Венеция. Прекрасный город

Тайный город приобретает вид лабиринта. Эта путаница вызывает беспокойство и даже страх у неосмотрительного путешественника. Она придает элемент интриги самому незамысловатому пешему маршруту. Венеция – город тупиков и кружных улочек, здесь есть кривые calli , неожиданные повороты, низкие арочные проходы и пустые внутренние дворики, над которыми, как туман, висит тишина. Узкие дворы кончаются выходом к воде. Местные жители легко находят дорогу, но чужой может заблудиться. И вдруг во внезапном озарении ты находишь то, что искал, – маленькую церковь, дом, ресторан; они появляются перед тобой неожиданно. Так город преподносит подарок. Потом ты можешь не найти этого места – никогда. Кафка должен был понять Венецию.

Лабиринт – идея древняя. Это составная часть земной магии, которая, по словам специалистов, предназначена для того, чтобы помешать злым духам. Китайцы верили, что демоны способны передвигаться только по прямой. Считалось также, что в центре лабиринта находятся мертвецы. Неудивительно, что лабиринты сохраняют власть над человеческим воображением. Лабиринт из классического мифа – место, где юному и невинному существу грозит опасность и, может быть, смерть. Истинный секрет венецианского лабиринта в том, что ты не можешь увидеть или понять его в целом виде. Находясь в его границах, ты осознаешь его власть. У тебя нет возможности увидеть его должным образом снаружи. Получается, что ты заперт в путанице кривых улочек и каналов, и только так можешь понять самобытность города.

Схема нумерации домов трудна для понимания, в каждом sestiere номера начинаются с единицы и змеятся по улицам. Номера доходят до тысячи без ссылки на улицу или площадь.

Во всяком случае, названия, закрепленные за улицами, оказываются другими, чем названия на картах города. Реальность Венеции не имеет отношения к путеводителям и картам. Самое короткое расстояние между двумя точками здесь никогда не бывает прямой линией. Так паутина Венеции создает тайну.

Город пробуждает знакомые с детства ощущения игры и забавы, чуда и ужаса. Здесь легко поверить, что тебя преследуют. Шаги отдаются эхом в каменном лабиринте. Внезапно открывшаяся улочка или внутренний двор – неожиданность. Возможно, ты краем глаза заметишь тень или силуэт или увидишь кого-то в дверях. Когда бродишь по Венеции, тебя часто охватывает чувство нереальности, ты словно во сне или, вернее, не во сне, а в реальности другого порядка. Иногда жизнь прошедших времен кажется совсем близкой – рукой подать. Близость прошлого ощущается в узких проходах и тесно сдвинутых стенах. Здесь можно почувствовать естественный, камень за камнем, рост города. Можно ощутить историческое движение развернувшегося перед тобой города. В стихотворении Томаса Стернза Элиота есть фраза о том, что у истории «множество хитрых тропинок, коленчатых коридорчиков, тайных выходов»[3]. Это о Венеции.

По отвечавшим эхом calli новости разносились быстро. Венеция была центром новостей, от Востока до Запада и от Запада до Востока. В начале современной эпохи она была главным каналом новостей в мире. Переписка купцов в XIII веке представляет собой значимый источник информации. Тот, кто первым узнавал новости – о важной сделке или о нехватке какого-либо товара, – получал наибольшую прибыль. Важнее всего была скорость. Дорогам полагалось быть в хорошем состоянии, а кораблям – плыть с высокой скоростью. Венеция была одним из первых городов, организовавших в XIV веке compagnia dei corrieri (курьерскую службу). Тем не менее письмо шло из Нюрнберга в Венецию четыре дня.

Новости и предположения лежали в основе половины бизнеса Риальто. Венеция не стала бы центром торговли, если бы не была центром новостей. Они поступали со всех сторон – от конных курьеров, из докладов дипломатов, из писем управляющих. Информация стремительным потоком обрушивалась на рынок. Ставшую известной новость обсуждали. Существовала гостиница «Золотой корабль», где венецианцы могли встретиться, чтобы «еще раз обсудить свои сведения, один с другим… туда же приходили купцы-иностранцы». Самые первые кофейни были открыты в Венеции именно для обмена информацией. Состоящий из людей город сам может рассматриваться как средство получения и использования информации. Венеция – город, превосходящий все другие, несомненно, превосходила их и в этом отношении.

Венецианцы гонялись за свежими новостями и последними сенсациями. Вчерашние новости в расчет не принимались. Записи в дневниках Марино Санудо в начале XVI века часто предварялись фразой «стало известно, что…» Свежие новости венецианцы слушали, «насторожив уши». Сообщения, известные как notizie и avvisi, публично читали вслух тем, кто, чтобы услышать последние новости, платил мелкую монетку, называвшуюся gazzetta. Неудивительно, что такую жажду новостей некоторые считали заразой или смутой. Сэр Генри Уоттон описывает «страсть к новостям» как «подлинную болезнь этого города». Одни новости оказывались важнее других. В письме от 31 марта 1610 года сэр Генри Уоттон пишет из Венеции об «удивительной новости… которая заполонила все кругом». Это была новость об открытии Галилея.

Один из жителей Венеции считается первым журналистом  (если это подходящее слово). Его зовут Пьетро Аретино. Он прибыл в Венецию в 1527 году после изгнания из папского двора в Риме, и следующие двадцать девять лет жизни посвятил публичным выступлениям в Венеции. Он сочинял пьесы, религиозные трактаты, стихотворные подписи к порнографическим рисункам и при этом преуспел в мире еженедельных газет, которые в то время были широко распространены в Венеции.

Один из ранних биографов описывает его как «первого великого авантюриста прессы». Пьетро Аретино преуспевал в искусстве создания собственного имиджа и описывал ежедневные события языком улицы. Он писал пасквили, или листовки, которые распространялись по всему городу, и он придал новый блеск такой разновидности издания, как giudizio (суждение, мнение). Местные новости и срочные известия стали теперь продуктом публичной печати. Аретино писал по заказу. Он превратил новости в товар, действуя как любой другой венецианский купец. Его статьи передавали аромат живущего бурной жизнью города. Аретино расцвел в этом городе, и в благодарность разражался непомерными восхвалениями в адрес своих хозяев. Поэтому его терпели. По правде говоря, Аретино не смог бы существовать нигде больше.

Один из первых журналистов, Гаспаро Гоцци, издавал в разное время L’Osservatore Veneto и La Gazzetta Veneta. Последняя, основанная в 1760 году, выходила дважды в неделю, у ее издателя имелось четыре бюро, где принимали новости, а также оформляли подписку. Там публиковались новостные сообщения, реклама, разговоры, подслушанные на площади Святого Марка, обеденные карты, мольбы «одиноких сердец» и т. п. Здесь была вся жизнь Венеции, от истории привратника, который, изрядно выпив, разбился насмерть, выпав из окна, до обменного курса. Это была одна из многих листовок, газет и еженедельных писем с новостями, рассылавшихся по подписке. Многие из них публиковали сообщения о частных скандалах и ссорах, не отказывая себе в передаче слухов и намеков, перепечатывали частные письма, ставя тем самым в трудное положение некоторых известных венецианцев, заботившихся о своем buona fama (добром имени).

Газеты были чем-то вроде сатир на определенную тему, распространявшихся на улицах, приметой города, одержимого собственной общественной жизнью. Но одного в них не было. Политические дебаты города проходили незамеченными, без комментариев. Правительство Венеции оставалось замаскированным.

