Чернокнижник

Сыграв, он, как обычно, выстроил полки «косым порядком» и после трехчасовой канонады двинул на слабый левый русский фланг. Конечно, новобранцы не выдержали атаки и побежали – кто уцелел, разумеется. А затем Фридрих предпринял концентрический штурм центральной высоты. Однако то ли флейта в этот раз подвела короля, то ли врагов там неожиданно оказалось больше, чем могли убить ядра и бомбы прусских пушек. Но русские перебили прорвавшуюся к ним доблестную прусскую кавалерию, и Румянцев повел свои полки колоннами в контратаку на ошеломленного прусского короля.

В этот критический момент Фридрих велел Зейдлицу атаковать тяжелой кавалерией правый фланг русских, чтобы внести смятение в их ряды. Но кирасиры Зейдлица попали под массированный огонь «единорогов» и окопавшейся на склоне русской и австрийской пехоты и, понеся жестокие потери, отступили. С ними произошло то же, что сорок лет спустя с русскими гвардейскими кирасирами в Аустерлицком сражении. Их перебили.

К вечеру прусские войска бежали, потеряв девятнадцать тысяч человек убитыми и ранеными и всю артиллерию впридачу. Фридриха силою увели с поля боя, одно время с ним оставалось только несколько тысяч воинов, и он считал гибель Пруссии предрешенной. Салтыкову доставили треуголку, потерянную королем в бегстве. Но победители снова не стали его преследовать, и он сумел собрать часть уцелевших солдат. Кроме того, он располагал отрядами войск, находившихся в других областях, общей численностью больше, чем он привел под Кунерсдорф.

Между тем потери Салтыкова составили треть войска – хотя в основном ранеными, – были потери и у австрийцев. Тем не менее генерал послал австрийскому фельдмаршалу Леопольду Дауну, уже не раз одолевавшему в битве прусского короля, предложение сойтись и идти на Берлин. Тот, указав на опасность нового сражения с Фридрихом и невозможность зимовать в разоренном Бранденбурге, предложил подождать, пока он займет Саксонию. Не достигнув согласия с союзниками, русские отошли. Сим и завершились успехи кампании этого года. Раздраженный многочисленными инструкциями из Санкт-Петербурга, новоиспеченный генерал-фельдмаршал Салтыков сказался больным и, оставив командование на Фермора, выехал на лечение. Кунерсдорф был крупнейшим сражением за всю войну, и его с оглушительным успехом выиграли русские.

В Петербурге Лодья получил посылку от Салтыкова, в которой находилась костяная флейта. Как сообщала приложенная записка, ее нашли в шкатулке в брошенной палатке Фридриха. Записка также сообщала, что даже младшим русским командирам «было велено дудеть в отбитые кривые водочные горлышка. И хотя многие ошиблись, и горлышка были не от тех бутылок, но благодаря Богу вся прусская стратегия была всмятку!»

Затем наступила очередь рассмотреть саму флейту. По ней шла надпись: «Георг фон Фрундсберг». Так звали германского полководца конца XV – начала XVI века, создавшего для германского императора в противовес швейцарским наемникам немецкую имперскую пехоту, ландскнехтов. Правда, уже при жизни полководца его ландскнехты сформировались в касту чистых наемников: те, кто не оборвал связи с народом, с крестьянством, были перебиты своими собратьями во время Крестьянской войны. Незадолго до смерти, во время битвы при Павии, в 1525 году доблестный Фрундсберг захватил в плен французского короля Франциска I. Об этой битве и о своем полководце гордые победой ландскнехты сложили песню. Но вскоре Фрундсберг умер, разорившись и разочаровавшись в своих «детях», без регулярной оплаты превращавшихся в неуправляемую банду.

Без сомнения, старый ландскнехт, из кости которого изготовили флейту, одобрил бы тактику атаки без выстрела, холодным оружием, приверженцем которой был Фридрих. Именно так атаковали его непобедимые пикинеры. Но именно при Павии победу обеспечили испанские аркебузиры. И только что, под Кунерсдорфом, тактика штыкового натиска потерпела поражение, да какое! Хотя перенявший ее Суворов, участник этого сражения, позднее применял ее с успехом и довел до совершенства… Но против совсем другого, гораздо менее стойкого противника!

