штелином, приятелем Лодьи.

С тех пор как Михаил Воронцов привез из Италии образцы мозаики и Гавриил Степанович их тщательно изучил в своей лаборатории, он загорелся идеей возродить это искусство на Руси. Точнее было бы сказать – основать. Ибо мозаика древних православных соборов Киева была сложена присланными на север для прославления христианства византийскими мастерами.

Проделав значительное количество опытов, он успешно изготовил смальту – кусочки непрозрачного стекла различных цветов и оттенков. Из них он составлял мозаики, по своей простоте и экспрессии напоминающие доисторические пещерные росписи. Мозаики Лодьи изображали членов божественного семейства и прежних русских государей. Впоследствии предполагалось создание художественных мозаичных полотен. Образцом служили живописные изображения, только воспроизводились они с несравненно большей, не тускнеющей от времени яркостью.

Творение этих сияющих и, как сказали бы далекие потомки, примитивистских полотен, заняло у него много времени. По отзывам позднейших исследователей, скорых на слово, он придавал этому процессу никак не меньшее значение, чем жрецы каменного века – росписям пещерных галерей, правда, еще не обнаруженным в его времена. Можно ли утверждать такое с полным основанием? Как настаивали некоторые невежественные священнослужители, картины Лодьи имели магическое назначение, хотя с конфессиональной точки зрения их тематика была безупречна. Что-то таилось не в изображении, а действовало из самой глубины стекла, из тысяч преломляющих свет искристых многоцветных кусочков, из которых, как из корпускул, составлялось единое целое. Влияние их на разные категории людей, как свидетельствовали современники, было различно: военные чувствовали рядом с этими яркими полотнами прилив храбрости и восторг чинопочитания, люди ученые или творческие – вдохновение, простолюдины шепотом говорили, что ощущают присутствие Бога, церковных же иерархов беспокоило некое раздражительное неудобство, точно кто-то властный задвигает их на задний план.

Что думала императрица – неизвестно, но подаренный ей мозаичный божественный образ она повесила в спальне – возможно, тоже для вдохновения. И это не шутка: среди образованных россиян ходили упорные слухи, не утихшие и в следующем веке, что вовсе не случайно Лодья выбрал для возрождения именно мозаичное искусство Древней Византии. Ибо даже в период навеянного победами ислама иконоборчества VIII–IX веков императоры армянской династии не дерзали разрушать мозаичные образы, но замазывали их штукатуркой до будущих времен. Значит, и тогда видели в мозаиках не только созданные человеком образы Непознаваемого, но нечто большее, сотворенное с грандиозной целью… Ибо именно в Византии, первой пострадавшей от внезапной и страшной эпидемии чумы при великом императоре Юстиниане в VI веке, в темные века европейской истории сохранялось великое ученое чернокнижие, способное применить как чудовищную разрушительную, так и могучую охранительную магию. Оттуда это учение потом попало и к арабам, в мусульманские страны, и на запад…

По сохранившимся отрывочным сведениям, Лодья хотел снабдить мозаиками все церкви России. К счастью, ему это не удалось, ибо кто знает, как они могли повлиять на судьбы Отечества? Всякие изменения вредны, как скажут те, кто уже достиг власти и богатства.

Возможно, именно поэтому позднее, после его таинственного ухода, эти мозаики были брошены в сарае, а завод уничтожен, как святотатственный, по указанию нового президента Академии искусств и с одобрения Священного синода…

Кстати, хронология позволяет утверждать, что именно после этого и случилась чума в Москве в 1771 году.

Глава 37. Фаворит

Между тем Алексей Разумовский, на племяннице которого канцлер Бестужев женил своего сына, окончательно переметнулся в его лагерь. Одностороннее влияние Бестужева на царицу усилилось. Гавриил Степанович, видя такое, вновь напросился на аудиенцию к Петру Шувалову.

– Чего зашел, господин Лодья? – спросил хозяин, отрываясь от бумаг.

– Петр Иванович, пришел я к вам с вопросом: не обратить ли вам внимание на вашего племянника Ивана и не доверите ли мне подготовить его?

– Для чего подготовить? – спросил Шувалов, конечно, сразу догадавшийся, о чем идет речь.