Тем не менее Венеция полнилась слухами и интригами. Шпионы заполонили город. Шпионили куртизанки. Шпионили гондольеры. Шпионили государственные инквизиторы. Свои шпионы были у Совета десяти. Существовали шпионы за гильдиями, которые сообщали сведения о каждом ремесленнике или рабочем, нарушившем правила ведения дел. Были политические шпионы, собиравшие сведения для разоблачения какого-либо подкупа в процессе выборов или правления. Одни шпионы шпионили за другими, а за ними, в свою очередь, велись слежка и наблюдение. Строгий надзор осуществлялся в доках, которые были воротами для людей и товаров. Неизменным правилом для иностранцев и других заинтересованных сторон было молчание. Пока ты молчал, ты оставался на свободе.

Рассказывают, что как-то Вивальди шел по площади Святого Марка с дрезденским скрипачом Иоганном Пизенделем. Неожиданно он прервал беседу и попросил своего друга немедленно вернуться с ним домой. За закрытыми дверями Вивальди велел Пизенделю оставаться в доме, пока он не выяснит, какое преступление тот совершил – если совершил – против могущества Венеции. Оказалось, что кто-то принял скрипача за другого человека. Но страх остался. Его порождало само чувство, что за тобой следят.

Один из секретарей Совета десяти был экспертом по расшифровке кодов и шифров. В каждом иностранном посольстве или землячестве имелся один  (или более) постоянно живущий там шпион. Подворья для иностранных купцов, наподобие Фондако деи Тедески для торговцев из Германии, были битком набиты шпионами, венецианские весовщики и маклеры в подобных местах, как было известно, полуофициально работали на государство.

Одна из гранд-дам, Элизабетта Дзено, держала салон, который посещали сенаторы. За ширмой прятались двое слуг, которые ради грядущей выгоды хозяйки салона записывали все, что там говорилось. Узнав о заговоре, венецианцы отстранили сенаторов от любой публичной деятельности. А Элизабетту Дзено сослали в Каподистрию.

Предполагалось, что каждый венецианец на чужой стороне должен был принять на себя роль шпиона, это расценивалось как гражданский долг. Венецианские прелаты, будучи в Риме, как ожидалось, должны были вызнавать секреты папских анклавов. Венецианские купцы, совершавшие поездки в другие страны или другие города, оказывались особенно полезны, ведь они могли использовать в качестве кода язык торговцев. На выдуманном языке рынка турки, к примеру, могли обозначаться как «неходовой товар», а артиллерия как «зеркала».

Шпионство в Венеции было и работой, и развлечением. Жители города всегда наблюдали и до сих пор наблюдают за согражданами. Строения пребывали в таком состоянии, что наблюдение можно было вести сквозь трещины в стенах и щели в полу. Дома власть имущих тоже не были свободны от этого. Однажды трое молодых людей сумели проникнуть через потолок Сената в зал и услышать выступление посла, только что вернувшегося от двора Оттоманской империи. По всему городу действовало множество различных доносчиков-профессионалов и доносчиков-любителей. Для этого существовали побудительные причины: обвинители получали награду, если выяснялось, что их сведения верны, а их имена на благородный венецианский манер оставались в тайне. Венецианцы придумали особую форму разоблачения, известную как denuncia, denontia segreta (секретный донос). И сейчас венецианцы, если считают нужным, доносят друг на друга. В небольшом городе унижение – самое страшное наказание. Иногда правительству достаточно «перечислить и пристыдить» виновных.

Разумеется, разрушая личную привязанность людей друг к другу, городское руководство процветало. При этом обычай разоблачения можно рассматривать как некое противоречивое или искаженное выражение гражданской свободы и гражданской принадлежности. Воплощением его служили bocca di leone (львиная пасть), которые можно было обнаружить в самых разных частях города. Пасть на отвратительной гротескной морде была почтовым ящиком для доносов на любого венецианца. Обвинитель должен был подписать донос, присовокупив подписи двух свидетелей, ручавшихся за его  (или ее) доброе имя; сведения могли относиться к чему угодно – от расточительности до распущенности нравов. Анонимные обвинения должны были сжигать, но если они были связаны с безопасностью государства, их могли принимать к сведению. Львиные пасти были, разумеется, еще одним венецианским изобретением. Это была пасть города, вместительное отверстие для слухов и сплетен, свидетельствующее о том, что здесь царит атмосфера надзора, даже в самых укромных уголках. Имелись пасти, предназначенные для обличения тех, кто мошенничал с налогами или подделывал продукты. Жена могла донести на мужа, сын на отца. Эта же практика распространялась на венецианские владения. В некоторых венецианских загородных домах на материке существовала bocca delle denoncie segrete (пасть для секретных доносов), куда осведомители могли положить донос на кого-либо из работающих в поместье.

Сплетни и скандалы способствовали разжиганию страстей в Венеции. Город представлял собой сеть маленьких кварталов, каждый из которых напоминал деревеньку, но так как эти «деревеньки» располагались на острове, атмосфера слухов сгущалась. Фраза «Вся Венеция узнает» была расхожей. Казанова жаловался, что стал «предметом пересудов в городе». Слухи распространялись необычайно быстро, настолько быстро, что уличные мальчишки знали имя следующего дожа, прежде чем оно было официально объявлено. Здесь все знали, «о чем говорят в городе». Невестка одной из венецианских возлюбленных Байрона, по словам поэта, «рассказала об этом половине Венеции, а слуги… другой половине». Слухи разносились тысячью языков, и, как сказал некий венецианский аристократ, «каждый говорит, что хочет, кому-то ночью приснится сон, и утром он всем его рассказывает». Слухи были испражнениями Венеции. Если хорошо удобрить ими почву, может вырасти что угодно. Уильям Дин Хауэллс в «Жизни в Венеции»  (1866) замечает: «Вообразите убожество сплетни у камина, добавленное к злобной ловкости, уму и проницательности одаренного повесы, и вы получите некоторое представление о венецианском скандале». Венецианские сплетни касались любой мелочи. Такие разговоры иногда называли ciaccole (пересудами), и само слово, кажется, подчеркивало ничтожность предмета обсуждения.

Жертвы, разумеется, бывали очень оскорблены. Множество народных венецианских песен повествует о бедах, причиненных злостными слухами и «лживыми языками». Некоторые из жертв склонялись к тому, чтобы просить Божественного заступничества. К примеру, некий венецианец, чтобы избежать «злобных толков», собирался пожертвовать картину «Мадонна в экстазе», если его жена родит в положенное время. Когда государственный секретарь Пьетро Антонио Гратароль понял, что осмеян в одной из пьес Карло Гоцци, то попытался запретить ее или подвергнуть цензуре, но безуспешно. Тогда он бежал в Падую без разрешения венецианских властей и был в конце концов заочно приговорен к смерти. Но и самое страшное наказание не перевешивало страха перед сплетнями и насмешками. Гратароль не мог вынести злорадных пересудов.

Сплетни принимались как свидетельство в суде. Они не оглашались в зале заседаний и, как правило, считались прерогативой женщин и слуг. Но продавцов фруктов, уличных торговцев и гондольеров тоже вызывали в суд, они давали показания на основании того, что видели или слышали. Свидетельства показывают, что «весь двор был там» или что «если один это сказал, то и все говорят». Самые интимные тайны брака были известны всей общине, которая не отказывалась встать на сторону того или другого из супругов в любом супружеском конфликте. Для соседей в подобных ситуациях было совершенно естественным войти в дом или толпиться в дверях. Венецианская идея «общего блага» обретала здесь наглядность.

Комедии Карло Гольдони дают прекрасное изображение необычной социальной жизни. Люди приходят в дом, оттуда переходят в другой. Двери и окна постоянно открыты. Таверны и лавочки находятся рядом, поэтому разговор, начавшийся в гостиной, без помехи может быть продолжен в гостинице. campo или campiello (уменьшительное от campo) представляют собой одно большое домашнее пространство. Забавно, что в Венеции общественные дела сохранялись в строжайшей тайне, в то время как частные дела практически сразу становились известны публике. В этом смысле сплетни могли в какой-то мере служить компенсацией.