Однако у прусского короля еще оставалась его первая дудочка, – из кости колдуна Геца фон Берлихингена, мастера засадной войны, – которой он некогда похвалялся перед Лодьей… А этот воин вывернулся из многих переделок в отличие от своего литературного двойника, созданного позднее поэтом Иоганном Вольфгангом Гёте!

В том же году англичане, разгромив французский флот, захватили у Людовика XV колонию Квебек.

В конце года, с одобрения англичан, достигших всех своих целей, Фридрих обратился с предложениями переговоров о мире. Уставшая Франция соглашалась, но Россия и Австрия оставались по отношению к Пруссии непримиримы.

Глава 45. Конец войны

В следующем, 1760 году Фридриху приходится энергично маневрировать и прорываться, чтобы избежать окружения союзниками. Теперь он делает ставку прежде всего на стрельбу, а не на штык – слишком велики потери в штыковых атаках. С русскими он больше не решается вступать в крупные сражения. В начале осени отряд русского генерала Тотлебена с помощью корпуса генерала Захара Чернышева и австрийцев захватывают Берлин. Они уничтожают военные фабрики и арсеналы, но получить большую контрибуцию, которая нужна русской казне, не успевают. Фридрих идет с войсками к своей столице, и русские вынуждены отходить, разоряя вражескую страну на пути отступления. При этом пострадал дом Эйлера, и русский командующий тут же послал ему деньги на восстановление. В целом же русские полководцы не очень активно борются с пруссаками, предоставляя эту честь австрийцам.

В конце осени Фридрих II разбил фельдмаршала Дауна при Торгау, потери сторон были почти такими же, как при Кунерсдорфе, и прусская армия лишилась сорока процентов своих солдат. Еще одна такая победа, и Фридриху некем станет воевать! Торгау – это последняя крупная битва войны.

На следующий год из-за усталости сторон полевых сражений почти не было. Пруссия истощена, к этому времени большую часть фридриховой армии составляли бывшие военнопленные. Каким образом удавалось ему принуждать их воевать за себя – загадка. Если он отправлял крупные контингенты пленных с другим генералом, те нередко сдавались противнику. И это заставляет исследователей Семилетней войны всерьез рассматривать гипотезу о Гаммельнской дудочке, которую король, разумеется, никому не передавал… Но и у противников Пруссии тоже было недостаточно средств и вымуштрованных солдат.

В России Гавриил Лодья заинтересовался исследованиями атмосферных явлений. Он изобрел специальные летающие машинки, которые поднимались в воздух с помощью двух винтов, приводившихся в движение электричеством из лейденской банки. Машинки эти могли нести на себе термометры и барометры и взлетать высоко в небо. Запуски машинок часто развлекали праздную публику в петербургских парках. Благодаря этим исследованиям Гавриил Степанович научился чрезвычайно точно предсказывать неожиданные изменения погоды и не раз с потрясающим успехом бился об заклад на эту тему с различными вельможами. Выигранные деньги он пускал на научные нужды. Правда, Петр и Иван Шуваловы неизменно воздерживались заключать с ним пари на погоду даже в самых очевидных случаях.

Лодья активно проводил опыты с атмосферным электричеством. Машинки могли поднимать проводники, представлявшие собой длинные тонкие проволоки. Академик создал множество летающих аппаратов, пользуясь имевшимся у него большим запасом лейденских банок. По вечерам присутствовавшая на его опытах публика любовалась в небе сверкающими на проволоках искрами и огнями святого Эльма. Во время грозы, запуская поочередно несколько машинок на разную высоту, он мог создавать канал для прохождения молнии в нужное ему место, что и подтвердил опытным путем, не раз заставляя стрелу святого Ильи бить в точности туда, куда задумал ученый. Чтобы машинки могли нагонять движущиеся тучи и выравниваться по вертикали, он предусмотрел, что для подлета к нужному месту передний винт должен наклоняться и придавать аппарату поступательное действие.

