Венеция. Прекрасный город

Венецианцы были очарованы идеей регулярных садов, предпочтение отдавалось самым сложным. На их виллах на материке, около Бренты, сады были симметричными, с разнообразными водоемами, фонтанами и скульптурами в гротах и пещерах. В оранжереях росло множество редких привозных растений, а живые изгороди подстригали в форме лодок или животных. Мраморные статуи, изображавшие нимф и богинь в натуральную величину или большего размера, красовались на фоне пасторальных ландшафтов, модных в начале XVI века. Для той поры характерен всеобщий интерес к садоводству, стремление контролировать и совершенствовать мир природы. Под контролем находилось все. Венецианские аристократы наслаждались победой над природой – или скорее своим прирожденным умением манипулировать ею в собственных целях. Кроме прочего, это был основной урок истории республики. Тонко, но осязаемо город демонстрирует неоднозначную область между естественным и искусственным, наводя на мысль о том, что может существовать некая третья данность.

Глава 7

Камни Венеции

Венеция скорее город камня, чем земли или, скажем, листьев. Не делает ли это ее нереальным городом? Освальд Шпенглер в начале XX века полагал, что развитие цивилизации характеризуется переходом от растения к камню. В этом отношении Венеция может считаться самым цивилизованным городом. С XV века, когда деревянный город стали постепенно сносить, Венеция сделалась маленьким царством камня. Ее надежность и стабильность казались еще ощутимее оттого, что ей приходилось взаимодействовать с водой.

В Венеции нет природного камня, его покупали. Или крали. Такое случалось в прошлом плавучего города. Был период, когда после взятия Константинополя каждый корабль, плывущий из этого города в Венецию, должен был взять груз камня. Он использовался в качестве балласта. Но в большинстве случаев камень приходилось покупать. Мрамор Венеции прибывал из Каррары и с острова Парос. С Эуганских холмов привозили трахит, он использовался для мощения calli  и campi. Темный или красноватый камень ввозили из Вероны, в нем были вкрапления гальки и обломков более твердого камня, напоминавшие острова, разделенные проливами. Более легкий камень из Вероны, розовый и серый, может менять тон в зависимости от времени года и освещения. Он необыкновенно подходит городу. Розовый гранит и порфир привозили из Египта. В ход шел и камень от старых церквей и домов на островах лагуны. Камень настолько ценился, что его использовали опять и опять. В непрерывном процессе возрождения основой для новых зданий служили развалины. Плиты с римских могил становились частью стен христианских церквей. Алтарь богу солнца из Аквилеи был использован в баптистерии Святого Марка. Можно сказать, что Венеция была построена на античности. Она приютила прошедшие века.

Встречались и более экзотические камни. Венецианцы любили колористические эффекты агата и малахита, аметиста и сердолика. На фасаде Ca’ d’Oro  (Золотого дома), дворца на Большом канале, использован ультрамарин, изготовленный из порошковой ляпис-лазури, доставленной из Бадахшана. Венецианцы любили цветной, с прожилками камень – зеленый порфир и черный гранит, камень с красноватыми полосами на белом фоне, камень с белыми полосами на оранжевом фоне. В соборе Святого Марка более пятидесяти видов камня.

Но основной камень Венеции добывали в Истрии. Камень из Истрии выносил жару и холод, легко поддавался обработке и, что самое важное, напоминал родственный ему мрамор. Отполированный, он был едва отличим от мрамора. Очередной пример венецианской страсти к «видимости». Этот камень использовался как фундамент для дворцов и церквей. Использовался для скульптуры, для дверных и оконных рам, для колонн и замковых камней, для набережных и щитов гербов.

Еще один важный камень. Известняк. Он возник под действием моря и представляет собой невообразимую смесь миллионов морских существ. Он – сущность моря. Когда Уистен Хью Оден в «Хвале известняку»  (1939) изображал известняковый пейзаж, ему слышался шепот подземных ручьев. Известняк неразрывно связан с жизнью и историей воды. Мрамор тоже известняк, затвердевший и настолько изменившийся, что может лучше противостоять воздействию морского воздуха. Вот почему его чаще всего используют для фасадов церквей и дворцов. Так море, пройдя ряд метаморфоз, стало камнем Венеции. Известняк светится внутренним светом океана. Он блестит. Он сияет. Он мерцает. Город не раз описывали как мраморный лес, вытянувшийся кверху, выросший из окаменевших деревьев, лежащих в его основании. Рёскин посвящает целые страницы книги с точным названием «Камни Венеции»  (1853) описанию листвы и цветов, изваянных из камня, эти украшения настолько тщательно выполнены, что каждый каменный виноградный лист отличен от остальных. Ветки и переплетенные усики, листья и грозди винограда в различных положениях, каждая жилка листа скопирована точно. Это способ не только запечатлеть природу, но и спародировать ее.

Венецию посещают из-за ее камня. Потому что для путешественника это скорее город зданий, а не людей. Жизнь города – это камни. Здесь существует традиция священных камней. В фасады дворцов вделаны византийские каменные кресты. В стенах многих церквей и домов обнаружены композиции из овальных камней и каменные кресты. Над готическими дверными проемами, как правило, размещен каменный тимпан – треугольное поле фронтона с вырезанными на нем ангелами или святыми.

Камень был способом воплотить дух. Здесь есть камни веры и камни текстов – с цитатами из Библии, помещенными на притолоке; есть камни закона, на которых вырезаны правила и указы; есть камни наказания – места публичного суда и казни; есть камни бесславия, отмечающие места предательства и бесчестья, – так, текст на каменной колонне сообщает, что она «была воздвигнута для публичного обозрения, чтобы устрашать некоторых и служить вечным предупреждением всем». Эти символы восходят к очень давним временам, к первобытной вере в камень как изображение бога; вере, существующей в таких различных культурах, как культура Индии и кельтской Европы, Меланезии и Северной и Южной Америк. Эти верования сохранились благодаря особым обстоятельствам плавучего города. Драгоценные камни были в то же время и магическими. Рильке как-то назвал Венецию каменной сказкой.

Венецианские живописцы расточали свое богатство красок и свою фантазию камню. У Карпаччо и Веронезе, Беллини и Тинторетто есть картины с перспективой, открывающей вид на каменоломни, карьеры, залежи камня. Это пейзаж их воображения. Художники с глубоким почтением относились к общественным зданиям Венеции. Их объектами были лестницы и колонны, коридоры и башенки. То же внимание лежит в основе позднейшего детального воспроизведения Каналетто городской архитектуры. Живописное полотно Каналетто «Двор каменотеса»  (около 1730) – раздумье о силе и возможностях камня. У его полотен, как правило, кирпично-красный фон.

У Венеции была тайна. Ее можно представить как город, сложенный из кирпича, и это будет верно. По большей части дома построены из кирпича, искусно облицованного мрамором или оштукатуренного. Это иллюзорность в самом глубоком смысле. Дворцы построены из кирпича. Церкви и жилища – из кирпича. На самом деле это город обожженной глины, изъятой из материковой земли. Но он одет в мрамор и известняк в знак преклонения перед морем, а не перед землей.