Соседи и домочадцы приходили в суд, чтобы свидетельствовать под присягой. Считалось, что их свидетельства станут общественным достоянием. Поэтому люди следили друг за другом днем и ночью. Они изучали друг друга. Это облегчалось тем, что все знали друг друга в лицо. В опере, как правило, все бинокли были направлены в зрительный зал, а не на сцену. Хотя в каком-то смысле сидящих в зале тоже можно считать участниками спектакля. Венецианцы до сих пор отличаются пристрастием к сплетням. Чужих людей в привычной обстановке непременно замечают и, если нужно, сообщают о них в полицию. Телефонные линии здесь без конца заняты.

Глава 12

Хроники

Венеция была консервативным обществом. Она чтила традиции. Она благоговела перед властью. Город всегда пребывал в поисках своих исторических начал, следовательно, почитал начала. Он преклонялся перед прошлым. Уважение к обычаям касалось всех уровней и всех аспектов венецианской культуры. Обычай выражал унаследованную волю и инстинкт народа. Обычай был воплощением общины. Существовала стереотипная фраза, сопровождавшая принятие установлений: новый закон следует «самым старинным обычаям» города. Других обоснований не требовалось. Это была некая разновидность успокаивания. К тому же считалось, что обычай превыше закона. Опыт в Венеции всегда был важнее теории. В этом городе никогда не случалось революций.

В социальной жизни людей господствовал обычай. Проявить невнимание к костюму при посещении церкви или при приеме гостей означало подвергнуться критике. Среди всех страхов венецианцев самым большим была боязнь публичного бесчестья. Именно поэтому венецианцы часто бывали чрезмерны в публичной щедрости и при этом скромны до нищеты в собственном доме.

Художники Венеции использовали узкий иконографический диапазон. Архитектура города известна традиционализмом. Вид домов, больших и маленьких, оставался неизменным в течение веков. Если дома разрушались, их строили снова на том же месте по тем же принципам и из тех же материалов, остатки старого здания использовались при постройке нового. Основания их всегда можно было использовать заново, окаменевшее дерево не гниет и не горит.

В предписаниях строителям содержится неизменное требование – построить это здание заново в соответствии с его первоначальными размерами, не делая стену выше, чем существовавшая ранее, реконструировать дом там, где он стоял прежде. Возможно, это была боязнь текучести, изменчивости – боязнь воды. Казанова говорил, что аристократы Венеции трепещут при одной мысли о нововведениях. Сама власть это консервативная сила. Венецианский историк XVI века Паоло Парута отмечал, что государства сохраняются благодаря продолжению традиций, на которых были основаны. Изменения пагубны.

Даже в сфере коммерческой деятельности, в чем город был наиболее опытен, существовала явная антипатия к переменам. Часто говорилось, что венецианцы изобрели искусство двойной бухгалтерии, на самом деле эта техника была придумана в Генуе. Генуэзцы первыми стали чеканить золотые монеты, первыми ввели договоры страхования и изготовили первые морские карты, Венеция, как правило, отставала лет на пятьдесят или больше. Она заимствовала у других. Она не создавала ab novo. Она боялась нововведений, не верила им. Только военная интервенция Наполеона положила конец системе, просуществовавшей пять столетий без значительных перемен. До 1797 года Венеция была единственным примером средневекового города-государства. Ведь она была островом.

Венецианцы были помешаны на своей истории. Они составили самый большой корпус хроник в итальянском мире. С XIV века накопилось более тысячи подобных текстов. Дневники Марино Санудо, излагающие в подробностях самые незначительные или скучные события конца XV и начала XVI века, занимают пятьдесят восемь томов in folio. В них рассказывается, в частности, как в возрасте восьми лет он составлял список картин во Дворце дожей. Он, подобно другим хронистам, был захвачен жизнью города – его законами, церемониями, торговлей, обычаями, договорами – и полагал, что все это чрезвычайно важно и интересно. Возможно, это узкий взгляд, но он понятен. Устами Санудо говорит Дух дворца. Он мог истинно быть собой, действуя как медиум Венеции.

За хронистами последовали историки. К середине XV века были написаны тома с такими названиями, как De origine et gestis Venetorum (О происхождении  (начале) и деяниях венецианцев). «Происхождение»  (начало) здесь не менее важно, чем «деяния». Начало служит объяснением деяний. В 1515 году Андреа Навагеро был назначен официальным историком Венеции, на этой должности от него ожидали прославления «неизменности и непобедимой доблести» города. Это и был момент создания мифа о Венеции. Идея государственного историографа сама по себе интересна, она подразумевает, что эта задача не может быть предоставлена свободному исследователю. Что же касается официальных биографов, их искусство состоит как в умении что-либо обнаружить, так и в умении скрыть.

К сожалению, Навагеро не вполне преуспел в осуществлении поставленных перед ним задач и в завещании велел сжечь свои заметки и бумаги. Возможно, он обнаружил слишком многое. За ним последовала череда государственных историографов, которые, как художники XVI века, соединяли на своих сюжетно-тематических картинах сиюминутные подробности с общим прославлением священной истории Венеции. Они всегда видоизменяли миф, приспосабливая его к существующим обстоятельствам. Они описывали и предписывали, искренне убежденные в том, что предоставляют практический путеводитель управления тем, кто придет после них. Все должно было быть объяснено и понято в терминах исторического идеала. Историографы были убеждены, что составить схему истории – значит, открыть ее очевидную судьбу. Ключ – в традиции. В городе, который постоянно волнует вопрос собственного выживания среди моря, сама продолжительность существования считалась достойной прославления.

Почитание обычая и традиции не всегда оказывалось полезным. Нельзя сказать, что именно этим был вызван политический и экономический упадок города, но присущий власти консерватизм и традиционализм ослабляли возможности улучшения и обновления. Аристократы, успокоенные собственными утверждениями относительно своего превосходства, зачастую принимали заведомо гибельные решения. Использование ими в своих интересах Константинополя и разграбление его вместе с союзниками прямо способствовало завоеванию этого города турками 29 мая 1453 года. Венецианской промышленности наносили ущерб ограничительные нормы, введенные правительством. Как говорил в конце XVII века Джозеф Аддисон, венецианцы «цепко держались старинных Законов и Обычаев к большому Вреду для себя, в то время как Торгующий Народ должен был быть готов к новым Переменам и Приемам, поскольку возникают различные Моменты и непредвиденные Случаи». Венецианцы хотели, к примеру, утвердить свою репутацию как производителей роскоши. Они придавали особое значение качеству, для чего, в частности, увеличивали расходы и цены. В растущей мировой экономике это было ошибкой.

Правители Венеции проявляли глубочайшее нежелание иметь дело с какими бы то ни было переменами. Поэтому Арсенал, кораблестроительное предприятие, которое долгое время было примером технической эффективности, в XVII веке стало безнадежно отсталым. Здесь не произошло ни замены оборудования, ни обновления. Может быть, Венеция сомневалась в своей способности меняться и прилагала к этому все усилия, вместо того чтобы просто выживать. В этом ее бессмертное очарование.

Город принимал различный исторический облик, чтобы соответствовать велениям времени. Он восстановил себя как романский город. Во второй четверти XVI века публичные здания строились в романском стиле. Начало положили триумфальные ворота Арсенала, первый пример венецианской монументальности. В 1480 году к барельефам на Дворце дожей добавили каменные щиты и шлемы. Перед лицом угроз, исходящих от двух империй, Карла V Габсбурга и Сулеймана Великолепного, Венеция заявляла себя наследницей империи более великой. Рим был контекстом ее собственной исторической миссии. Считается, что и венецианская Конституция следовала римским оригиналам.

