Помоги проекту - поделись книгой:
Председатель антисемитского форейна портных Лацарус напомнил о событиях, не так давно произошедших в Германии.
– С наступлением маневров германской армии, – сказал он, – выступление народа против евреев всегда возобновляется, так как города остаются без гарнизонов. В городе Штольце толпа рабочих и подмастерьев собралась на рыночной площади с криком:
– Juden, raus!
– Они кинулись на еврейские лавки, которые считают источником своих бедствий… Но, очевидно, по предложению своих еврейских советников правительство Бисмарка специально оставляет в городах воинские команды… Войска дали залп. Площадь покрылась убитыми и ранеными. Среди убитых, господа, было несколько женщин. Вмешательство войска и пролитие христианской крови произвело самое ободряющее действие на евреев. Они начали кидать в толпу из окон чем попало, обливали народ помоями, издевались… В ответ возникали баррикады, взвились красные флаги… Так в Штольце войска императора и евреи сражались против христианского населения…
– Только социализм, – в который раз, не боясь повторений, бросил с места Генрици, – может успешно справиться с еврейской проблемой.
– Но социалистами у нас в России, – заявил я, – ошибочно считают интеллигентов, прошедших курс политических наук в кафе и ресторанах Парижа и Вены и напяливших на себя штаны цивилизованного человека… Нет, социалисты не они, социалисты мы, русские патриоты-антисемиты. Разве мы не горюем о голоде крестьян, о рабочих в сырых подвалах, о бедствиях чиновничьей мелкоты…
Это мое выступление весьма содействовало моему личному сближению с Генрици, и вскоре между нами состоялась плодотворная частная беседа. Хотя, надо признаться, при всем моем глубоком уважении к этому выдающемуся деятелю международного антисемитизма, люди мы разные и никогда б не могли так коротко сойтись, как я сошелся с Виктором Иштоци. Кстати, об Иштоци и о его манифесте у нас и был разговор.
Встретились мы с Генрици случайно и в месте весьма любопытном. Заседания конгресса происходили иногда в первой, иногда во второй половине дня, и свободное время каждый делегат использовал по своему усмотрению. Я уже успел несколько раз посетить королевскую картинную галерею с ее великолепной «Сикстинской Мадонной» Рафаэля… С радостью останавливался я всякий раз также перед картинами Мурильо, Корреджо, Баттони, Рембрандта, Ван Дейка. Несколько раз в картинной галерее я встречал Ивана Шимони, друга Иштоци, большого ценителя искусствa, многосторонне образованного человека и редактора крупнейшей антисемитской газеты Венгрии.
– Когда-нибудь, – шепнул он мне, восторженно глядя на шедевр Тициана «Христос с монетой», – когда-нибудь все это будет принадлежать народу…
Но Генрици я ни разу в картинной галерее не встречал. Встретился я с ним в зале Дрезденского суда на весьма любопытном процессе. Должен сказать, что судебная медицина и психастения (psychasthenia) являются моим давним увлечением, и я был рад, что с доктором Генрици у нас обнаружился общий интерес, который помог нам сблизиться. Сидя в зале суда, доктор Генрици делал какие-тo зарисовки, чертил схему и вел записи своим быстрым мелким почерком. Видно было, что здесь он человек свой. С ним здоровались судебные чиновники, и он подолгу беседовал в перерыве с судебным экспертом, строгим, выхоленным господином, своей важностью напоминающим мне почему-то наших русских провинциальных провизоров.
Процесс был не только любопытен, но, я бы сказал, уникален. Преступник – мальчик двух лет девяти месяцев. Малютка Альфред обвинялся в убийстве ребенка моложе его на одиннадцать месяцев. Еще раньше в нем была замечена страсть мучить маленьких детей. На сей раз он зашел так далеко, что напал на свою жертву на улице, повалил ее и убил куском свинца, проломив череп. Детская курточка этого калибана в миниатюре, забрызганная кровью, фигурировала в качестве вещественного доказательства. Мать призналась, что у него дурные свойства и у нее нет сил с ним управляться, хотя он говорить еще не умеет. Суд признал, что малютка слишком мал, чтобы на него была возложена ответственность. Во время судопроизводства этот малютка внезапно схватил протокол осмотра трупа и швырнул его на землю. Весьма вероятно, что умственное состояние этого юного чудовища отнюдь нездоровое. Нельзя без ужаса подумать о его будущем, так как он носит зародыш болезненной страсти к убийству.