Кирпич и камень венецианских зданий иногда сравнивают с плотью и костяком человеческого тела. Свечение известняка уподобляют свечению плоти. Да, камни могут жить и двигаться. Камни Венеции кажутся легкими. Здания насыщены воздухом, готовы подняться с места стоянки и взлететь в небеса. Когда рассказчик в прустовском «Обретенном времени»  (1927), споткнувшись у входа в особняк Германтов в Париже, возвращается к моменту, когда стоял на двух неровных булыжниках баптистерия Святого Марка, это видение наполняет его ошеломляющей радостью, уничтожая время и пространство в созвучном ощущении прошлого и настоящего. Камни Венеции дарят ему радость и безразличие к смерти.

Камни Венеции окружены множеством легенд и суеверий. В некоторых мраморах прожилки принимают удивительные очертания. Мраморные плиты распиливают таким образом, чтобы выявить богатую текстуру материала. На двух плитах из облицовки внутренних стен собора Святого Марка в рисунке прожилок можно увидеть бородатого отшельника с молитвенно сложенными руками. Едва ли в этом здании найдется камень, который не был бы освящен легендой или каким-то слухом. Здесь можно найти скалу, из которой Моисей добыл воду. Здесь есть камни, по которым ходил Христос или на которых запеклась его кровь. У южной стены базилики, обращенной к piazzetta, стоят две группы фигур из порфира. Считается, что это четыре сарацина, которые были обращены в камень при попытке украсть из базилики ее святыню.

В другой части Венеции, на Салидзада дель Пиньятер, на самом верху арки низкого портика находится кирпичное сердце, если его коснутся влюбленные, их страсть будет вечной. Статуи могут сдвигаться с места или исчезать. В ночь Страстной пятницы статуя Иуды с церкви Мадонна дель Орто, как говорят, летит в Иерусалим, ее сопровождают каменные изображения Правосудия и Веры с крыши той же церкви. Статуя купца, которую и сейчас можно увидеть перед одним из домов в Венеции, как рассказывают, в феврале, когда воздух холоднее любого камня, плачет. Добрые и невинные люди, коснувшись рукой груди купца, слышат биение его сердца. Во множестве городских легенд можно заметить один из главных страхов венецианцев – страх оживающего камня. Существуют истории об оживших каменных львах, о колдунах, которые могут обратить камень в живое существо, об одной из колонн Святого Марка, из которой туманными ночами сочится кровь.

Если Венеция превратила природный мир в камень, то, возможно, ее тайным стремлением было желание обратить чудо вспять и снова стать живой и плодоносящей. Камни выражают стремление к смерти, эту тенденцию и эту жажду можно обнаружить в любом городе. Бог создал мир природы, как учили венецианцев, а город создало человечество. После убийства Авеля Каин стал основателем первого города. В городах воплощены проклятие и разрыв связей с природой. Венеция – олицетворение этого.

III

Государственный корабль

Глава 8

Пусть живет в веках!

Молясь на площади Святого Марка, всегда призывали святого покровителя города: «Марко! Марко!» Один из величайших теологов Венеции, Паоло Сарпи, на смертном одре прошептал: Esto perpetua! (Пусть Венеция живет в веках!) Ко времени, когда прозвучало его благословение, в 1623 году, город уже не только по названию был государством, он стал им благодаря своим делам. Абстрактная идея государства возникла в первой половине XVI века, но идея общего блага, безусловно, гораздо более древняя. Именно идея общего блага создала Венецию.

Первое упоминание о commune Venetiarum можно увидеть в начале XII века, когда городские сановники пытались искоренить власть дожа и народа. Начиная с этого момента, мы можем составить график усиления бюрократического государства с его администраторами и дипломатами, правителями и законами. Местные связи приходов и contrade  (кварталов, территориально совпадавших с приходами) с уменьшением числа религиозных церемоний, предназначенных для их прославления, слабели; вместо них возникло понятие единого, объединенного города, выражавшееся в многочисленных общественных работах и менявшееся в результате исполнения государственных указов. Создавалась новая форма городской жизни – более эффективная, но более безличная. Общественный порядок утверждался и контролировался обществом.

Когда-то люди создали этот город, теперь этот город создавал людей. Или, вернее, люди, жившие в Венеции, теперь идентифицировали себя в пределах города. Частное сделалось общественным. Город стал общностью. Некоторые преступления, к примеру, определялись как «противостояние общественной воле», так происходило объединение людей с городом. Самое позднее к XV веку можно отнести формирование Венецианского государства. Оно известно как Синьория, что приблизительно обозначает «владычество», «власть».

Каким образом этот город стал государством и на деле предшественником современного государства? Это запутанный вопрос, он связан со сложными ритуалами выражения самосознания и общественного самоуважения. Государство возникает вместе с хорошо контролируемой системой общественных денежных отношений, поддерживаемых такими механизмами, как кредит и переводной вексель. Несколько самых первых банков в мире открылось в Венеции. Первые ссуды были выданы в этом городе в 1167 году. «Банко дель Джиро» был основан в 1619 году. Государство не может выжить без внутренней стабильности, определяемой законом. Венецианцы всегда гордились сущностью своего правосудия, несмотря на пороки в управлении городом. Но законом, лежащим в основе всех законов, как говорил английский посол в начале XVII века, были государственные интересы. Государство было вечным. Государство было источником нравственности. Оно обладало византийской неумолимостью и престижем.

Однако следовало считаться с практическими проблемами. Государство нуждалось в элите в широком смысле, элите, которая будет осуществлять власть, по видимости, в интересах всех. К концу XIII века правление Венецией перешло в руки аристократии, что было закреплено законом. И, разумеется, надежность Конституции была важна для безопасности торговли. Власть и торговля были неразделимы. Общее управление нуждается в бюрократии для наблюдения за такими вещами, как здравоохранение и общественный порядок.

Бюрократия в Венеции была одним из чудес западного мира. Все должно было фиксироваться, оставлять след на бумаге, об этом свидетельствуют переполненные архивы современной Венеции. В то время, когда другие города или другие народы обладали лишь зачаточной внутренней организацией, Венеция представляла собой образец глубоких административных познаний. В Венеции перепись населения проводилась чаще и была организована толковее, чем в любом ином городе. Якоб Буркхардт в «Культуре Италии в эпоху Возрождения»  (1860) писал, что «Венеция с полным правом может притязать на то, чтобы считаться местом рождения статистической науки». Любой аспект социальной и культурной жизни был подробно регламентирован. Даже продажа фруктов на площади Святого Марка и цветов на ступенях базилики проверялась и контролировалась. Возникновение бюрократии помогло узнать значение и сложности искусства составления отчетов и соглашений, текстов, игравших большую роль в формировании того, что получило название «гражданский гуманизм». Разумеется, в реальной практике искусства управления государством всегда присутствовали в больших дозах оппортунизм и коррупция, релятивизм и прагматизм, они расцветали еще сильнее, потому что их легко было спрятать за внушительными процедурами публичного управления.

Государство нуждалось в критериях послушания своих граждан. Город мог выжить при буйных или враждебно настроенных гражданах – каким-то образом он процветал при них, – но в начале существования венецианское государство нуждалось в критериях внутреннего контроля. Ни один город не преуспел более, чем Венеция, в управлении собственными гражданами. Дож и различные советы в буквальном смысле практиковались в искусстве власти. Любые оскорбительные слова или то, что мы могли бы сейчас назвать «преступные речи», преследовались как преступление contra honorem huius civitatis  (против чести этого государства) – и карались тюремным заключением. Иностранцев, которые пренебрежительно отзывались о Светлейшей, изгоняли. В секретной переписке венецианского дипломата, опубликованной Альфредом де Мюссе в середине XIX века, обнаружена запись: «Выплатить синьору А. сумму в пятьдесят скудо за убийство синьора С., который нелестно отзывался о республике Венеции».