Аристократические фамилии города начали искать предков-римлян, благодаря которым они могли бы с долей вероятности стать наследниками virtus (древней доблести). Семейство Корнато возводило свой клан к роду Корнелиев, а Барбаро – к Агенобарбу. Мантия представителей правящего класса была известна как тога, словно венецианские сенаторы чувствовали бы себя на Форуме в той же мере дома, как на площади Святого Марка. Историки города идентифицировали своих обнаруженных предков как беженцев из Трои, которые, так принято было считать, основали Рим. Все это было фарсом, но бывают времена, когда народ или народ-государство готовы воспринять самые абсурдные и экстравагантные идеи, чтобы укрепить самоидентификацию. В XVI веке венецианцы именовали себя «новые римляне».

Во всяком случае, венецианцы были зачарованы стариной. Всегда и повсюду в Венеции были старинные предметы, выпрошенные, взятые на время или украденные. В публичных местах устанавливали классические скульптуры и трофеи. В городе было множество известных антикваров. Были и пользующиеся дурной славой фальсификаторы, которые без труда могли изготовить любой фрагмент римской статуи или классическую бронзу. В подобном духе правители Венеции любили провозглашать, что некая деятельность – назовем ее образованием – поддерживалась «с самого основания города». Это была обыкновенная неправда, но даже мошенничество выдавало почтение к старине как таковой.

Венецианцы были прежде всего заинтересованы в материальных следах античных культур Греции и Рима, их не интересовали интеллектуальные достижения античности. Греческий для венецианцев был скорее языком торговли, чем языком Платона. Латынь была необходимым lingua franca [4], а не средством откровения. В «Культуре Италии в эпоху Возрождения» Буркхардта есть большой раздел о возрождении античности как средстве нравственного и духовного осознания. Венеция в этом контексте не упоминается. Буркхардт просто хвалит ее как город, где процветает издательское дело, и как центр «вычурности и напыщенности» могильных надписей.

Венецианцы были, разумеется, горды собственной историей. «Я замечаю, – пишет леди Блессингтон в 1820 году, – что венецианские чичероне  (гиды) и гондольеры часто обращаются к прошлому процветанию Венеции, и всегда в тоне, который показывает их знание своей истории и гордость за прошлое великолепие города, чего не ждешь от людей этого класса».

Венеция была и остается городом, основанным на памяти. Это город ностальгии. Она живет воспоминаниями и представлениями о своем прошлом. И приезжих приглашали полюбоваться зданиями и сценами, которые настолько знакомы, будто ты каким-то образом помнишь их.

Поэтому, как можно было ожидать, венецианские архивы – вторые по величине в мире. Только архивы Ватикана превосходили их. Но не существует документов более богатых или более подробных, чем венецианские. Некоторые датированы IX веком. Все записано в надежде, что прежние решения и постановления могут пригодиться. Мерой эффективности государства служит то, что оно сохраняет официальную документацию. В этом смысле Венеция была очень эффективной. Archivio di Stato, один из многих официальных архивов, содержит сто шестьдесят километров папок и документов. Когда немецкий историк Леопольд фон Ранке впервые пришел туда в 1820 году, он был как Кортес на пике Дарьен[5], увидевший океан. Из схватки Ранке с этими бумагами возник первый опыт в том, что затем стало известно как научная история. Эти архивы до сих пор остаются бесконечным ресурсом для историков и социологов, которые находят здесь истории и драмы из венецианской жизни в большем количестве, чем в сценах из commedia dell’ arte.

IV

Торговая республика

Глава 13

Венецианские купцы

Коммерция и промышленность – вот Гений Венецианского государства. Торговля у Венеции в крови. То, что питало город, можно назвать первой капиталистической экономикой, однако эта фраза требует уточнения. Венеция представляет собой первую победу меркантилистского капитализма в Европе, пример ведения коммерции для Амстердама XVII века и Лондона XVIII. На рыночную площадь каждый приходил или покупать, или продавать; художник и священник искали выгоды наравне с купцами. Структура торговли определяла социальную и культурную структуру города. Мода и инновации стали ключевыми понятиями. Трезвый расчет и абстрактные отношения обмена и кредита сформировали совершенно новый тип общества – общество потребления, общество покупателей. Говорят, что дух современной экономики вырос из городского опыта. Париж только тогда стал городом, когда меркаторы, или купцы, поселились близ существовавших университетов и монастырей.

Все действия Венеции, в войне и в мире, определялись интересами коммерции. Она воевала только ради выгоды, не ради славы, и с холодной головой подсчитывала, какую финансовую прибыль можно извлечь из благочестивых порывов крестоносцев, а какую – из грубого разграбления Константинополя. Ее дипломатические договоры составлены в терминах компенсаций и репараций. В частном документе XV века, известном как Morosini Codex (Кодекс Моросини), есть формула описания бедствия: «Много людей погибло и много товаров испорчено». Суть торговли – в постоянно развивающейся экспансии. Однако сама Венеция расти не могла. Поэтому она эксплуатировала заморские территории – от материковой Италии до острова Кипр. На вершине могущества она была третьим по величине городом-государством Европы. При этом самым богатым. Вот почему собственный коммерческий интерес лег в основу национальной идеологии.

Самый ранний пример – соль. Обитатели лагуны торговали ею задолго до прибытия иммигрантов из Венето. Лагуна, где вокруг соленые воды мелководного моря, была идеальным местом для выпаривания соли. Венецианцы отнеслись к этому бизнесу ревностно. Они решили добиться монополии по снабжению солью материка. Венеция завоевала другие центры соляного производства на ближайших территориях. Затем настал черед солеваров по всей Адриатике: их заставили закрыть свои производства, кого-то силой, кого-то подкупом. Вся соль, производившаяся на заморских территориях  (к примеру, в венецианской колонии Кипр), доставлялась в Венецию и хранилась на ее огромных складах, откуда отгружалась покупателям по монопольным ценам. Город эффективно подавил малейшие намеки на конкуренцию. Это был венецианский способ делать бизнес. В подобном же духе Венеция воспользовалась спросом на пряности, возобновившимся в XII столетии, когда Средиземное море вновь открылось для судоходства. Очень скоро она захватила господство в торговле пряностями. В XVI веке, к примеру, из Александрии ввозилось почти шестьсот тонн перца в год. В городе были даже специальные перечные чиновники.

Крупнейшим источником доходов была торговля в дальних пределах; чем больше риска, тем выше прибыль. Подсчитано, что в начале XV века торговый флот города составлял около трех тысяч трехсот судов. Венецианские корабли покидали порт в составе конвоев; каждый год отправлялось семь торговых экспедиций в разные пункты назначения. К примеру, один флот направлялся в Крым, другой – на Кипр и в Египет. Боевые галеры принадлежали городу, их сдавали в аренду тому, кто побеждал на аукционе. Это ярчайший пример проявления коммерческого инстинкта города. Оплата фрахта и даты путешествия оговаривались заблаговременно. Купцы, оставшиеся дома, могли вкладывать деньги в предприятие купцов, отправлявшихся в плавание, за соответствующую долю в ожидаемой прибыли. Так можно было получить немалый барыш. По возвращении больших торговых кораблей причалы в Венеции были завалены коврами, шелками, благовониями, мешками с гвоздикой и корицей. Argosy – так назывались эти корабли; воистину подходящее имя. Это слово происходит от названия порта Рагуза (Дубровник в теперешней Хорватии), в XVI веке – венецианской колонии.

В XIV веке воск и перец, сандаловое дерево и имбирь доставлялись в Европу венецианскими купцами из обеих Индий и Сирии, Тимора и Малабара. Восток не знал рыночных цен на Западе, а Запад понятия не имел о ценах на Востоке. А венецианские купцы знали и те, и другие. Металл и мануфактура отправлялись на Восток, хлопок и специи – в обратном направлении. Венецианцы использовали возможности, которых другие города и страны не видели либо не обращали на них внимания. Венеция – поворотный пункт между тем, что мы называем Средневековьем, и началом Нового времени.