В декабре 1761 года приморская крепость Кольберг в Померании (польский Колобжег) была взята русским войском под командованием генерал-поручика Румянцева. Крепость была хорошо защищена благодаря своему местоположению и фортификациям. Она дважды уже выдерживала осаду. И с третьего раза удалось взять ее только после того, как во время необычной зимней грозы молния ударила прямехонько в укрепленный пороховой погреб гарнизона, подняв его на воздух. После этого гарнизон, из-за блокады не имевший возможности пополнить припасы, сдался. Чудом уцелевший часовой рассказывал, что перед ударом роковой молнии видел в небе целую стаю каких-то странных блестящих птиц, сопровождаемых роем искр.

Но это была последняя победа русских. Со стороны казалось, лишь чудо может спасти Пруссию. Однако, зная змеиную натуру прусского короля, Лодья не ослаблял внимания, под разными предлогами посещая дворец. Положение ухудшалось тем, что именитый лекарь-француз отбыл в Париж, а вскоре скоропостижно скончался и грек – лейб-медик императрицы. Елизавета осталась без медицинского надзора, и это представляло серьезную опасность.

Между тем Лодья по-прежнему много времени посвящал научным исследованиям. Установив с помощью наблюдений, что в верхних слоях атмосферы царит лютый арктический холод, Гавриил Степанович занялся изучением возможностей пробивки атмосферного канала в верхние слои, чтобы обрушить на врага массы ледяного, всезамораживающего воздуха. С целой армией могло произойти то, что с экипажем кораблей экспедиции Хью Уиллоби, найденных у Колы во времена Иоанна Грозного – все бы мгновенно заледенели. Однако самым сложным представлялось обратное замыкание этого канала в тот момент, когда враг будет заморожен. В противном случае из-за неостановимого движения ледяного воздуха могла подвергнуться опустошению огромная территория, чего он вовсе не желал. Он подозревал, что последнее наступление льдов на Земле, приведшее к гибели загадочную цивилизацию Атлантиды, могло случиться именно по причине чьих-то необдуманных действий подобного характера.

Но под Рождество 1761 года ему пришлось оторваться от своих криологических исследований. В небе должно было свершиться астрономическое событие, которому он, как и многие ученые всего мира, придавал колоссальное значение. Венере предстояло пройти через диск Солнца. Этого явления не было более ста двадцати лет, и, повторившись через несколько лет, оно должно было вновь произойти только более чем через век. Наблюдения позволяли установить точное расстояние от Земли до Солнца по вычислению параллакса. А кроме того, достичь множества иных результатов. Тех, которые описывал и от которых предостерегал британский астроном Эдмунд Галлей, скончавшийся в преклонном возрасте почти двадцать лет тому назад, в своем труде «De demonstratio Ferox Coelis Exteriora» (Описание Ужасов Внешних Небес). Эта книга, которую хранили как зеницу ока в Гринвичской обсерватории, неведомыми путями появилась у Лодьи где-то в конце 1757 года, памятного англичанам кончиной Ганса Слоана. Кроме того, Лодья надеялся получить результаты по его собственным предсказаниям. С целью разнести точки наблюдения как можно далее друг от друга, он послал астрономическую экспедицию под руководством молодого астронома и математика Степана Яковлевича Румовского в Сибирь. Наилучшая же точка наблюдения в Европе находилась в одном градусе к северу от Санкт-Петербурга, то есть более чем в сотне верст – в глухом карельском углу между северо-западным побережьем Ладожского озера и озером Вуокса. Сам Лодья вместе с приехавшими из-за границы учеными отправился туда на санном поезде. Ввиду важнейшего значения проводимых измерений, он взял с собой значительное количество своих новых инструментов.

Гавриил Степанович не занимался гороскопами, однако это не значит, что он не мог делать астрологических предсказаний. И, вероятно, во время астрономических наблюдений звезды нашептали ему нечто роковое. Например, о том, что щедрой Венере, мягким светом озаряющей Россию, суждено зайти за горизонт. Он тут же бросил всех спутников и инструменты, вскочил на выпряженного из саней коня и помчался в столицу. Лодья прискакал к столичным заставам, загнав коня, и пешком побежал во дворец.