Такому государству должны были служить венецианцы. Оно уверяло, что завещано своим гражданам их прилежными предками, что они должны ценить его выше собственных жизней. Обязанность сохранять его была честью. Ключ к Венеции именно в этом – сохранение. Город с самого начала был чудом сохранения и ощущал необходимость снова и снова обращаться к этой идее. Он находился в угрожаемом положении, в постоянной боевой готовности, как провозглашают эдикты, он нуждался в объединенном и послушном корпусе граждан, готовых поддержать его. В этом причина относительного спокойствия Венеции на протяжении веков, с основания города. Сила исходит от города, сознающего необходимость коллективного выживания.

Но это государство возникает из осознания и прославления власти. Венеция стала мощной, потому что ее непосредственные соседи были слабы; по соседству на материке не было города, способного бросить вызов ее власти. Но, в конце концов, она стала государством-городом, зависящим от своего господства над другими городами. Это всегда было вопросом не природной территории, очерченной реками и горами, но конфедерации отдельных городских объектов. Венеция создала империю городов в Северной Италии, то выигрывая, то проигрывая, то подвергаясь изменениям.

Перед нами предстает образ в высшей степени властного, очень хорошо организованного и исключительно эффективного предприятия. Возможно, это не соответствует современной картине прекрасного и спокойного, если не сказать сонного, города, но это необходимая предпосылка его современного вида. Венеция существует сейчас и всегда будет существовать, потому что когда-то она была такой.

Так Синьория стала объектом мирской религии, ее почитали и поминали буквально в сотнях общинных ритуалов в течение всего года. Большая бюрократия была создана именно для того, чтобы организовывать и проводить эти праздники. Даже во время осады в 1848 году, окруженная австрийскими войсками, Венеция едва ли месяц или даже неделю проводила без праздника или карнавала. Это в крови ее граждан.

Венецианцы органически склонны к зрелищам. Сам город был словно предназначен для тщательно продуманных церемоний, на площади Святого Марка, арене действий, обменивались приветствиями и дарили друг другу подарки. Не допускающий отклонений обычай и соблюдение принятых формальностей гарантировали порядок церемоний. Различные группы несли разного цвета свечи. Плавно двигавшиеся флаги имели собственный код: белый, когда в Венеции царил мир; зеленый, когда наступало перемирие; красный, когда объявляли открытые военные действия.

Процессия дожа читалась, в частности, как венецианская государственная структура в движении. Это было живое воплощение священного и мирского правления. В других городах и других государствах, судя по словам миланского наблюдателя в 1494 году, «в момент, когда проходил князь, все кругом шли беспорядочно, как попало». Но в Венеции «все шли в лучшем, какой только можно себе представить, порядке». Существовали гравюры и живописные изображения всей церемонии, где роль каждого участника ясно определена его позой или костюмом.

В XVI веке Маттео Паган выполнил замечательную серию из восьми гравюр на дереве, детально изобразив участников процессии. Здесь были восемь знаменосцев, за ними следовали несколько судебных чиновников, шесть музыкантов, извлекающих звуки из серебряных труб; здесь были послы иностранных государств, за которыми шли представители дожа. Затем опять музыканты, а вслед за ними – чиновники ниже рангом, наподобие клерков и нотариусов. Процессия делилась на три большие группы, в которых религиозные деятели и государственные власти располагались взвешенно и сбалансированно. Это была процессия не частных людей, а должностных лиц. В середине шел дож, центр был средоточием власти. Расходясь от центра, в процессии в должном порядке двигались представители разных классов и церковной власти. Граждане шли перед дожем по восходящей шкале рангов, аристократы за ним, по нисходящей шкале рангов. Некоторые отмечали, что аристократы явно выглядели благожелательными, много улыбались. Царила атмосфера спокойствия и безмятежности.

Великолепными процессиями отмечались и некоторые события венецианской истории. Эти процессии не всегда носили духоподъемный характер. На празднике Эпифании, 6 января, несколько гребцов, одетых, как старухи, с привязанными к носу морковками, волоча за собой старые чулки, устраивали гонки гондол к мосту Риальто. В Жирный четверг в феврале гильдия слесарей ритуально забивала на площади Святого Марка быка и нескольких свиней. В дальнейшей части церемонии дож и часть сенаторов атаковали с помощью посохов и опрокидывали несколько сколоченных на скорую руку деревянных замков. Церемония воспроизводила победу Венеции над Аквилеей, городом, выходцы из которого основали Венецию. Что это, политика, преобразившаяся в игру, или игра как форма политики?

Были и другие празднества, во время которых дож посещал различные кварталы. Когда он приходил в приход Санта-Мария Формоза, ему вручали шляпу из позолоченной соломки, бутыль вина и несколько хлебов. В завершение церемонии к церкви приносили двенадцать деревянных женских статуй и забрасывали их репой. Говорят, что этот ритуал восходит к случаю, когда двенадцать венецианских девушек были похищены пиратами, а затем спасены молодыми людьми этого прихода. Все это совершенно неправдоподобно. Скорее всего здесь отражен древний период венецианской жизни, когда молодые женщины из богатых семей выходили замуж в один день, и это было частью ритуала плодородия. Что ж, фольклор и празднества иногда принимают неожиданные формы. В Венеции существует обычай называть холодную или надменную женщину «деревянная Мария». Слово «марионетка», возможно, имеет тот же источник.

В Венеции было так много праздников, что иногда на один день их приходилось несколько. Это стало сущностью города. Церкви занимали центральные точки, где происходило взаимопроникновение театра и благочестия. Публичные пространства становились церемониальными осями, частью огромной геометрии священного города. Это было общество зрелищ. Земля и вода соединялись во множестве празднеств. Зрительно и эмоционально различные sestieri  (районы) тоже сливались в одно целое в актах благоговения или празднования, процессии демонстрировали коллективные надежды города, так же как увековечивали в памяти коллективный опыт города. Ритуал обещал целостность и гармонию. Ритуал присутствовал и в формировании понятия времени в городе, где следовали скорее церемониальным законам, чем ежедневному круговороту часов и минут. Ритуал помогал кодифицировать и идентифицировать прошлое. Возможно, существовали и менее возвышенные аспекты этого представления.

Пышные зрелища производили впечатление на иностранцев и послов демонстрацией солидарности и богатства венецианцев. Эти праздники, как и праздники в современной Венеции, помогали приманивать туристов к всегда привлекательным торговым площадкам города. Венецианцы никогда не упускали возможности заработать деньги. Та же практичность стоит за празднованием карнавала и, разумеется, за всеми художественными и кинематографическими Биеннале недавнего времени.

Празднества в большой мере втягивали в игру весь город. Живописные полотна XVI и XVII веков показывают, что окна и балконы домов задрапированы узорчатыми коврами. На множестве украшенных низких платформ на колесах и колесниц располагались основные добродетели или святые покровители города, там демонстрировались образцы декоративной архитектуры, слышались музыка и пение. Здесь были живопись, скульптура и декламация. Здесь были сцены или подмостки для театральных представлений, в которых аллегорически изображались текущие политические события. На празднике «Семпитерни» в 1541 году по Большому каналу плыла на гондолах круглая расписанная красками «Вселенная», внутри которой шел бал-маскарад. Пышные празднества были способом осмыслить жизнь как форму искусства. Это свидетельствовало об очень высокой форме народного сознания, ведь в празднествах участвовали все слои венецианского общества.