В Венеции были учреждены первые в мире банки. В официальных документах частные банки упоминаются с 1270 года. Также в XIII веке в Венеции был создан первый финансируемый из бюджета национальный кредит, называвшийся monte (буквально – гора, но здесь это слово приобрело иное значение – столбик монет). До XIV века в городе свободно действовали ростовщики, хотя в большинстве других городов их деятельность была запрещена. В XII веке начисление высокого процента называлось старым венецианским обычаем. Прилавки менял, покрытые ковром или тканью, стояли под сенью колокольни на площади Святого Марка. Воистину венецианцы сделали из денег религию. На переводных векселях часто можно было прочитать фразу «Христос да хранит тебя». Государственный (публичный) банк появился в Венеции в 1587 году, а Банк Англии – в 1694-м. Венеция стала крупнейшим рынком золота и серебра в мире.

Венецианский купец – хозяин Венеции. Основатели города были купцами – или были вынуждены торговать, чтобы выжить. Даже дожи участвовали в торговле. То, что старейшее дворянство города было в полном составе вовлечено в коммерцию, являлось любопытной аномалией: отсутствовала иерархия рождения в соответствии с феодальной системой благородства. Вместо этого костяк социальной структуры был полностью сформирован коммерческими спекуляциями. Как писал английский посол в 1612 году, omnes vias pecuniae norunt (они знают все пути денег). Состояния делались не на земельной собственности, а с помощью мастерства в бизнесе. Это отчасти послужило причиной очевидного чувства равенства, которое венецианцы испытывали по отношению друг к другу; во владениях Короля-Деньги все подданные равны. Деньги не знают ни заслуг, ни чести.

На практике это было государство богатых и для богатых. В Венеции не было купеческой гильдии хотя бы по той простой причине, что весь город был огромной гильдией. Это было государство купцов. Фактически, значительную часть коммерции веками контролировало относительно небольшое число семей. У каждой была характерная черта, к примеру, Дандоло были известны храбростью, а Джустиниани – щедростью. Внутрисемейное партнерство, при котором братья или отцы с сыновьями торговали вместе, было известно как fraterna (семейное предприятие); конторские книги многих семей передавались из рук в руки в течение многих поколений как часть семейной обстановки. Домашние счета не отделялись от счетов деловых. Это было одно и то же. Сенат был по своей сути советом директоров, с дожем в роли генерального директора.

Городское правительство было практичным и действенным: умеренным в расходах и бдительным в контроле над ценами. Управление городскими ресурсами велось с большой тщательностью. Венецианцы владели мастерством составления контракта, оно достигало уровня искусства. В городском бюджете не было статьи расходов на постоянную армию: солдаты нанимались по необходимости. Совету десяти было вверено управление Монетным двором. Банкиры держали деньги в помещениях Государственного казначейства.

Правительство могло гарантировать торговлю только поддержанием свободы и безопасности; свободы в виде устранения ограничений и безопасности в виде господства на море. Необычность венецианских властей состояла в их уникальной способности сплавлять политику и экономику в новую форму силы. Это можно назвать государственным капитализмом, или городским капитализмом, или корпоративным правлением. Суть в том, что это работало. С точки зрения администрации, это был эквивалент философского камня. Венецианские купцы могли бы отнести на свой счет высказывание Исайи о Тире: «23:8 Кто определил это Тиру, который раздавал венцы, которого купцы были князья, торговцы – знаменитости земли? 23:18 Но торговля его и прибыль его будут посвящаемы Господу…»[6]

Образ торговца занимает центральное место в понимании Венеции. Говорят даже, что все венецианцы – купцы. Как это возможно? Купец всегда в какой-то степени спекулянт, готовый к приемлемому риску ради будущей выгоды. Он принимает вызов, но отказывается от явной эскапады. Он жаждет власти и видит в соперниках то, с чем надо бороться, если не удалось сразу подавить. Но при этом он осторожен и экономен. Если этот набор качеств парадоксален, то это часть парадокса Венеции. Любовь к коммерции и жажда наживы – неотъемлемая черта ее натуры. Существует много венецианских пословиц о деньгах, к примеру: «Деньги делают деньги, а вши делают вшей»; «Человек без денег – ходячий труп».

Купцы расчетливы. Они экономят свое время и свои слова. Они таинственны и двуличны. Они не видят особой пользы от культуры, за исключением случаев, когда ее можно выгодно продать. Они заинтересованы в отсутствии войны; но, в сущности, судьбы мира им безразличны. В конце концов, удобный случай может вырасти из любой ситуации. Война сама по себе может быть источником огромных прибылей, если правильно взяться за дело. Можно открыть новые рынки и приобрести новые ресурсы. Однако венецианские купцы были более заинтересованы в скорой, чем в долгосрочной прибыли. Они менялись вместе с переменчивой сценой. Поэтому о них и писали, как о лисах в мире львов. Есть венецианская пословица: «Правдой, неправдой, а товар продай».

С XIV по XVIII век Венеция была городом роскоши. Роскошь можно определить как форму эротической демонстрации, как ответ на утонченность чувств. Она предполагает изысканность и делает удовольствия более рафинированными. Кроме того, она подстегивает потребление. Очень многие вещи нам жизненно необходимы, но хотим мы гораздо большего. Желание открывает рот покупателя. Венеция всегда считалась чувственным городом благодаря и ее вездесущим куртизанкам, и сочным краскам ее художников. И живописцы, и проститутки выражали глубинную реальность города, в котором яркая демонстрация и материальная цена священны. Популярные в Венеции праздники тоже можно рассматривать как манифестацию роскоши.

Венеция не обладала природными ресурсами, поэтому полагалась на производство; единственным способом поддерживать превосходство было постоянное создание все более разнообразных и изысканных продуктов. Роскошь выражалась в изобилии пряностей или духов, красок или украшений из золота и горного хрусталя. Венеция торговала всем этим. В ней делали стекло, шелк и мыло. Она производила марципан и воск. Венеция была центром производства шелка, соседний остров Бурано – кружев, а Мурано – стекла и зеркал. Именно в Венеции было изготовлено первое стеклянное окно, на тот момент, без сомнения, предмет роскоши. В 1615 году она стала первым западным городом, торгующим кофе. Вилка – также венецианское изобретение, одно из множества роскошных нововведений за обеденным столом. Венецианские дома в большинстве своем были богато украшены и обставлены. Весь город был большим человеческим ульем, всегда оживленным; он предпочитал дела малые и быстрые. На картинах – купцы, молодые и энергичные, с перьями, бумагами и весами. Каждый погружен в собственный мирок желаний и риска. Лоренцо Лотто закончил «Портрет молодого человека» в 1527 году; по некоторым признакам понятно, что молодой человек после неудачного романа ищет утешения в изучении семейных счетов и перелистывает страницы бухгалтерских записей. Нигде больше приятные стороны бизнеса не показаны столь живо.

Но давайте познакомимся с венецианским купцом поближе. Бросим более пристальный взгляд на его жизнь. Сохранилась рукописная книжка начала XIV века, известная как Zibaldone da Canal. Она составлена неизвестным купцом и заполнена записями из области алгебры и геометрии пополам с тем, что сам владелец назвал множеством изящных и тонких вычислений. Там есть медицинские рецепты в высшей степени практического характера вперемежку с самыми вопиющими суевериями. Купец отмечает, что сыр становится легче, когда высыхает, поэтому его надо тщательно взвешивать после перевозки. Оценивает возможную прибыль от контрабандного провоза золота в Тунис. Высчитывает дальность поездок. Рекомендует путешественнику, впервые вступающему на его корабль, призывать святого Тобиаса. Отмечает, между прочим, что бывает «время угрожать, но не бояться». Самое сердце купца открыто здесь нашим взглядам.