Но было поздно. Его появление напоминало известный сюжет живописного полотна «Визит астролога» из истории Тридцатилетней войны. Он таков: когда католический полководец Валленштейн умирал, убитый собственной охраной по приказу подозрительного германского императора, к нему явился астролог, приглашенный им накануне. Но предсказания его уже были бесполезны…

Как рассказали академику, вскоре после его отъезда из столицы Елизавета Петровна внезапно потеряла сознание, ее рвало кровью. Через несколько часов, несмотря на принимаемые меры, русская императрица, пятидесяти с небольшим лет от роду, скончалась. Расцарапывал щеки Иван Шувалов, рыдал немолодой Алексей Разумовский. Петр Шувалов тоже внезапно слег и через две недели отдал Богу душу. Просто мор напал на самых решительных сторонников продолжения войны с Фридрихом. Растерявшиеся придворные бросились к наследнику престола, приверженцу прусского короля.

А самое главное – и Лодья, чей железный организм казался несокрушимым, внезапно свалился и очень серьезно проболел до весны. Он выздоровел, но совершенно облысел после болезни. Он никак не объяснял произошедшего, и только иногда посылал витиеватое проклятие в адрес Каролуса Линнеуса. Это было странно, потому что в этой войне Стокгольм был союзником, хотя и довольно бестолковым, Санкт-Петербурга. И кто-то из шведских ученых даже участвовал в экспедиции Лодьи, хотя Швеция и на своей территории имела прекрасные места для астрономических наблюдений на той же широте.

Итак, к власти пришел наследник императрицы, немец по крови, голштинский принц и тайный лютеранин, под именем Петра III. Благодаря однобокому воспитанию и попустительству императрицы интересы немецкого отечества для него были ближе, нежели интересы российские.

Он на скорую руку принял несколько законов, которые должны были задобрить дворянство и народ – о дворянских вольностях, об отмене Тайной канцелярии, о секвестрировании церковных земель и о прекращении преследований староверов. А затем заключил мир и союз с Фридрихом Великим, пламенным поклонником которого являлся. При этом он безвозмездно возвратил ему Восточную Пруссию, за которую Россия отдала сто сорок тысяч цветущих жизней. Корпусу генерала Чернышева – говорят, тоже бастарда Петра Великого – было приказано присоединиться к войскам пруссаков в действиях против австрийцев. Взамен Фридрих обещал надавить на датчан, претендовавших на голштинские земли.

Благодаря такому обороту дел в России Фрицу удалось быстро отбиться от австрияков и французов. Ну и кого же он должен был благодарить за это кроме собственной прозорливости и удачи?

Пруссия была спасена! После этого главная роль нового российского государя была отыграна. Ибо перспектива русско-прусского союза не обрадовала англичан, которые видели, что у Фридриха нет интересов к Британии, кроме денежных. А у Петра нет интереса к Лондону.

Глава 46. Новый переворот

Новый российский император выразил желание немедленно прикрыть Российскую академию, так как, по его мнению, светоча прусской науки было достаточно, чтобы озарить оба государства. Правда, у него не хватило на это времени за другими заботами. Необходимо было обмундировать русскую армию по прусскому образцу и совершить еще много неотложных дел, включая отмену иконопочитания в православии – как упоминалось, в душе он все эти годы оставался честным лютеранином, – и нападение на Данию, давнюю союзницу России, когда-то захватившую голштинский Шлезвиг.

Лодья, отойдя после болезни, увидал, что люди, коих интересовали его советы, по-видимому, ушли, а оставшиеся, наподобие Ивана Шувалова, как могут, приспособляются к новому правителю, и стал вести уединенный образ жизни в своем новом доме. По словам Гавриила Степановича, его давно занимал Русский Север. И теперь, став затворником, он много работал над изучением причин северного сияния и над программой экспедиций для освоения Северного морского пути в Азию, которые его чрезвычайно интересовали. Его уединение лишь изредка нарушал один из новых молодых его знакомцев, любопытствующий невежда, семеновский капитан Григорий Орлов, сын покойного новгородского губернатора, герой несчастной Цорндорфской битвы, где он был ранен. Как артиллериста-практика, двадцатисемилетнего Орлова занимали физические и химические опыты.

Вскоре он поинтересовался и теми опытами, которые Лодья проводил в юности, но тот откровенно ответил, что пережитые годы убедили его, что металл – золото или хорошая сталь – всегда эффективнее полуметалла, каковой есть, например, мышьяк. И заметил, что благодаря особенностям кончины покойной государыни начало правления Петра III выглядит не очень хорошо.