Население Венеции размеренно двигалось по священным маршрутам, причем каждый знал свое место в общем мероприятии. К тому же существовала надежда, что popolani (простолюдины) в общем радостном настроении забудут, что свободы, которыми они когда-то обладали, утрачены невозвратно. Зрелище было, разумеется, еще одним способом обеспечить социальный порядок. Тот же миланский наблюдатель в 1494 году сообщает: «Один-единственный человек, показалось мне, руководит всем, и все ему повинуются без малейшего протеста». Только жреческому обществу, наподобие египетского или древне-мексиканского, удавалось достичь подобного порядка. Один из замечательных фактов относительно Венеции состоит в том, что ее религия таким атавистическим образом держала ее народ. Причина этого – в особом совмещении города с благочестием. Сама почва Венеции, чудесным образом спасенная от мировых вод, была священна. Люди Венеции – часть этой почвы.

Правительство Венеции совершенствовало искусство самопрезентации. Оно сделалось упражнением в стиле, развилось в уникальную форму риторики, с помощью которой все действия и решения государства освящались традицией и получали одобрение Божественной власти. На помощь призывали особое Провидение Венеции, так же как идеи славы, решительности и независимости. Гарантировалось также бессмертие Венеции. Наиболее мягко это можно назвать свойством особо подчеркивать идеальность. Но критически это можно охарактеризовать как умышленное пренебрежение реальностью. Это можно также рассматривать как дымку тонких чувств, не гуще идущего с моря тумана, скрывающую алчность и безжалостность, которыми характеризовалась Светлейшая в большинстве ее отношений с внешним миром.

Ни один другой народ не опирался в такой мере на приемы риторики. Венеция была городом спектакля. Поэзия здесь понималась как вид ораторского искусства. В такой культуре, как в Венеции, по сути своей прагматической, все художественное и литературное образование сводилось к тому, чтобы привить вкус к техническому мастерству риторики. Художественная жизнь города в музыке и в живописи была направлена на то, чтобы стать зрелищем, она подчеркивала то, что демонстрировалось, а не то, что созерцалось или постигалось интуитивно. Слушаем ли мы музыку Вивальди или рассматриваем картины Тинторетто, мы ощущаем искусство эффекта, ослепительного виртуозного спектакля, блистательного празднества. Гладкость живописи Тинторетто и мелодичность произведений Вивальди могут быть поняты и как воплощение риторического канона copia  (изобилия). Венецианские учебники риторики рекомендуют местную форму красноречия, опиравшуюся на сдержанность и правильность поведения, а в методах самого государства должно было существовать variazione  (разнообразие), чтобы смягчать крайности и предотвращать преобладание какого бы то ни было стиля. Это было частью сдержанности и осмотрительности Венеции.

В трактате XVIII века «Описание нравов и обычаев Италии», приписываемом Джузеппе Баретти и Сэмюэлю Шарпу, отмечается, что «венецианцы очень ценят свое впечатляющее красноречие и считают, что их адвокаты – единственные законные наследники древнеримских ораторов». Судебный адвокат Леонардо Джустиниани в письме, датированном 1420 годом, утверждает, что «нет разновидности случая, нет вида, нет темы, наконец, нет положения искусства в целом   (риторики), в котором я не был бы знатоком». С самого раннего времени управление Венецией было настояно на риторике.

Вот почему в Венеции наиболее тонко было разработано искусство дипломатии. Послы Венеции не имели себе равных в умении изящно подать себя, соответствующим образом подчеркнуть свою внешность и манеры. Это были элементы sprezzatura (способность создавать эффект, скрывая искусство или умение, которое стоит за ним). Представителям Венеции интуитивно присущи утаивание и двойственная природа.

Венеция была первым городом, постоянно поддерживающим дипломатическое присутствие за пределами Италии – в 1478 году было создано посольство при французском дворе. Светлейшая провозглашала своей главной целью поддерживать мир со всеми, ведь только при этих обстоятельствах торговля действительно процветала. Война годилась для торговли оружием, но не для транспорта с пряностями и другими товарами, которые везли по морю и по суше. Когда в 1340 году Эдуард III Английский пожелал, чтобы Венеция поручилась, что не станет снабжать деньгами его врагов, дож ответил: «У венецианцев нет обычая вставать между участниками диспута или воюющими сторонами, кроме как ради примирения». Венецианцы были опытны в вежливых отказах. Начиная с XVI века их политика была одной из строго нейтральных, без сближения с теми, кто хотел бы втянуть Венецию в дела других государств или городов. Венецианская система правления основывалась на четко обозначенной модели равнозначности и баланса. Казалось, венецианцы применяют те же принципы во внешней политике. Однако в дни политического упадка эта видимая нейтральность подвергалась критике как прикрытие собственной робости и нерешительности.

Венецианская дипломатия была описана как occhiuta (глазастая) – то есть благоразумная, осторожная, многословная, примирительная и практичная. Она была замаскирована dolce maniera (заимствованный из музыки, и не только, термин, обозначающий мягкость или сладостность). Но, скрываясь за этой маской, венецианские послы прощупывали, не обнаружатся ли какие-либо слабости или пристрастия, они не чурались взяточничества и других форм коррупции, они наблюдали за всем, ища чужие обиды, которые можно было бы использовать. Они были мастерами интриги. Они стравливали одно государство с другим, не испытывая угрызений совести, подстрекали один город против другого, если это служило их целям. Они были бесчестны ради чести Венеции.

Самое известное дипломатическое нововведение венецианцев заключалось в том, что каждый посол, после того как срок его пребывания в должности заканчивался, должен был представлять Сенату доклад. Эти relazioni (доклады) нисколько не были похожи на другие посольские документы. В них дипломат был обязан «сообщать, если он узнал о стране, из которой вернулся, что-то стоящее, чтобы быть выслушанным и обдуманным рассудительными сенаторами для блага отечества». Обзор включал такие темы, как боевая готовность, экономические условия, здоровье и характер правителя. Следуя принципу «знание это сила», ни одна самая мелкая подробность не оставалась без внимания.

Венеция, в свою очередь, была городом иностранных послов, приехавших добывать информацию. Их приветствовали изысканными церемониями с государственной пышностью. Но это было прежде всего риторикой, а не истинным радушием. Когда сэр Генри Уоттон делал какое-то предложение или заявление дожу, то получал самый туманный ответ, дожу было запрещено законом отвечать сколько-нибудь конкретно, и, по словам Уоттона, он лишь «увязал в общих местах». Так что послам требовались вся имевшаяся у них хитрость и терпение. Уоттон отмечал, что дож и его советники предпочитали медлить и хитрить в государственных делах. Двусмысленность и неясность были основами их поведения. Неплохая политика для мирного времени, но, без сомнения, пагубная в моменты опасности. Возможно, интересно будет узнать, что именно Уоттону принадлежит известная фраза: «Посол это добродетельный человек, посланный за границу, чтобы лгать ради собственной страны». Только атмосфера Венеции могла внушить такую мысль.