По словам некоего сенатора, в Венеции все на продажу. Сказано это было о политических должностях, о том, что само государство сделалось объектом коммерческих спекуляций, но вполне верно и в более широком смысле. Венеция стала мировым рынком. «Воистину кажется, – писал некий чужестранец в 1494 году, – что целый свет стекся сюда и что человеческие существа все силы свои направляют к торговле». Понятие силы, энергии, высвобождаемой коммерцией, лучше всего выражает венецианский бизнес. В Венеции оказывались вина с Крита и корица из Индии, ковры из Александрии и икра из Каффы, сахар с Кипра и финики из Палестины. Гвоздику и мускатный орех привозили с Молуккских островов через Александрию; камфару с Борнео доставляли в лагуну вместе с жемчугом и сапфирами Цейлона; кашмирские шали лежали рядом с тибетским мускусом, а слоновая кость с Занзибара разгружалась вместе с богатыми тканями из Бенгалии. Венецианские послы заключали торговые договоры с султанами Египта и татарскими ханами, с султаном Алеппо и графом Библосским. Сыновья аристократов проходили обучение на море. Марко Поло тоже был купцом.

Фернан Бродель во «Времени мира»  (1979)охарактеризовал Венецию 1500 года как центр мировой экономики. В 1599 году Льюис Льюкенор упоминал ее как «привычный и основной рынок для всего мира». Томас Кориат в «Черновых заметках»  (1611) называет площадь Святого Марка мировой рыночной площадью. Город доминировал на Адриатике и добивался того, чтобы вся его торговля шла через его собственные порты. Венеция выбила конкурентов с рынка. Это была квинтэссенция торгового города, базар в его предельном развитии.

Первые торговые ярмарки в Европе проводились в Венеции по образцу египетских и сирийских. Ежегодная ярмарка Sensa, существовавшая с XII века, была целиком посвящена предметам роскоши; только у мастеров золотых и серебряных дел, к примеру, там было не менее двадцати четырех лавок. Она проводилась на площади Святого Марка, длилась пятнадцать дней и собирала несколько сот тысяч посетителей. Там были стеклодувы, художники, оружейники и др. – представители практически всех ремесел. Торговля превращалась в карнавал, представление, становилась объектом праздничного ритуала, так же как обряды сбора урожая на селе, имевшие и мирской, и сакральный смысл.

Le superflu, chose tres necessaire (Роскошь необходима, поскольку стимулирует торговлю); эта фраза Вольтера подчеркивает значение торговли предметами роскоши. Обладание предметами роскоши было жизненно важно для высокого общественного статуса. Бытует точка зрения, что именно рост роскоши привел к развитию современного капитализма, и в этом случае Венецию следует назвать пионером капитализма по нескольким направлениям. В эксплуатации сырьевых ресурсов, в одержимости прибылью, в рациональной организации торговли и производства, в размахе операций по всему известному тогда миру она сама по себе была моделью капиталистического предприятия. Городские купцы и лавочники учились расширять ассортимент, создавать новые продукты и профессии, стремиться к упрощению всех форм обмена.

Роскошь – мачеха моды. В городе случались внезапные всеобщие помешательства; великий хронист Венеции Помпео Молменти отметил, что «ни один народ не показывал себя столь ненасытным в отношении моды». Джон Уилер в «Трактате о коммерции»  (1601) пишет: «Весь мир обменивает все на все, бегает и гомонит на базарчиках, рынках и торжищах, и таким образом все вещи включаются в коммерцию». Так и было в Венеции. Здесь же мы видим начало того, что позднее стало требованиями потребителя. Потребитель появился именно в Венеции. Мода была богиней этого подвижного мирка. Согласно наблюдателю XVIII столетия, к Вивальди относились пренебрежительно как к композитору вчерашнего дня, «потому что в Венеции мода – это все; его произведения звучали там слишком долго, а прошлогодняя музыка не приносит денег». Позднее Маргарет Олифант назвала Венецию городом, любящим сенсации. Венецианские дамы всегда одевались в новинки, а на торговой улице Мерчерии была выставлена кукла, одетая по последней парижской моде. Магазин назывался «Парижская кукла». Мода создавала роскошь; роскошь поощряла торговлю; торговля двигала промышленность.

Венеция была построена из золота. Это был золотой город. Желание разбогатеть превращало золото в навязчивую идею. Оно было одновременно и утешением, и сокровищем. Оно было вкладом и защитой. Оно приносило славу. Оно ласкало глаз. Главный герой «Вольпоне»  (1606) Бена Джонсона, венецианец, встает с утра с характерными словами на устах: «Доброе утро новому дню и моему золоту». На венецианском Монетном дворе была установлена статуя Аполлона, держащего золотые слитки. Петрарка в панегирике Венеции перечисляет дикие и отдаленные места, куда путешествуют ее купцы. «Смотри, – пишет он, – что люди делают из жажды золота!» Один дож в начале XV века сказал, что Венеция – Signoria dell’oro (Синьория золота). Венеция была золотым городом, как Иерусалим и Небесный град.

Венецианская живопись тоже славилась золотом. Художники использовали золотые нити, золотую пудру и золотые чешуйки. Дева Мария на «Триптихе Фрари»  (1488) Беллини сидит на троне под золотой мозаикой; она залита золотым светом и кажется исполненной сладкого дыхания вечности. Это свет, что ощущается в самой Венеции. Тот же художник в «Молении о чаше»  (1465–1470) залил золотом фон, на котором изображен Христос. Тинторетто на картине «Воскрешение Лазаря»  (1573) позолотил ветви фигового дерева, так что можно видеть, как свет чуда касается материального мира и преображает его. Золото было священным продуктом: венецианцы верили, что его порождает солнце глубоко в недрах земли.

Самый знаменитый из венецианских домов, без сомнения, Ca’ d’Oro. Его фасад, построенный между 1421-м и 1437 годами, сплошь покрыт рельефами и позолотой и представляет собой сверкающую стену света. На его поверхности крепится двадцать две тысячи семьдесят пять золотых пластин. Под стать ему в городе только Золотой сундук – Фондако деи Тедески и Золотая базилика Святого Марка. Внутри базилики находится Palad’Oro (Золотой алтарь), инкрустированный драгоценными камнями. Слава венецианских мастеров золотых дел была такова, что саму их работу стали называть opus Veneticum (особый вид филигранной техники работы по золоту). Золото использовалось для оформления венецианского стекла и, конечно же, входило в текстуру золотой парчи, которую носил дож. Дож, облаченный в золото, стал эмблемой города и символом его богатства. Прекрасный материал символизировал благородство и моральную силу. Даже исполнители в венецианской опере были одеты в золото.

Менее привлекательный предмет представляет собой земля, на которой венецианцы развивали своеобразный агрикультурный капитализм. В XV веке Венеция приобрела значительную территорию на материке. Столетием позже ее ландшафт был преображен. Часть патрициев отказались от морской торговли и вместо этого сконцентрировались на вложениях в terra firma (твердую землю). Работники обрабатывали поля под присмотром надзирателей. Амбары и винные прессы были обустроены для максимально эффективной работы. Земля была мелиорирована, налажена система ирригации. Венецианцы применяли технологии, которыми пользовались для создания самого города. Этим отмечен конец феодализма, и новые владельцы земель в конечном счете стали известны как capitalisti. В это же время распространились мода на буколическую поэзию и тяга к пасторальным пейзажам. Культура следовала за экономикой.

В XVII веке, когда торговля становилась все более затрудненной и ненадежной, венецианские патриции стали смотреть на землю как на основной источник дохода. Экспортировались рис и кукуруза, выращивалась шелковица. К XVIII веку земледелие оказалось в Венеции единственным выгодным предприятием. Кое-кто оплакивал это бегство от торговли к фермерству. Неправильно оставлять море, зеркало Венеции, чтобы обрабатывать землю. Или так казалось… Однако венецианцы всегда предпочитали выгоду чести. Эксплуатируя terra firma, они остались верны своему первому принципу. Хотя, разумеется, это не могло не иметь последствий. Частичный уход Венеции из мира торговли неизбежно привел к уменьшению ее влияния и потере статуса. Венецианцы стали провинциалами.