– Мне кажется, что граф Алексей Иванович Разумовский императрицу ничему, кроме милосердия, научить не может по собственной необразованности. Хорошо бы, рядом с нею появился человек образованный и умный. Много добрых дел для отечества можно было бы свершить!

– Это верно. И я об том думал. Но как удержать фортуну?

– А ты, твоя светлость, посоветуй ему, чтобы для вас с братом, да и для себя не просил ничего у нее. Корыстолюбие не всегда по душе ей.

– Да что ты такое мне говоришь, что я мздоимец! Кто ты, и кто я! – вспылил было Шувалов.

– Вот именно, – отвечал Лодья не без подвоха.

И его собеседник моментально успокоился.

Итак, двадцатидвухлетний красавец Иван Шувалов, имевший за плечами заграничное образование, поступил в распоряжение Гавриила Степановича, который уделил время шлифовке его познаний и манер. И как-то вскоре этот малый своей привлекательностью, умом, скромностью и опять-таки хорошими манерами закономерно обратил на себя внимание императрицы. Это знаменательное событие произошло в 1749 году, при освящении собора в Новом Иерусалиме под Москвой, куда, по интересному совпадению, был помещен мозаичный образ, изготовленный Лодьей. Иван Шувалов оставался с Елизаветой Петровной до конца ее жизни, в немалой степени благодаря своему уму и отсутствию корыстных устремлений. Хотя его дядя от этой связи получил почти неограниченное влияние на российские дела. Для российского же просвещения появление на вершинах власти такого образованного человека, как молодой Шувалов, было необычайно благотворно. Он сохранял склонность к своему наставнику, и все идеи об усовершенствовании образования, которые вынашивал Лодья, усваивались им как его собственные и неизменно претворялись в жизнь.

Алексей Разумовский, мирившийся с многочисленными связями своей венценосной супруги, был весьма обеспокоен появлением у нее теперь одного постоянного любовника, отодвигавшего его в тень. И вскоре был разработан план реванша. В следующем году при дворе была поставлена новая пиеса драматурга Сумарокова, принадлежащего к кругу Разумовского: «Синав и Трувор». Играли ее актеры из любительской труппы кадетов. Одного из призванных на Русь викингов играл юный Никита Бекетов. И пиеса, и сей актер весьма понравились Елизавете Петровне, и она смотрела представление по нескольку раз в день. Вскоре связь императрицы с хорошеньким Бекетовым не была секретом ни для кого. Небывалый успех пиесы и актеров наводит на мысль, что ссыльный Иван Лесток, обиженный на своих прежних соратников, мог содействовать сей затее и усилить воздействие пиесы на императрицу. Все-таки на Руси тогда было не так уж и много чернокнижников необходимого уровня, чтобы организовать нужный исход.

Но напрасно думать, что Лодье можно смять игру при помощи особливой пиесы и смазливого кадета. Не прошло и нескольких месяцев, как кадет пошел прыщами – а матушка-императрица болячек очень остерегалась, – и еще явились доказательства его приязни к юным мальчикам из императорского хора. Елизавета Петровна не понимала мужской любви, по этой причине царственного брата Фридриха Прусского терпеть не могла, а тут это у нее почти под юбкой творится! Бекетов был отставлен тотчас. Впрочем, он сумел сделать неплохую военную карьеру. Сумароков же с той поры бешено, со всей страстью драматурга, возненавидел Лодью как человека, помешавшего ему возвыситься при дворе. При каждом удобном случае он подчеркивал свое дворянское превосходство над этим простолюдином.

В качестве утешения малороссийскому семейству Розумов, младшему из них, Кириллу Разумовскому, была дана должность украинского гетмана, с разрешением отстроить гетманскую столицу Батурин, разрушенную Меншиковым во времена Мазепы. На ней он пробыл до екатерининских времен, всячески проявляя попечение о земляках. Академию он тоже заботами не оставлял.

Кстати, казаки немало наживались на перевозке товаров на Русь. Однако и тут Петр Шувалов досадил Разумовскому, добившись отмены внутригосударственных таможен, столь необходимой для нормального развития торговли.