Глава 9

Избранный народ

Венеция всегда была городом мифа. Коллективная потребность в поддержке и поиски идентификации привели к созданию образа фантастического города, основанного на идеалистическом представлении венецианцев о себе. В XIII веке в городе существовал замкнутый политический строй, утверждавший единство и незыблемость. В XIV веке венецианцы облачились в мантию избранного народа. В начале XV века Венеция воспринимала себя как новый Рим с собственной материковой империей.

Но подлинный миф о Венеции возник в начале XVI века, в годы, непосредственно следовавшие за борьбой, которую город вел против своих врагов, известных как Камбрейская лига, когда Венеции противостояли европейские армии. Поражение Венеции, за которым последовало отвоевание большинства ее территорий, имело двойственные последствия. Стало понятно, что город уязвим, но при этом непобедим. Из сочетания тревоги с вновь обретенным спокойствием возникла доктрина, провозглашавшая неизменность и гармонию, которыми обладала Светлейшая. Идея агрессивной и победоносной республики сменилась мифом о прославленном мирном городе. Именно в этот период архитектура города приобретает классические черты. План города становится метафорой порядка и великолепия. Город славится главным образом искусством и музыкой. Рёскин полагал, что миф о народе или племени формулируется во время его предельной мощи. Но это не совсем тот случай. Миф о Венеции был внушен заметной слабостью, которую каким-то образом нужно было скрывать от внешнего мира. Даже после того, как Венеция лишилась власти, она представала перед всеми как гордый и сильный город.

Однако можно различить слагаемые этого мифа. Венецианское государство было основано с помощью чуда и управлялось Провидением. Город был защищен от вторжений извне. Он был неизменен. Он, согласно хронике, прожил тысячу лет «без каких бы то ни было изменений». Любой другой город мира часто или время от времени терял свои свободы, но Венеция никогда не оказывалась под гнетом. В 1651 году Джеймс Хауэлл писал в «Обозрении Синьории Венеции»: «Если бы человеческий мозг был в силах предписывать правила создания Общества и правила Перехода Власти в тех же самых формах Правления, что существуют столько, сколько стоит Мир, Венецианская республика была бы самым подходящим образцом на земле для подражания». Венеция представляла идею собственной вечности.

Это предполагало гармоничное совмещение всех видов правления. Оно было одновременно демократическим, с Большим советом, аристократическим, с Сенатом, и монархическим, с дожем. Идея равновесия и стабильности в самом деле обладает первостепенной важностью для лежащего на море города. И Джеймс Хауэлл мог с полным основанием написать, что Венеция «так же сноровиста в управлении людьми, как в управлении лодкой или гондолой». Город стремился стать истинной республикой свободы. В нем не было ни социальных беспорядков, ни междоусобных войн. Политические дебаты здесь проходили в атмосфере изысканности и благоразумия. То есть это был город, преданный идее общего блага. Здесь не было места личным амбициям или чьей-то алчности. А правители других стран стремились к собственному возвеличиванию и руководствовались требованиями насущной необходимости. Папа Александр VI говорил венецианскому послу в Риме в 1502 году: «Вы бессмертны в том смысле, что ваша Signoria (правительство) никогда не умрет. Ее можно сравнить с фениксом, птицей, которая обладает способностью возрождаться». Город обладал самосознанием и был уверен в себе настолько, что превратился в непрерывную аллегорию.

Правители Венеции провозглашались воплощением мудрости и братства. На потолочных панелях Дворца дожей они изображены у ног Спасителя или озаренными светом Святого Духа. Считалось, что между ними нет разногласий, все они объединены во имя республики. Они были преданными и справедливыми в своих действиях, никогда не позволяли личным интересам влиять на свои суждения. Они действительно были анонимными служителями Божественного государственного порядка. Вот почему они традиционно одевались в черное  (символ власти) и появлялись на публике с достойным и горделивым видом. Дож всегда был солидного возраста, своим обликом он подтверждал представление о мудрости и опыте. Это была великая игра. Но она достигала цели, в частности служила для обмана иностранцев.

А что граждане? Филипп де Коммин, посол Фландрии в XV веке, был удивлен, увидев венецианцев, выстроившихся в очередь, чтобы заплатить налоги, в таких количествах, что сборщики налогов не успевали принимать их. Мотивом здесь скорее был страх, чем ревностное исполнение долга. Но и в самом деле город обладал способностью пробудить жар в сердцах своих обитателей. В XIII веке хроникер из Падуи восклицает: «О счастливая коммуна Венеции, счастливый город, где граждане во всех своих проявлениях руководствуются общими интересами, а имя Венеции хранят в сердцах как Божественное!»

Здесь был престол мудрости. Дворец дожей был почти наравне с дворцом Соломона. Здесь было обиталище правосудия. В центральной части фасада Дворца дожей находились два богато украшенных балкона, на которых дож появлялся перед народом. Над одним из них вздымалась аллегорическая статуя Правосудия с мечом в одной руке и весами в другой, над вторым – фигура Венеции.

Здесь был оплот учености и свободы. Город никогда не находился под властью какой-либо империи. Он не признавал владычества ни Запада, ни Востока. Его жители были связаны взаимным договором. В XVII и XVIII веках, когда в этом карнавальном обществе свобода приобрела различные формы в искусстве и театре, и сексе, Венеция стала знаменита во всей Европе. Но в более позднее время свобода базировалась, возможно, на более действенных основаниях.

Город быстро приобретал характерные черты Олимпа. Парадная лестница во Дворце дожей, известная как Лестница гигантов, была увенчана статуями Марса и Нептуна. Венера всегда составляла часть мифа Венеции. Изображения Юпитера и Минервы, Меркурия и Аполлона до сих пор можно увидеть на площади Святого Марка. Великолепные картины, изображающие героев классической мифологии, были созданы в Венеции, а не в Риме, что было бы более естественно. Должно быть, в сердце города можно было разыскать гору Олимп.

К середине XVII века мифическая Венеция сделалась для Англии образцом гармонии и целостности, тем более привлекательным, что страна переживала гражданскую войну и цареубийство. Венеция рассматривалась как образец республиканской добродетели, где аристократы и горожане  (по-английски это выглядело как лорды и джентльмены) совместно осуществляли правление. Она также стала примером подражания для интеллектуалов Просвещения, которые видели в ее деятельности подлинное согласие правителей и управляемых. Она послужила источником вдохновения для создателей американской Конституции.

Для человеческой натуры характерно идеализировать и восхвалять, так же, впрочем, как и несправедливо порицать. Повседневный уклад жизни в Венеции не был ни гармоничным, ни свободным. Правительство зачастую было продажным и некомпетентным. Многие относились к этому городу с презрением, тем большим, чем неистовее были его претензии на величие. В XVII веке Венецию изображали пристанищем убийц и содомитов. Она далеко не была свободной, она представляла собой олигархию. Тиранию. Ее символом была камера пыток и Совет десяти  (Судебный комитет). Подлинной ее эмблемой была темница. В конце XX века некоторые историки-ревизионисты также подчеркивали алчность и тиранию, свойственные правящему классу, власть которому достается по праву рождения.