Орлов спросил ученого, кто же такой нынешний государь, который хоронит все, чему российская армия была преданна последние пять лет? Лодья ответил, что у пруссаков есть сказка о Циннобере, карлике, у которого в голове находился органчик, произносящий то же, что говорит его хозяин, прячущийся за ширмой. Или где-то вдалеке. Остановить карлика можно, сломав органчик. Например, воткнув вилку в механизм.

– Такая подойдет? – спросил Орлов, беря со стола большую острую стальную вилку.

– Вполне, – отвечал Лодья, делая вид, что не замечает, как гвардеец кладет вилку в карман.

Вскорости гвардейский капитан был назначен казначеем Канцелярии главной артиллерии и фортификации, таким образом, совет Лодьи не пропал втуне. Под рукой были оба судьбоносных металла. Помогла Григорию в этом назначении жена нового императора, Екатерина, любовником которой он был. Сам царь Петр III давно выбрал себе в пассии племянницу канцлера Воронцова, Елизавету, которую его обозленная супруга звала за глаза «коровой». Впрочем, положение было серьезнее – жене императора грозил развод.

Но пятеро братьев Орловых, популярных в гвардии, были неплохой поддержкой Екатерине, другой же ее опорой являлся британский посланник Вильямс, в той же мере, хотя и не столь интимно, как некогда французский посол Шетарди – для Елизаветы.

Однажды вместе с Орловым в гости к Лодье явился и его знакомый, которого хозяин дома сразу узнал, несмотря на прошедшие десятилетия.

– По-моему, лет двадцать тому назад мы уже встречались на одной вечеринке. На одной горе… Чем обязан, господин Сен-Жермен? – спросил Гавриил вновь пришедшего, приглашая гостей присесть.

– Вот как, вы друг друга знаете? А мне господин граф Сен-Жермен выразил настойчивое желание с вами познакомиться, – заметил Григорий.

– Графу что-то от меня нужно, не так ли? – ответил Лодья.

Он был осведомлен, что граф еще в 1760 году являлся посредником в секретных переговорах о мире между французским маршалом Бель-Илем и англичанами. Однако министру короля Людовика XV, герцогу Этьену Шуазелю, удалось сорвать эти переговоры и в течение года выторговать у англичан более выгодные условия, и лишь тогда был заключен сепаратный мир. Лодья не забыл слов хозяина Брокена о том, что Сен-Жермен заботится об английских интересах.

– Во-первых, я хочу вам лично выразить восхищение Кунерсдорфом! Безупречная тактика Фридриха, идеальное воспроизведение удара ландскнехтов Йорга фон Фрундсберга под Павией, где, потеряв всего пятьсот человек, они перебили десять тысяч ненавистных швейцарцев и взяли в плен французского короля! Я, как свидетель той победы, говорю вам, что здесь, по всем законам тактики, русская армия должна была уступить. Высоты были бы взяты концентрическим штурмом одна за одной, по закону катящейся массы. Конечно, всегда имеет место случай – шведский король Карл Густав под Лютценом уже победил Валленштейна, и тут какой-то рейтар застрелил его из пистолета! Да еще поинтересовался у умиравшего – кого это он убил? Настоящие случайности редки – Карл Густав своим отношением к некоторым силам сам напросился на безвременную кончину, как впоследствии и отрекшийся от них в гордыне Карл XII… Но вернусь к Кунерсдорфу: вместо того, чтобы потерять волю к сопротивлению, русская армия перемалывает полки Фридриха один за другим… Браво, господин Лодья!

– Фельдмаршал Салтыков, чей дар был распознан, увы, слишком поздно, и генерал Румянцев показали, что они во многих отношениях не уступят Фридриху.

– А тогда как вы объясните «прусское чудо», когда никто не преследовал разбитого короля и дал ему собраться с силами? Я спрашивал короля, но он несет какую-то военную галиматью: об усталости войск противника, о несогласованности действий союзников. И даже пытался впарить мне распространенную им для толпы ересь о «божественной воле», как будто мы с вами не знаем, какие у него боги, кровавый Марс – самый безобидный из них!