Почти сразу после случая с Бекетовым Алексей Разумовский принял свои меры: человек он был не злобный, но обидчивый, и выписал из Киева местного чародея по прозвищу Каламар-Кадук. «Каламар» значило чернильница, кадуком же звали злого духа-пакостника. Прославился этот Каламар-Кадук тем, что, по слухам, продал душу черту, и за то имел неиссякающую чернильницу: стоило этими чернилами написать имя человека, и тот умирал. Все знали темную славу колдуна, но трогать боялись, потому что вписать в поминальный синодик он мог любого.

Вот этому человеку и хотел поручить раздосадованный Разумовский заботу о Лодье.

Надо сказать, что в Киеве жизнь текла настолько полноводно, и к тому же там так мало уважали лапотников-москалей, что имя Лодьи за прошедшие пятнадцать лет вовсе изгладилось из памяти. А зря.

Каламар-Кадук охотно взялся за это дело. Вечером того же дня он вышел на улицу, чтобы, как обычно, в темноте и тайне совершить свое зловещее колдовство. На следующее утро возле дома Разумовского был обнаружен безголовый труп в малороссийском платье, а рядом разбитая чернильница. Оторванная голова уже, кажется, стала признаком, дающим основания предположить, чьих это рук дело.

Голову тогда так и не нашли, и только в XIX веке, разбирая в Кунсткамере банки с заспиртованными головами, обнаружили, что у одной, которую считали принадлежащей фрейлине Петра Великого, который и был самым охочим до подобных штук, имеются длинные казацкие усы и горбатый разбойничий нос.

Разумовский нимало не огорчился и не обиделся: подумаешь, ну хотел убить, а убили наймита – но даже преисполнился уважения к Лодье и часто говорил, восхищаясь им:

– Що за людына, так людына! Ото чоловик!

Между тем из Саксонии пришло достоверное и тревожное для русской императрицы известие: прусский король втайне предложил сводному брату саксонского короля, полководцу Морицу Саксонскому, трон Курляндского герцогства. Герцогство считалось вассальным Польше и имело стратегическое местоположение. В свое время Петр Великий пожертвовал племянницей, Анной Иоанновной, чтобы заполучить Курляндию. Поэтому самодержице всероссийской такие маневры пруссака понравиться не могли.

А на следующий год выяснилось и новое беспокоящее обстоятельство: взошедший на шведский трон Адольф Фредерик, протеже Елизаветы Петровны, неожиданно заключил оборонительный договор с Фридрихом II. Похоже, прусский король нашел крепкого приверженца в шведском чернокнижнике Каролусе Линнеусе, сумевшем оказать необходимое влияние на короля и парламент. Ненависть к русским делала колдуна опасным. А Фридрих проявил интерес еще и к польским делам. Король Август III Саксонский и Польский в одночасье занемог чем-то непонятным, что поставило под угрозу русское влияние в Польше. А прусский король тут же принялся активно искать возможности присоединения некоторых польских земель (чего он достигнет лишь через двадцать лет, при Екатерине II). Понятно, что на саму Саксонию, союзницу Вены, не желая немедленно начать войну, замахиваться не стоило. Но, возможно, болезнь Саксонца, ослаблявшая польское правление, не была для Фридриха неожиданной? Впрочем, императрица Российская не собиралась наблюдать за этими поползновениями безучастно: под благовидным предлогом подавления очередного гайдамацкого восстания русские войска вошли в Польшу. И заодно начали стягиваться к шведской границе.

Лодья на некоторое время пропал, и позднее русский посол в Швеции граф Никита Иванович Панин, креатура Бестужева, вспоминал, что академик приезжал в Уппсалу, древнюю скандинавскую столицу и университетский город. Там он имел крупные ученые переговоры с глазу на глаз с влиятельным шведским академиком Каролусом Линнеусом. Другие члены академии, остававшиеся снаружи, вскоре услышали страшный грохот за закрытыми дверьми. Когда створки поспешно открыли, то увидели, что толстый дубовый стол, за которым сидели переговаривающиеся, разломлен надвое. По-видимому, у Линнеуса не нашлось ответных аргументов, так как он успел только пробурчать с ненавистью в спину русскому гостю: «Чертов медведь!».