Демонстрация триумфализма вызывает ненависть и возмущение. Многие ученые считают венецианскую версию собственной истории показной. Подделкой. Венецианцев, которые держались в стороне от остальной Италии, высмеивали, называя скупцами и рыбаками. Такими же непредсказуемыми, как вода, на которой они живут. То есть обманщиками. Город торговцев порицали за непомерную алчность. В XV веке Козимо де Медичи описывал венецианцев как бесстыдных лжецов. Действительно, правители и послы Венеции были известны всей Европе двуличностью, они настолько чтили свое государство, что могли ради него пойти на самые низкие поступки. Во всех этих утверждениях есть доля истины. Впоследствии Дэвид Герберт Лоуренс в начале XX века описывал Венецию как «противный, обманчивый, скользкий город». Многих приезжих не трогает обаяние города, они открыто называют его показушным, обветшалым и нездоровым.

Трудно понять, насколько сами жители или правители Венеции когда-нибудь были настолько доверчивы, чтобы всерьез принять миф о Венеции. Но этот миф никогда не умирал. В начале XVII века Джованни Приули обращался к Венеции, называя ее земным раем. Двести пятьдесят лет спустя Джон Рёскин, один из многих англичан, очарованных Венецией, описывал ее как «истинный рай городов». Он говорил это в то время, когда Венеция утратила свою власть, свою торговлю и свою независимость. Так что миф продолжается. Венеция остается достойным подражания городом.

Венеция уникальна. В этом нет сомнений. В этом причина ее успеха. Расположение города, безусловно, необычно, оно определяет историю Венеции. Подобно тому, как семечко определяет содержащееся в нем будущее дерево. Союз воды и земли позволил городу выйти за пределы обычной практики европейских государств. Городу пришлось изобрести новый образ жизни. Венеция не принадлежала ни одной из стихий, как не подчинялась ни одной внешней власти. Гете считал, что эти особые обстоятельства города в лагуне обусловили то, что «венецианцы вынуждены были развивать новый вид бытия». Венецианская политическая система невероятной сложности и утонченности, предназначенная удерживать в равновесии и гармонизировать деятельность различных местных советов и судопроизводство, не была похожа ни на одну другую в мире. В бесчисленных письмах путешественников преобладает удивление непохожестью Венеции. Леди Мэри Уортли Монтегю писала в середине XVIII века, что это «великолепный город, совершенно иной, чем все другие, какие доводилось видеть, и образ жизни совершенно новый». В 1838 году Джеймс Фенимор Купер отметил, что оказался «в центре совершенно новой культуры». Неизменное очарование Венеции состоит в том, что она всегда нова и всегда удивительна. Ее каким-то образом всегда обновляют восторг и изумление ее посетителей. Габриэле д’Аннунцио в начале XX века спрашивал: «Видели ли вы какое другое место в мире, подобное Венеции, с ее способностью стимулировать в определенные моменты все силы человека и доводить любое его желание до лихорадочного нетерпения?»

Венецианцы в полной мере осознавали собственную уникальность. Они были уверены в собственном отличии от других. Они полагали, что их город как убежище от варваров родился не иначе как из моря, и в полной мере наслаждались особым статусом, который был им дарован. Они верили в свое особое, причем высшее, предназначение. Если в результате это выливалось в некоторое высокомерие по отношению к другим итальянским городам-государствам – что ж, пусть так. Это придавало венецианцам некое самодовольство, которое, впрочем, не имело явных последствий.

Итак, в восприятии приезжих Венеция обладала фантастическими качествами. Это был известный всему миру город, воплощавший красоту. Он казался утонченным, хрупким, хотя в действительности был очень сильным. Он плыл по воде, словно фата-моргана. Петрарка описывал город как явление «иного мира», возможно, имея в виду двойной образ мира. Именно такое впечатление Венеция произвела на Рильке, Вагнера и Пруста. Итало Кальвино в «Невидимых городах»  (1972) описывает среди прочих фантастический город с мраморными лестницами, спускающимися от дворцов к воде, с бесконечными каналами и мостами, с «колоколами, куполами, балконами, террасами, с садами зеленевших среди серых вод лагуны островов». Кублай-хан спрашивает рассказчика, Марко Поло, видел ли тот когда-либо подобный город. Венецианец отвечает: «Я и не представлял, что может быть подобный город». В этом контексте Итало Кальвино признается, что в «Невидимых городах» каждый раз, описывая город, говорит «что-то о Венеции». Венеция в этом смысле воплощение города в чистом виде.

Город постоянно вызывает ассоциации со сновидениями. Генри Джеймс описывает свое пребывание в Венеции как чудесный сон. «Венеция, – пишет он, – словно Венеция из снов, и удивительно, остается Венецией снов больше, чем городом сколько-нибудь существенной реальности». Тем, кто приезжает в город впервые, он кажется странно знакомым, потому что напоминает пейзажи из снов. Пруст говорит: Венеция «была городом, который, я чувствовал, часто снился мне раньше».

Calli настолько запутаны, что кажется, прохожие внезапно исчезают. Обычная для туристов история – после непостижимой прогулки неожиданно оказаться на том же месте, откуда она началась. И это видится сном, который подавляет, который запутывает тебя в лабиринте, сном пугающим и удивительным. Чарлз Диккенс в «Картинах Италии»  (1846) изображает путешествие по Венеции как сновидение: «Я снова спустился в лодку, и сон продолжился». Но к этому сну примешиваются кошмары с намеками на ужас и тьму, за предстающими взору прекрасными картинами скрываются «ужасные подземные каменные мешки». Это нереальный город, потому что у него, судя по всему, нет оснований, как в пейзаже из сновидения.

«Ни один другой город не кажется столь похожим на сон и нереальным»  (Уильям Дин Хауэллс)… «ее пейзаж похож на сон»  (Джордж Гордон Байрон)… «как в сновидении»  (Гуго фон Гофмансталь)… «этот город, как сон»  (Райнер Мария Рильке)… «жизнь венецианца похожа на сон»  (Бенджамин Дизраэли)… «когда находишься в Венеции, словно видишь сон»  (Джон Аддингтон Саймондс)… «похожая на сон, туманная, но великолепная»  (Джон Рёскин)… «город моих снов»  (Жорж Санд)… «прекрасный сон наяву»  (Фрэнсис Троллоп)… «мы все время ходили, как в полусне»  (Марк Твен). Возможно, здесь важно, что все эти характеристики датируются XIX и началом XX века. Они часть культуры, в которой внутренняя жизнь впервые сделалась предметом изучения. Как уже бывало, город, бесконечно податливый, меняющийся, смог удовлетворить культурные ожидания нового периода. Он дышал духом века. Зигмунд Фрейд посетил Венецию несколько раз. Он упоминает город в «Толковании сновидений»  (1900) как место, где ему приснился один из самых тревожных снов. Сон о военном корабле, плывущем по лагуне.

Вряд ли стоит ставить под сомнение, что Венеция до сих пор обладает странной властью над человеческим воображением. Прогуляться по городу – все равно что оказаться в сбывшейся фантазии. Вода провоцирует воспоминания о прошлом, а долговечный старый кирпич и камень и делают их реальными. Присутствие воды пробуждает бессознательные желания и фантазии. В этой книге уже упоминались нежность и тепло материнской утробы…

Венеция всегда была городом роскоши, а роскошь – это вещи, о которых грезишь.

Самый значительный венецианский текст начала современной истории носит название «Гипнэротомахия Полифила»  (1499), или «Любовное борение во сне Полифила». Это малоизвестное анонимное произведение, смысл которого остается неясным, но оно по большей части посвящено промежуточному состоянию между иллюзией и реальностью. Здесь есть сны, сны внутри снов, в которых появляется ряд причудливых архитектурных образов. В этом отношении книга – совершенно венецианская по духу.