Главным рынком города остался рынок Риальто. Это был источник энергии для Венеции. Это было семя, исток. Он напоминает лондонский Сити, средоточие энергии Лондона, но более локален и насыщен. Предположительно, именно здесь ступили на берег первые венецианские поселенцы, и благодаря странной алхимии города здесь же начали торговлю первые купцы. Коммерция будто выросла из-под земли в полном вооружении.

В конце XI века в городских документах появляется запись о том, что патрицианские семьи Градениго и Орио уступили городу свои владения по соседству с Риальто для организации общественного рынка; район уже какое-то время был центром торговли и использовался в основном мясниками, так что дар городской коммуне был признанием этого факта. В XII веке частные дома в окрестностях были перестроены в магазины и склады товаров. Риальто стал настоящим базаром. Его значение было таково, что в 1497 году Совет десяти своим декретом объявил его sacrario (священной территорией). В Пепельную среду и Страстную пятницу к двум главным церквам Риальто двигались герцогские процессии. Более явного одобрения торговля иметь просто не могла. Ее лелеяли всячески.

Риальто рос и рос. Внешние улицы были расчищены и расширены, улучшены каналы, построены доки. В 1280-х к западу от первоначального места рынка сооружен Rialto Nuovo (Новый Риальто), тридцатью годами позже campo di Rialto была расширена. Всеобщим желанием было придать этому коммерческому месту гармонию и даже величие; так, на стене ее главной колоннады поместили огромную карту мира. Здесь были тюрьма и колонна для официальных объявлений. Были склады и правительственные канцелярии для управления торговлей. Патриции встречались и толпились на крытой галерее на мосту Риальто. Когда в 1514 году большая часть этого района была разрушена пожаром, он был отстроен по тому же плану. Неизменный консерватизм венецианцев требовал сохранять старые формы. Риальто, так же естественно, как восточный souk (от арабского слова базар), стал символом торговли.

Главная улица была застроена роскошными магазинами, но нашлось место и для банков, и для страховых контор. Для каждого вида товара существовали отдельные рынки и специализированные палатки, к примеру, для изделий из кожи. Чем дороже товар, тем ближе к сердцу Риальто он продавался; а сердцем Риальто была маленькая церковь Сан-Джакомо ди Риальто. На периферии располагались таверны и бордели, там же отводились места продавцам тряпья и подержанных вещей. Это был остров наживы, крупной и мелкой. Это была маленькая Венеция внутри большой, яркий пример коммерческой жизни.

По соседству уже имелся деревянный мост, соединяющий берега Большого канала; он дважды перестраивался и далее подвергался усовершенствованиям. Первый камень ныне существующего моста заложили в 1588 году, строительство длилось три года. Два ряда магазинов и ларьков выстроились на всю его двадцатисемиметровую длину, но не забыто было и возвышенное значение коммерции. Мост украсили фигуры архангела Гавриила и Девы Марии. Аве, монеты, будьте благословенны.

Топография города определялась центрами торговли. Крупнейшие campi  стали рынками под открытым небом. На Мерчерии – улице, соединяющей площадь Святого Марка и Риальто, было построено двести семьдесят шесть магазинов. Это была, согласно Джону Ивлину, «одна из прекраснейших улиц в мире». Еще были коробейники, уличные торговцы и бродячие ремесленники; распродажи и аукционы проводились на улицах, в портиках и в тени церквей, магазины же становились местами собраний. Это был великий карнавал коммерции.

В Венеции были торговцы всех разновидностей. Имелось не менее сорока торговых гильдий, от аптекарей до ткачей, от трактирщиков до цирюльников. А еще имелись сотни профессий, не образовывавших гильдий, таких как кормилицы, или грузчики, или чистильщики отхожих мест. Практически все население Венеции работало. Это было жизненно необходимо для всех ниже уровня патрициев. Существующие названия городских улиц несут в себе свидетельства забытого мира труда и торговли – улица Кровельщиков, улица Мыловаров, улица Воскобойных Заводов, улица Красильщиков. Улица Мастеров Золотых Дел стала в конце XIX века улицей Зеленщиков. Портные и ювелиры работали вместе, в одном квартале. Якопо Беллини, основатель великой династии Беллини, много рисовал бродячих работников своего города. Он понимал, что эти лавочники и разносчики, в сущности, и есть Венеция.

Значительная часть венецианцев работала в текстильном производстве. Кружевницы слепли от работы. Детей приобщали к ремеслу с пятилетнего возраста. Изысканное искусство, ценимое богатыми матронами Европы, измерялось человеческими страданиями. Другие рабочие превращали необработанную английскую шерсть в готовые вещи. Ткацкие станки города производили дамаст и парчу. Мастера создавали гобелены; прядильщики пряли хлопок. Разумеется, женщины и дети тоже участвовали в производстве. Работа не знает половых различий. В отличие от женщин патрицианского сословия, на передвижения и свободу которых налагались строгие ограничения, женщины более низких слоев были топливом в огне венецианской экономики. Женщины работали печатниками и трубочистами, шили паруса и торговали скобяными изделиями.

Были и женщины-лоточницы. Гаэтано Зампино в опубликованной в 1785 году книге «Голоса Венеции» насчитывает шестьдесят разных видов лоточников. Схожие книги были написаны в Лондоне и Париже, но в Венеции бесконечный звук человеческих голосов имел особые, неповторимые качества. Здесь не было других фоновых шумов, кроме торопливых шагов прохожих и криков гондольеров. Голоса торговца дровами, мастера по починке мебели и человека с дрессированной обезьянкой отдавались эхом среди каменных улиц, радостные и печальные, громкие и задушевные. «Помидоры малосольные, как раз для салата!»; «Дамы, кому лимоны на лимонад!»; «Груши, сочные, на бороду течет!»

В этой атмосфере все поднималось или опускалось до статуса товара. Когда Венеция богатела, ее церкви украшались все обильнее, становясь похожими на покрытые орнаментами и инкрустацией ларчики для драгоценностей благородных дам. Есть предание, что при создании города Всевышнему было обещано «сто храмов из золота и мрамора». Почтение к пышности и блеску здесь имеет давние корни. Поэтому Венеция и была витриной мира. Когда информация стала товаром, Венеция сделалась центром торговли печатными книгами. Оказалось, что знание можно упаковать так же, как груз перца. Альбрехт Дюрер, некоторое время живший в Венеции, выполнил набросок, на котором книги производятся массово, как ковриги хлеба. В результате в Венеции было больше грамотных людей, чем в любом другом городе Италии. Зарождающийся капитализм нашел применение и этому. Надо ли говорить, что выпуск сценических представлений в печатном виде, для чтения, начался именно в Венеции.

Процветала торговля людьми. В XII веке Венеция превзошла в этом остальные города и страны. Венецианцы были отпетыми работорговцами, а рынки Риальто и Сан-Джорджо – средоточием работорговли. Венецианцы весьма ценили этот источник дохода, потому что выгода от каждой продажи здесь достигала тысячи процентов. Они продавали русских и даже греческих христиан сарацинам. Мужчин, женщин и детей, купленных или захваченных в Черноморском регионе, в том числе грузин и армян, отправляли в Венецию, где их перепродавали в Египет, Марокко, на Крит или на Кипр. Молодых женщин и мальчиков продавали в наложники. Дож Пьетро Мочениго в семидесятилетнем возрасте держал в своей свите двух турецких юношей.