– А у вас есть свое объяснение? – заинтересовался Лодья.

– У меня есть. Вы человек не военный. Поэтому, позаботившись о том, чтобы русские генералы и их армия прыгнули выше своей головы во время сражения, вы не озаботились тем, что делать дальше, чтобы добить противника!

– Признаю вашу правоту, за исключением одного – а зачем надо было его добивать? Чтобы получить на голову России бодрых французов заодно с австрийцами, которые полезут в Польшу и в Восточную Пруссию? Вот «второе прусское чудо», спасшее Фридриха от проигрыша, имеет, конечно, авторов конкретных: имя шведское, а душу прусскую, высшей властью облеченную, черную, как сапог. И вину за это «чудо» мне следует принять, что допустил его. Однако давайте перейдем к тому, зачем вы пришли.

– Господин Лодья не станет возражать, что русский правитель должен быть в дружбе с Великобританией, как это было во времена вашего любимого Иоанна Грозного и в эпоху Петра Великого? – спросил Сен-Жермен.

– Я согласен с этим, господин граф. Но во времена этих правителей Англии удалось получить больше, чем России. Особенно в годы последнего правителя. Поэтому я уверен, что подкупом министров и покупкой сырья эти отношения впредь не должны ограничиваться. Британия должна доказать полезность своей дружбы. Английские мушкеты России теперь не нужны. Свои делаем. Цена за дружбу выросла.

– И что же вы хотите?

– У Великобритании теперь есть изрядные куски Нового Света, есть Индия, откуда она вышибла французов. Теперь, кусок за куском, она проглотит эту азиатскую страну – думаю, в сотню лет управится. Российское же могущество Сибирью будет прирастать очень медленно, не одно столетие. Поэтому, я думаю, если необходимое приращение сил России будет идти за счет более благоприятных для хозяйствования южных староотеческих земель, находящихся под властью Варшавы и Стамбула, не должно быть никаких международных афронтов на сей счет. А наоборот, следовало бы ожидать поддержку на море от британского флота.

– Да, я думаю, интересы Лондона весьма далеки от интересов Стамбула и Варшавы! – ответил Сен-Жермен. – Руки российской власти будут совершенно развязаны в этом отношении. Все ли на этом?

– Нет. Я хочу сделать вам еще предсказание. На всякий случай.

– Да? И какое? – насторожился граф.

– В этот раз британцы сожрали очень много. Пускай хорошо думают теперь о своем пищеварении. А ежели, приглядывая одним глазом за Россией, решат, что она забрала слишком большую силу и надо на нее надавить при помощи армии, то весь их свинец сожрет моль. А флот утопит буря. А следствием этого будет то, что колонии потеряют страх и отпадут от короны.

Это высказывание не вызвало улыбки у графа – он воспринял все очень серьезно.

– Думаю, это будет хорошо понято, – отвечал он.

– Ну и отлично.

Гость поспешно откланялся.

В конце июня 1762 года по гвардии внезапно прокатился слух о смерти императорской жены, поднялась смута, а вслед за тем сама Екатерина, вполне живая, появилась перед войском в мундире и решительно повела десять тысяч гвардейцев в Ораниенбаум, где находился Петр III. Император был схвачен и отрекся. На престол взошла императрица Екатерина II.

Участники сего дела были отменно вознаграждены. Генерал-поручик князь Михаил Волконский, племянник Бестужевых и воспитанник старшего брата бывшего канцлера, получил генерал-аншефа, а вскоре стал московским губернатором. Графу Никите Ивановичу Панину, внучатому племяннику светлейшего князя Меншикова, некогда любовнику Елизаветы, дипломатической креатуре того же Бестужева, а теперь воспитателю цесаревича Павла Петровича, вскоре предстояло заменить на канцлерском посту Михаила Воронцова. Чины и земли получили братья Орловы и другие гвардейские офицеры – участники переворота.

Находившийся под арестом на дальней мызе Петр III вскоре погиб при неясных обстоятельствах. Одни говорят, что он подавился вилкой, а иные утверждают, что в расстроенных чувствах слишком сильно затянул узел фуляра у себя на шее. По-видимому, история с вилкой, которую Орлов взял у Лодьи, позволяет считать более достоверной первую версию.