Глава 10

Тюрьма

В четвертой песни «Паломничества Чайльд Гарольда», говоря о Венеции, Байрон неточен:

В Венеции на Ponte dei Sospiri[1],Где супротив Дворца стоит тюрьма[2]…

Поэт либо не знал, либо забыл, что в самом Дворце дожей тоже существовала тюрьма. Американского путешественника Джеймса Адамса в 1760 году привела в замешательство и испугала атмосфера города. «Ради Бога, давайте приведем дела в порядок, – писал он, – и уедем из этой отвратительной тюрьмы».

Файнс Моррисон писал, что «венецианские женщины сидят дома взаперти, как в тюрьме». Чарлз Диккенс, плывя по каналам Венеции, думал о темницах и представлял сцены ужасной ночи, «каморку, куда в полночь приходил монах исповедовать политического преступника; скамью, на которой его душили; зловещий склеп, в котором его завязывали в мешок…» В XIX веке Венеция наводила ужас. Самая известная авантюра любимого сына Венеции, Джакомо Казановы, – побег из городской тюрьмы, в которую он был посажен. От запаха помоев, выливаемых в каналы, и запаха трюмной воды в самом городе часто воняло тюрьмой.

В Венеции находятся несколько самых известных тюрем мира. Мост вздохов, названный так из-за рыданий тех, кого должны были заключить в тюрьму, – самый живописный из всех символов наказания. Название он получил в XIX веке в большой мере благодаря Байрону. В конце XVIII века Уильям Бекфорд, плывя в гондоле под этим мостом, вспоминал Пиранези, художника, родившегося в республике Венеции, бессмертную славу которому принесли вызывающие головокружение мрачные изображения порожденных его фантазией тюрем. Несмотря на огромный успех и признание в Риме, Пиранези любил подписываться architetto Veneziano (венецианский архитектор). Из своей гондолы Бекфорд посмотрел вверх, на самую высокую часть тюрьмы и, схватив карандаш, «принялся рисовать бездны и подземные пещеры, обитель страха и пыток, с цепями, механизмами и ужасными орудиями пытки…» Вот образы, которые навеяла ему Светлейшая.

Судебный комитет вызывал в городе ужас и ненависть. Он был создан в 1310 году в результате политического заговора группы патрициев и вскоре стал неотъемлемой частью государственной структуры. В XV–XVI веках он обладал властью, равной власти Сената. Он занимался предотвращением угроз беспорядков и беззакония в пределах республики, и потому его полномочия были весьма широки. Комитет представлял собой внутренние полицейские силы, небольшие и маневренные. Его члены встречались тайно каждый день. Они носили черные мантии и были известны как черные инквизиторы. Комитет использовал тайных агентов и сеть анонимных осведомителей во всех частях города. Комитет не разрешал свидетельствовать обвиняемому, а его свидетели не могли подвергаться перекрестному допросу. Допросы обвиняемого по большей части проводились в темноте, а из комнаты трех глав Комитета лестница вела в подземную тюрьму и камеры пыток. Вердикты Комитета не допускали обжалования. Приговоры: изгнание или смерть через удушение или утопление – приводились в исполнение без промедления. Это был, по словам Руссо, «кровавый суд, в равной степени ужасный для аристократов и для народа». Несомненно, в высказывании Руссо есть преувеличение, так же как и в других, авторам которых нравится лелеять миф о Венеции как темном и порочном городе, но нет сомнения, что репутация Комитета была одним из важнейших элементов для понимания венецианской политики. Он символизировал тайную жизнь города.

Тюрьмы в полном смысле этого слова представляли собой часть подлинного и метафорического мира венецианцев. Записная книжка купца XIV века содержит список всех тюрем города. Пользовавшиеся печальной славой тюрьмы в Венеции на деле были частью Дворца дожей. Закон гласил, что дож лично должен хранить ключи, в этом крылся намек на то, что тюрьмы поддерживают законность и власть в государстве. Тюрьмы располагались на обоих берегах Рио делла Палья, которая течет позади Дворца; камеры на уровне нижнего этажа были известны как «колодцы», по причине того, что в них часто набиралась вода, а те, что находились на верхнем этаже, назывались «свинцовые» из-за пластин свинца, которыми была покрыта крыша. Некоторые из одиночных темниц имели названия, такие как «Лев» или «Вулкан». Считалось, что зловонные стены вредны для здоровья до такой степени, что лучше быть заживо погребенным.

Но, как и в большинстве аспектов венецианской жизни, здесь было много фантазии и мифотворчества. Предполагаемые ужасы венецианских тюрем могли быть связаны с их близостью к воде, могли истолковываться как часть мира, кроющегося за ритуалом и маскарадом. То же самое можно отнести к любому аспекту венецианской жизни. Какие страшные пытки и пороки могли скрываться в прекрасном городе?

Что спрятано? Ответ может быть – ничего. Когда французские войска вторглись в Венецию и в 1797 году победили ее, в «колодцах» нашли всего одного заключенного. Он пробыл в заточении шестнадцать лет. Выйдя на площадь Святого Марка при ярком солнечном свете, несчастный тут же ослеп и вскоре умер.

Казанова, сидевший в «свинцовых», через решетки своей камеры увидел крыс устрашающего размера, беспечно разгуливающих по чердаку. Когда он спросил тюремщика о мерзавцах, которые сидят по соседству с ним, тот ответил, что, напротив, это уважаемые люди, которые по причинам, известным только властям, «должны были быть изолированы от общества». Это только подчеркнуло для него «ужасный деспотизм», объектом которого стал и он сам. Казанова бежал, проделав лаз на крышу подобием штыка, который изготовил из куска металла. Его рассказ о заключении в тюрьму и побеге – одна из главных историй всей Венеции.

Принято считать, что Казанова умер в Богемии 4 июня 1798 года, однако существует неофициальная история, согласно которой он тайно вернулся в Венецию после Французской революции и жил там инкогнито. Говорят к тому же, что он совершал некие некромантические ритуалы, чтобы гарантировать себе бессмертие. Некоторые полагают, что он продолжает жить в своем нетленном теле, другие считают, что он возрождается в каждом венецианском младенце. На самом деле, он Genius loci (Дух, или Гений места). И он никуда не исчезал.

Образ тюрьмы часто используется, чтобы вызвать в воображении настроение Венеции, ее фон. Как евреи в своем гетто, граждане города в некотором смысле тоже заключенные, они окружены водой, как если бы были узниками Алькатраса  (тюрьмы на острове в заливе Сан-Франциско). Никто из граждан Венеции не мог покинуть ее без официального разрешения. Вот почему в городе было относительно мало преступлений, ведь там, где все следят за всеми, негде спрятаться.

Путь на материк легко перекрыть. Венецианцы вдобавок находились под пристальным полицейским присмотром. В XIV веке здесь на одного полицейского приходилось двести пятьдесят граждан, при том, что законы были ужесточены Советом десяти и signori di notte (ночными блюстителями порядка). Здесь были также начальники стражи и sbirri  (полицейские ищейки). Рассказывали, что sbirri поступали с преступниками следующим образом: набрасывали на них свои плащи и затем, закутав, вели в тюрьму. Молчание и тайна как нельзя лучше соответствовали распространенному образу города. Они согласовывались с принудительно введенными законами и постоянным наблюдением.