Многие рабы попадали в венецианские семьи. Патрицианское семейство не мыслилось без свиты из трех-четырех рабов. Даже венецианские ремесленники владели рабами и использовали их труд в своих мастерских и магазинах. Венецианские монастыри тоже держали рабов для домашних работ. Галеры снабжали командами рабов. Город постоянно нуждался в свежем пополнении: дело в том, что рабский статус не наследовался. Многих рабов хозяева освобождали. К примеру, Марко Поло перед смертью, в 1324 году, освободил одного из своих рабов – Петра Татарина. В 1580 году в столице было три тысячи рабов. Черные гондольеры на изображениях Венеции кисти Карпаччо тоже все рабы.

Священные привилегии Церкви тоже продавались и покупались; продавались даже алтари, алтарные окна и праздничные мессы. В 1180 году на площади Святого Марка появился прилавок для торговли индульгенциями, освобождавшими от ожидания в Чистилище. Можно было купить и реликвии. Подлинное облачение Спасителя оценивалось в десять тысяч дукатов. Остров Крит оказался несколько дешевле. Его Венеция купила за тысячу серебряных марок.

Музыка и живопись, скульптура и опера – все оценивалось с позиций прибыли и убытка. Суть дела предельно ясно изложил самый венецианский по духу художник XVIII века Джамбаттиста Тьеполо, который утверждал, что художник должен «угождать людям благородным и богатым… а не тем, которые не могут купить картину высокой стоимости». Это можно считать моральным императивом не в меньшей степени, чем экономическим. В процессе привлечения богатого клиента художники «обращались к высокому, героическому, совершенному». В Венеции были все основания верить, что обладание деньгами совместимо со стремлением к славе. Можно выдвинуть точку зрения, что сам Ренессанс, вышедший из общественной и культурной жизни итальянских городов, был началом движения западного мира к товаризации: предметы искусства можно было заказать и купить, перевезти из одного места в другое, они не были уникальны, не существовали только в одном каком-то городе или в одном каком-то обществе. В Венеции можно наблюдать подъем культурного материализма, создавшего, в свою очередь, первую космополитическую культуру. Музыка также была частью рынка, где яро торговались Вивальди и Галуппи. Опера имела в Венеции большой успех, потому что с самого начала была прибыльна. Спекулянты делали деньги даже на аренде лож. В этом городе вообще трудно найти такой вид человеческой деятельности, который не был бы изначально коммерческим – или коммерческим по сути.

Венецианские живописцы на своих портретах и на более масштабных полотнах с изображением городских сцен часто демонстрировали различные дорогостоящие материальные блага. Модель изображалась в окружении имущества, а город – в блеске украшений. Картины Беллини запечатлели прекрасный фарфор и пышные ковры, продававшиеся в то время в магазинах Венеции. Эти холсты, в свою очередь, помещались в изысканные золоченые рамы. Не случайно венецианские дома славились изобилием картин. Все говорило о богатстве.

Художники приезжали в лагуну учиться использованию золотой пудры в картинах и украшении рукописей. Здесь же, в Венеции, они могли найти лучшие краски, привезенные с Востока. Венецианские живописцы также были известны мастерством в передаче фактуры бархата и атласа, продающихся в городе. Изображая дожа  (1501), Беллини одел его в дорогой дамаст, только на днях ввезенный из Леванта. Это знак того, что прежде всего искусство рассматривается как товар. Во многих случаях первый план был лишен содержания или, точнее, сущность изображаемого была подчинена требованиям декоративности, дороговизны, выставленной напоказ. Один из атрибутов капитализма: значимость объекта определяется не его сутью, а его рыночной стоимостью. Это один из неизменных признаков венецианской живописи.

Взгляд на искусство как ремесло влияет на культурную историю Венеции. Многие произведения были непосредственно заказаны неким лицом или лицами, так что автор прямо сталкивался с тем, что сейчас назвали бы требованиями заказчика. В XV веке между теорией искусства и практикой торговли прослеживалась неразрывная связь. Существовали руководства, инструктирующие купцов относительно правильности красок и оттенков, причем изложенные в терминах, которые использовали художники. В торговле и искусстве объекты отделяют от окружающего мира; их можно тщательно осмотреть, изучить, оценить. Покупатель ведь тоже оценивает глазами.

Имелась связь и между торговым расчетом и геометрией картин: в XV веке Пьеро делла Франческа написал не только трактат «О перспективе в живописи», но и «Трактат об абаке». Когда венецианский торговец просчитывал объемы и внешний вид товара, он решал ту же задачу, что и венецианский художник. В 1530-х годах в Венеции одновременно жили Себастьяно Серлио и Андреас Везалий. Один написал трактат об архитектуре, другой о человеческом теле. Сходство великолепных иллюстраций обеих книг бросается в глаза.

Картины постоянно продавались и перевозились по торговым путям города на обе стороны Адриатики; искусство в буквальном смысле следовало за коммерцией. Установление торговли между Венецией и Нидерландами, к примеру, знаменовалось взаимовыгодным обменом между школами живописи. Когда торговля соединила Венецию и Германию, их также объединило искусство. У добрых граждан Аугсбурга и Зальцбурга было немало картин венецианской школы, а у венецианских коллекционеров – работ германских и нидерландских мастеров.

Существовал также рынок прикладного искусства – живописных панно для церквей и картин для оформления интерьеров. Для этого рынка ценовые характеристики значили чуть ли не больше, чем эстетические. В XVI веке в Венеции уже работали «дилеры», посредничавшие между художником и клиентом, продавцом и покупателем. Контракты, заключаемые между заказчиком и поставщиком, часто оговаривали количество золота или дорогостоящих красок, которые следовало употребить на каждую картину. В них оговаривались характер и размеры полотна. Устанавливались срок готовности и неустойка за опоздание. Некоторые контракты даже включали статью, где художник гарантировал, что его произведение превзойдет работу другого поименованного автора. Тинторетто из семьи красильщиков имел все навыки купца. Он обычно сбивал цены конкурентам, тем самым обеспечивая себе постоянный приток заказов. Он работал быстро и продавал свою работу дешево. Письма Тициана полны обсуждениями денежных вопросов, финансовыми требованиями, торгом и жалобами. Каналетто, двумя столетиями позже, был мастером работы на экспорт. Тьеполо сосредоточился на исторических и аллегорических полотнах на том резонном основании, что только они дают достаточный уровень дохода.

В Венеции существовала страсть к коллекционированию; все, от римских монет до природных диковин, приобреталось и помещалось в витрину или в шкаф. И в этом смысле город стал рынком. В XVI–XVII веках частное коллекционирование было чисто венецианским явлением. Оно создавало новые формы спроса и методы накопления; оно сделало факт обладания вещью самоценным. Покупатель мог принять позу ценителя. Он называл себя virtuoso (знаток, коллекционер).

Первые известные коллекции – из Венеции, и они берут начало в XIV столетии. Одержимость антиквариатом, а также собиранием диковин, росла и ширилась. Коллекция венецианского патриция Андреа Вендрамина включала скульптуры и медали, урны и геммы, лампы и ракушки, растения и рукописи, костюмы и мумифицированных животных. Целый мир можно было купить и выставить в витрине. Другой венецианский патриций, Федериго Контарини, хотел иметь по одному образчику каждой когда-либо созданной вещи, в чем, конечно, не преуспел. В XVII столетии собирательство стало более специализированным. Имелся рынок антиквариата и рынок пейзажной живописи, был рынок чудес природы, таких как многоголовая гидра, стоимостью в шесть тысяч дукатов, и рынок старинных музыкальных инструментов. Монеты и медали тоже пользовались популярностью. Коллекция Апостоло Зено, к примеру, насчитывала пять тысяч девятьсот медалей. Не следует, однако, забывать о коммерческом инстинкте венецианцев. Медали Зено были финансовым вложением, а не только артефактом. Коллекция могла быть эквивалентом ценных бумаг. Вероятно, это и было причиной длительности и широкого распространения в городе страсти к коллекционированию. Последний великий венецианский коллекционер граф Витторио Чини умер в 1977 году.