Впрочем, Екатерина не спешила отменять все указы покойного мужа. Вольностей у дворянства отнимать не стала, земли церкви не вернула – церковники раздражили еще богобоязненную Елизавету Петровну, когда отказались брать в монастыри на содержание увечных русских воинов с полей Семилетней войны. Войска из Пруссии Екатерина отозвала, но мир с нею сохранился. Это сберегло России жизни, но лишило ее всякой компенсации за понесенные потери.

Из-за выхода России из войны Фридрих поодиночке разбил австрияков и французов и оказался победителем. Семилетняя война была закончена на следующий год. Всего она стоила жизни полутора, а то и двум миллионам человек, от восьмисот тысяч до миллиона с лишком составило гражданское население, в основном австрийские подданные. Потери военные, семьсот тысяч, были равны тем, которые имели место во время Тридцатилетней войны, хотя в ту эпоху численность полевых армий вдвое уступала тем, что сражались в войну нынешнюю, да и пушек в их рядах было на порядок меньше. Поэтому и самые кровопролитные сражения, происходившие более ста лет тому назад, намного уступали сражениям Семилетней войны. Больше половины от всех военных потерь нынче составили солдаты злополучной Австрии, затем следовала Пруссия, Франция и, наконец, Россия. Английские потери в колониальных сражениях были невелики.

Но если мы обратимся к потерям мирного населения, то Тридцатилетняя война намного превосходит своими ужасами даже страшную теперешнюю: тогда погибло шесть миллионов, преимущественно немцев, половина населения Германии, и из них – до двух третей северогерманских жителей, ведь война затянулась на целое поколение и сопровождалась не только ужасными голодом и эпидемиями, но и религиозной резней.

Глава 47. Екатерина

Екатерине Алексеевне, в девичестве Софии Фредерике Августе Анхальт-Цербстской было к тому времени тридцать два года. В начале правления у нее было много забот по награждению участников переворота – чем был даже вызван государственный дефицит в уже невоюющей России – и избавлению от окружения предыдущей императрицы, в чем она тоже преуспела. После наступления общеевропейского мира многие прежние фавориты, такие как Илларион Воронцов или Иван Шувалов, выехали для лечения за границу; гетманство Кирилла Разумовского было упразднено, правда, президент Академии в утешение получил фельдмаршальский чин; генерал-прокурор Никита Трубецкой, продержавшийся на плаву многие царствования и не раз судивший бывших своих покровителей – Долгоруких, Миниха – был удален в отставку; произошли различные административные преобразования. При дворе появились вернувшиеся из ссылки призраки предыдущих царствований, опальные во времена Елизаветы. А несчастный юноша Иоанн Антонович наконец погиб во время загадочного мятежа в Шлиссельбургской крепости: и горизонт престолонаследия в конце концов расчистился.

Теперь на досуге можно было разобраться и с более мелкими сошками. По-видимому, или отдаленность Малого двора от дел Двора императорского не позволили новой царице оценить масштаб Лодьи, или граф Сен-Жермен вместе с переданным от матери из Берлина приветом что-то нашептал на ушко Екатерине, или же ее старый корреспондент, Фридрих Великий постарался дать ей полезный с его точки зрения совет. Во всяком случае, Екатерина Вторая решила избавиться от академика, как от старого мусора, отправив в отставку.

Так она и сказала Григорию Орлову, любуясь шевелением в колыбели их юного сынка, будущего графа Бобринского.

– Прости, государыня! – сказал нынче граф и генерал-аншеф Орлов. – Да знаешь ли ты, о ком говоришь?!

– Король Фридрих Прусский писал мне, что он – один из клевретов старухи Елизаветы, наиболее опасных.

– Да ты даже не знаешь, Катенька, насколько! Я под Цорндорфом еле от кирасиров твоего Фридриха отбился. А Лодья нам такие прицелы для пушек заделал со своими стеклами, что на следующий год под Кунерсдорфом всех этих кирасиров как зайцев перестреляли, не успели они до наших окопов доскакать! Знает, старый прусский котище, кто его еще прищучить может!

– Да ну! Может, он и Фридриха в одиночку бы победил? – с иронией спросила императрица.