В Венеции редко можно  (или можно было) найти уединение. Люди сбивались в толпу. Члены маленьких общин каждого прихода были кровно связаны между собой. Частное пространство было невелико. Личные интересы подчинялись общественным нуждам, человек включался в общину, а частная жизнь не считалась важной. Все это может вызывать сильнейшее чувство клаустрофобии. Люди не могут убежать друг от друга, не говоря о том, чтобы уехать с островов, на которых вынуждены оставаться.

Глава 11

Тайны

Тень, которую отбрасывает тюрьма, порождает тайны. Там, где частная жизнь осознается как роскошь, хранение тайн приобретает всеобъемлющий характер. Город масок непременно должен быть и городом тайн. Жители города, несмотря на внешнюю общительность, известны скрытностью. Они не приглашают к себе домой случайных знакомых. На портретах венецианцы, как правило, хранят непроницаемый вид, здесь изображена скорее их должность, а не личность, действительный темперамент или особенности характера остаются тайной. Они непроницаемы. Об одном доже говорили: «Никто не знает, что он любит или ненавидит». Некий публичный лектор из другой части Италии не сумел втянуть своих слушателей, молодых венецианских аристократов, в какую бы то ни было политическую дискуссию. «Когда я их спрашивал, – пишет он, – что люди думают, что говорят и чего ждут от того или иного движения в Италии, все они отвечали в один голос, что ничего об этом не знают». Было это молчание выражением страха или недоверия? Кто же станет дискутировать в городе, откуда человека могут изгнать на основании лишь подозрений? Завоевав в 1797 году Венецию, Наполеон захотел изучить только что завоеванных людей. Его интересовало, в частности, каковы убеждения и предубеждения венецианцев. Местные авторы исследования не смогли просветить Наполеона в этом, поскольку, по их словам, ответы на такие вопросы недопустимы. Ни один другой город так не заставляет молчать своих обитателей. Действительно, бывали времена, когда любая оплошность могла дорого обойтись. Когда два стеклодува, владевшие секретами своего ремесла, бежали в 1745 году в столицы иностранных государств, Сенат распорядился отравить их.

Отмечалось, что на Риальто банкиры и торговцы, как правило, разговаривали приглушенными голосами. Управление городом происходило тайно. Мы можем представить это как таинственность на восточный манер: с тайными встречами, тайными выплатами, тайными аудиенциями, тайными решениями и тайными смертями. Когда новых аристократов знакомили с практикой правления, их клятва верности включала обещание «веры и молчания». Это весьма характерно для Венеции. Одна из аллегорических картин во Дворце дожей – «Молчаливость». На базилике Святого Марка есть странная каменная фигура – старик на костылях, приложивший палец к губам. Говорят, что Венеция была тайной олигархией, она не только хранила свои тайны, но природа ее собственной идентичности тоже была тайной.

Клятва Совета десяти звучала так: Jura, perjura secretum prodere noli (Клянись, давай зарок, храни тайну). В анналах правительства есть страницы, где можно найти слова non scribatur (не записывать). Некоторые венецианские хроники были сожжены. Архивы правительства были засекречены, дож не имел права просматривать их без сопровождения чиновника. Хранителем архива был человек, не умевший ни читать, ни писать. В тексте XVIII века «Китайский шпион» утверждается: «Молчание – символ этого правительства, все кругом тайна, и все покрыто таинственностью. Политическая деятельность скрыта за тяжелой завесой тьмы. В Венеции тех, кто говорит, погребают заживо в свинцовом гробу».

Историк XVII века свидетельствует, что «любые послы могут позавидовать венецианцам в умении превратить все свои действия в секретные с целью заговора. Они обсуждают каждое слово и действие и на их основании делают серьезные предположения и касающиеся государства выводы». Ни один венецианский чиновник не смел разговаривать с иностранным дипломатом под страхом смерти или пожизненного заключения. Оперные ложи были снабжены крохотными «гостиными», дипломатам следовало посещать какой-либо из оперных театров хотя бы для того, чтобы узнавать тайны, которые в противном случае были бы от них скрыты. Парадоксальным образом секретность только способствовала подозрениям и заговорам. Венеция слыла городом заговоров.

В 1511 году на заседании Сената произошла резкая перепалка, которую Совет десяти счел настолько постыдной, что о ней нельзя было упоминать, и от участников этого заседания потребовали клятву хранить тайну. По поводу множества предложений и споров, ставших известными Сенату, участникам заседания тоже приходилось давать обет молчания. Некоторых сановников заключали в тюрьму или отправляли в изгнание, чтобы те не могли ничего рассказать. Тайна была необходима для общего блага. Сенат целый месяц обсуждал, заключать ли в тюрьму некоего венецианского адмирала за некомпетентность и должностное преступление, при этом до адмирала не дошло ни слова из обсуждений до момента ареста. Друзья, страстно выступавшие в защиту адмирала, не предупредили его. Когда в Венецию стали просачиваться слухи о тяжелом военном поражении, Совет десяти отказывался обсуждать этот вопрос и сажал в тюрьму любого, кого подозревали в распространении слухов.

В конце XVIII века произошел казус с «венецианской тайной». Эта тайна преследовала сэра Джошуа Рейнолдса до могилы. Тайна касается теплой текстуры венецианской живописи. Как художники создавали золотистый, сияющий тон? Рейнолдс в поисках разгадки даже соскоблил немного краски с холста Тициана. Некая женщина, Энн Провис, заявила, что знает эту тайну, что она содержится в копии утраченного текста, посвященного методам и практике великих венецианских живописцев. Энн Провис обещала показать текст, но только в обмен на наличные деньги. Разумеется, это было мошенничество. Джеймс Гиллрей создал по этому поводу карикатуру под названием «Возрожденный Тициан, или Семь мудрецов советуются с новым венецианским оракулом».

Венеция была хорошо известна как город тайн, молчания и секретности. Генри Джеймс описывает ее как город «бесконечно странных тайн», а в «Женском портрете»  (1881), действие которого частично происходит в Венеции, ощущается почти нестерпимое напряжение от слов, которые так и не были произнесены. Подобная атмосфера в высшей степени подходила венецианскому духу интриги. Казанова говорил о венецианских соотечественниках: «Их самая известная черта – делать тайну из ничего». В прошлом венецианцы делали тайну из правительства или из любви, теперь они счастливы создавать тайну ради тайны. Для таинственности были созданы гондолы с их маленькими кабинами со ставнями или черными драпировками. Венецианский писатель Джованни Мария Меммо писал в 1563 году, что в домах Венеции «следовало бы иметь потайные двери, через которые можно было бы входить и выходить незамеченным».

Венеция до сих пор не лишена таинственности. В городе идет тайная жизнь, которую не видят тысячи туристов, занявших все публичное пространство. Вот почему здесь так трудно найти хороший ресторан – венецианцы придерживают их для себя.

Водная стихия усиливает чувство одиночества и тайны. Каналы превращают улицы в далекие и незнакомые.

Тайна сопутствует и тревоге, и стыду. Те, кто хранит секреты, могут скрывать и свою истинную натуру. Таинственность ведет к утаиванию и притворству. Считалось, что венецианцы никогда не обсуждают истинных мотивов собственных действий в событиях мирового значения.

Секретность имеет отношение и к власти. От изреченного слова можно отречься. В нем можно усомниться или опровергнуть его. Так что самым мощным остается непроизнесенное.