Швеция возобновила союзный договор с Россией, а Линнеус с той поры увлекся исследованиями северных растений, благо мухоморов и поганок в шведских лесах росло великое множество. Занялся он, как ни странно, и химией металлов. Во всяком случае, некоторые полагают, что, подобно тому, как до этого его земляками были открыты никель и кобальт, он сумел обнаружить в виде крайне ядовитых солей тяжелый металл таллий, на сто лет опередив его официальное открытие… Линнеус утверждал, что полученное им новое вещество отлично консервирует гербарии, до собирания которых он был великий охотник. Таллий внушал ужас не столько неотвратимой смертью, следовавшей после его неосторожного употребления, сколько крайней мучительностью этого гибельного процесса.

Русский посол в Потсдаме через некоторое время донес слова, сказанные королем в минуту раздражения: «Скажет кто-нибудь мне, когда наконец эта старая русская шлюха подохнет и перестанет мешаться в наши дела!» И, видимо, Лодье какими-то своими путями удалось добыть информацию о том, что великий король слов на ветер не бросает. Особенно когда ему помогает столь умелый чернокнижник, как швед Линнеус. Для сорокадвухлетней Елизаветы Петровны это было слишком. Прусский посол фон Марденфельд был выпровожен из Петербурга и отправился вслед за своим французским коллегой – по направлению к русской границе.

Глава 38. Наука

Первая половина 1750-х не была потрачена Лодьей всуе. Занимаясь разнообразными исследованиями, он совершил несколько открытий, которые предложил вниманию российских и европейских ученых.

Исследовав процессы горения, он подверг сомнению общепринятую теорию теплорода, или флогистона – элемента, ответственного за термические реакции (кислород еще не был открыт), державшуюся на ошибочных результатах опытов британского физика прошлого столетия Роберта Бойля. Он предложил гипотезу строения вещества из микрочастиц – атомов. С ней была взаимосвязана его кинетическая теория тепла и горения, за полвека предвосхитившая труды Лавуазье и Кавендиша, а также открытие второго начала термодинамики Максвеллом и вычисление электрона в конце XIX столетия. В этом он был последователем Френсиса Бэкона, который установил эмпирическим путем, что одной из форм теплоты является движение мельчайших частиц нагревающихся тел, что одновременно означает правильность и обратного заявления, которое и сделал Лодья.

Хотя он активно пропагандировал свое открытие, даже проведение усовершенствованных опытов Бойля, доказывавших, что при обугливании материалов в запаянных колбах масса содержимого этих колб не изменяется, и, следовательно, никакие дополнительные элементы не входят в реакцию, убедило далеко не всех ученых-традиционалистов.

Хорошо одетая публика собралась на окраине Петербурга, перед низкой башней старого маяка. Добровольцы уже заглянули в пустую башню и убедились в отсутствии малейших признаков горючих веществ в каменном строении. К маяку примыкал механизм, напоминающий гигантскую катапульту.

– Прошу господ отойти!

Лодья подошел к механизму, привязал к рычагу длинную веревку и попятился на всю длину каната. Публика отхлынула подальше. Академик дернул за веревку. Раздался звук, напоминающий выстрел, никто не разглядел, как снаряд из катапульты с ужасающей скоростью ударился в камень, полыхнул целый фонтан искр и огня. А затем пламя вдруг занялось на камне, в месте, выщербленном ударом, и начало пожирать кладку башни, распространяясь все шире! Публика ахнула.

– Вы видите наглядное действие открытого мной закона о кинетической природе горения! Именно сила удара дала первый толчок процессу горения камня! Именно поэтому камень горит и в вулкане, выбрасываемый с чудовищной силой! – голос Лодьи перекрывал рев пламени, охватившего уже всю башню.

Слухи об этой демонстрации долго ходили по городу, укрепляя репутацию академика как колдуна.

– Вы произвели-таки должное впечатление на общество! – заметил Лодье при встрече Иван Шувалов. – Зажечь камень!

– А, это пустяки: горел-то горючий сланцевый камень! – заметил академик. – Но поджег его действительно кинетический импульс удара! А вот электричество и в самом деле любой камень может плавить и жечь, но, к сожалению, подобные объемы энергии мне пока не доступны. Здесь мы еще далеки от мощи матушки-природы!..

Следует отметить, что утверждение об электрическом происхождении многих небесных явлений, повсеместно и безапелляционно высказываемое академиком, далеко не всех устраивало, поскольку концепция о динамо-машине Ильи-Пророка на конной тяге была широко распространена не только среди простонародья, но и среди многих высокопоставленных особ.