– Кто его знает? Может, и сделал бы чего с ним, ежели бы захотел… – всерьез задумался Орлов. – Только знаю, что вы его советам гораздо более обязаны, нежели действиям господина Сен-Жермена.

– Ну-ну. Тогда пора с этим кудесником мне познакомиться поближе. И как только до сей поры не успела?

Вскоре Екатерина Вторая вместе с Григорием Орловым действительно приехала в гости к академику. Он встретил ее со всем почтением, продемонстрировал гостям разные физические и химические опыты. Потом он попросил позволения показать императрице кое-какие оптические приборы.

– А это правда, господин Лодья, что вы открыли атмосферу на Венере? – спросила она, рассматривая разнообразные трубы и зеркала.

– Истинная правда, Ваше Величество.

– И там тоже люди обитают?

– Насчет людей уверенности нет, не скрою. Но могут.

– А верно ли, что, подобно Архимеду, при посредстве таких стекол вы могли бы сжечь с помощью солнечных лучей целый вражеский город?

– Ваше Величество, зачем же сжигать город – в нем же люди живут, да и нужно ли захватывать одни головешки? – отвечал Гавриил Степанович. – Уверяю, Ваше Величество, что гораздо полезнее угроза, о достоверности которой известно. Вот, например, город Кенигсберг, весьма укрепленный, ведь нам совсем без боя сдался. И спрашивается, отчего же они защищаться не захотели? Или британский флот, думаете, почему за всю войну на Балтику носа не показал, хотя прусский король об этом своего дядю, короля английского, неоднократно просил? А ведь могли серьезных бед у наших берегов наделать. Или, полагаете, ваши письма в Лондон повлияли? Да, англичане ведь они такие, очень податливые на жалость и ничем не подкрепленные авансы, не так ли? Ну, вспомнить хотя бы Кромвеля – говорят, он плакал, когда королю голову рубил. Плачет, а рубит.

– Разве… Да вы…

– Просьбы бесполезны. Но врага можно подкупить, если есть чем. Ибо на противников всегда лучше действовать, сочетая угрозы и подкуп, нежели одной жестокостью, Ваше Величество. Вот вы могли бы в недалеком будущем подкупить польские верхи, припугнуть их крестьянскими мятежами и забрать у них староотеческие русские земли, Украину. Это прибавило бы сил России и исполнило бы вековую мечту украинского населения о воссоединении, о котором грезят со времен Хмельницкого.

– Но целостность Польши, гарантированная русским троном… – подняла бровь императрица.

– Вы матерь русского народа, государыня, а не польского. А русский народ уже достаточно окреп для такого дела.

– Я подумаю, – ответила императрица.

– Но, коли уж вы за это возьметесь, Ваше Величество, вам надо быть готовыми к войне с турками, которых на вас будут натравливать французы, не желающие русского преобладания на юге. Однако с Божьей помощью и с пособием Австрийской империи вы их одолеете и прочно поставите свою очаровательную ножку у Черного моря.

– Вы думаете? – улыбнулась Екатерина. – Экий вы Нострадамус, господин Лодья…

– Я знаю воинов, которые есть у Вашего Величества. А Нострадамус, помимо того, не располагал некоторыми орудиями, которые имею я. Взгляните лучше в это стекло, государыня!

Лодья подал императрице нечто вроде толстого цилиндра со стеклами, переднее было матовым, но казалось, что в глубине его клубится какая-то муть.

– Но здесь же…

– А вы вглядитесь. Заслоним свет ширмой, и…

Через полчаса Екатерина вышла наружу бледнее мела.

– …Но это же… Unm? glich! Unm? glich! Невозможно! – повторяла она. – Что скажет Вольтер!

– Но все это правда! А Вольтеру этого увидеть не дано, Ваше Величество! – вышел за нею Лодья. – Вы должны принять это, как часть своего наследия. И еще, уже личное. Я просил бы вас одобрить мой проект экспедиции для исследования полярных широт, которыми мы могли бы достигать Америки. Я считал бы венцом своей жизни осуществление такого исследования.

– Да, да! Я поддержу ваш проект, – поспешно кивнула императрица, словно торопясь покинуть дом академика.

Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что в этот солнечный день императрицу охватил какой-то иррациональный страх.

Глава 48. Яковлев