Лодья широко пропагандировал новейшие астрономические открытия, некоторые из них были результатом его личных наблюдений и не во всем согласовывались с общепринятыми тогда по крайней мере в России концепциями. В частности, идеи о наличии атмосферы и, возможно, жизни на других планетах, не укладывались в аксиому о богоизбранности Земли.

Особенный же скандал вызвало формулирование им так называемого «закона сохранения вещества». Этот закон шел вразрез со всеми религиозными постулатами и практикой инквизиционных процессов как в России, так и за рубежом. Он признавал невозможным произвольное манипулирование массой объектов как нарушающее главнейшие законы природы, преступить которые не может никто в мире. В частности, Лодья публично отрицал физическую возможность обращения колдуна в мышь или слона, или в змею, а только в существо из высшего класса Mammalia, то есть – Млекопитающих, более или менее идентичное по массе тела обратившемуся человеку.

Этим он бросал вызов не только сказочникам вроде Шарля Перро с его «Котом в сапогах», но и авторам некоторых житий святых. А это было уже делом, подсудным Святейшему синоду! Но Лодья и не думал отрекаться от своих утверждений: создавалось впечатление, что он твердо знает, о чем говорит. Церковники хотели преследовать Лодью за это, о чем ходатайствовали перед императрицей. В принципе для той поры это могло быть опасно. При Петре Великом за вероотступничество полагалась смертная казнь, а еретиков сжигали на костре.

Елизавета Петровна тоже очень следила за соблюдением религиозных порядков. В начале ее правления по царскому указу в татарских селах и городках, где вместе с мусульманами проживали вышедшие из их среды новокрещеные, было снесено несколько сот мечетей, дабы не создавать им соблазна возвратиться в мусульманство. Она покровительствовала крещению туземцев Сибири, которое велось довольно жесткими методами. Преследовали раскольников. Были изгнаны во множестве евреи, отказавшиеся принять крещение, подобно тому, как это сделали фамилии выкрестов Шафировых, Веселовских, Евреиновых, наоборот, достигших высокого положения. Поддерживались ею православные в польских землях, вопреки свирепому желанию римского папы прикончить наконец «схизматиков». А богатым пожертвованием на церковь можно было в глазах императрицы отмолить многие грехи.

Но при всем том государыня встала на защиту академика, и дело осталось для него без последствий. Конечно, дочери Петровой было не совсем удобно такое пренебрежение пожеланиями церковников. Однако, как сообщают мемуары Ивана Шувалова, ее сумел окончательно разубедить морганатический муж, Алексей Разумовский, имея сведения о киевских похождениях молодого Лодьи, и наполовину в шутку сказавший ей: «…а то он и к тебе ночью придет».

В особенности же бешенство церковников вызвал появившийся вскоре после того анонимный «Гимн бороде», в котором чувствовалась твердая и искусная рука академика. Распространявшийся в списках «Гимн» содержал детальное описание техник, благодаря которым, начиная со времен мистиков Гаруна аль-Рашида и Раймунда Луллия, борода активно применялась в делах чернокнижия. Разумеется, даже досужему обывателю было ясно, что бритый академик вряд ли создал поэму на основе личного опыта и тем защищен от обвинений в колдовстве. С другой стороны, там порицались неучи, использующие бороду лишь для накопления крошек от еды, вместо того чтобы распоряжаться ею во славу Отечеству.

«Без мозгов, а с бородой!» – говорилось в «Гимне». Вряд ли подобный пассаж относился к деревенским мужикам, которым мозг и не требуется, а кроме них только одна категория в России имела безвозбранное право носить бороды – люди церкви.

– Да он колдун похуже Брюса! – возопили обиженные архиереи, но ухватить обидчика не могли.

Глава 39. Накануне

В 1755 году науки и искусства, казалось, достигли в России своего апогея – был по проекту Ивана Шувалова, разработанному Лодьей, учрежден Московский университет, о чем мечтал еще царь Борис Годунов. Образована Московская академия художеств. Создавались новые школы. Однако темные предчувствия иногда охватывали Лодью, заставляя его мрачнеть в опасении за будущее Отечества.