– Безусловно, гипертиреоз, – сказал мне Генрици после судебного заседания, когда мы вышли на улицу, – конечно, не у ребенка, а у кого-то из родителей… Кроме того, отец, пожалуй, до зачатия длительное время страдал половым бессилием. Но случай с научной точки зрения интересный.
– Не хотите ли пройтись пешком, – сказал я, – до Großer Garten не более нескольких верст.
– С удовольствием, – ответил Генрици, – я люблю пешие прогулки, они способствуют обогащению кислородом крови, и такая кровь очищает уставший мозг.
По дороге мы говорили о ничего не значащих пустяках, которые тем не менее крайне важны, ибо сближают малознакомых людей. Я угостил доктора Генрици моими любимыми «Лимонными» папиросами, которых у меня из России было несколько пачек.
– Хорошие русские папиросы, – сказал Генрици, затянувшись и пуская клубы дыма. – У нас в Германии не принято курить папиросы. Мы курим сигары, которые часто производят из дешевых сортов табака. Хорошие сигары стоят очень дорого.
– А здесь турецкий табак, – сказал я, – и они недороги – сто штук шестьдесят копеек… У нас есть папиросы, которые стоят сто штук рубль, но «Лимонные» мне кажутся лучше.
– Курение табака, – сказал, улыбнувшись, Генрици, – это почти единственное, в чем я расхожусь с Дюрингом. Дюринг считал курение делом недостойным.
– Вы сказали «почти», – заметил я, – значит, существуют еще кое-какие моменты, по которым вы с Дюрингом расходитесь.
– Дюринг – величайший из умов, когда-либо живших на земле, – сказал Генрици. – Это в конце концов поймут если не все, то большинство. Однако с его требованием о немедленном упразднении религии при социализме я не согласен. Я считаю, что христианская религия должна быть прежде всего очищена от последних остатков семитского элемента и стать чисто расовой религией арийцев. На конгрессе я несколько неточно, умышленно неточно передал слова Дюринга об очищении религии от семитов… Дюринг стремится очистить жизнь от религии, считая, что христианство слишком и бесповоротно связало себя с семитами… Возможно, в этом есть какая-то правда, но правда и то, что именно христианство спасло арийскую расу от нравственной порчи, и из зачарованного круга христианства ни один арийский народ не мог выйти, не подвергнув себя нравственной гибели и уничтожению… За восемнадцать веков не могла возникнуть ни одна новая религия, не имеющая корни в христианстве… Социализм именно туда уходит своими корнями…
– Доктор Генрици, – сказал я, – мне, к прискорбию, казалось, что между вами и Иштоци существуют какие-то внутренние трения, а это было бы для международного антисемитизма серьезной потерей. Но теперь, когда я слышу вас, мне кажется, что говорит Иштоци… Доктор Генрици, вы оба нужны международному антисемитизму. Ваше сотрудничество – его главная, может быть, сила, поймите это.
Генрици посмотрел на меня и улыбнулся.
– Я люблю славян, – сказал он, – когда они подавлены чужой властью, и терпеть их не могу, когда они свободны, как не могу видеть седла на корове… Не обижайтесь на мои откровенные слова и постарайтесь их понять. Под чужой властью я имею в виду не политическую власть, а идейную. Хотите вы этого или не хотите, но вы будете заимствовать чужие идеи в социализме и антисемитизме, как вы заимствовали чужие идеи государственного и экономического устройства.
– Пусть так, – ответил я, – но вы не можете отрицать, что выступление Иштоци на конгрессе – это поэма… Это великий поэт-антисемит, его ненависть к еврейскому врагу полна личного лиризма… Это именно то, что сближает его с русскими антисемитами и чего не хватает антисемитизму немецкому.
– Именно, именно, – оживленно ответил Генрици, – вы очень точно сказали. – Антисемитизм Иштоци носит характер личной обиды на евреев… Не буду от вас скрывать, первоначально, в молодости, Иштоци имел довольно тесный контакт с евреями, имел с ними дела, но затем задолжал им и, не желая платить, их возненавидел. У меня никогда не было никаких личных дел с евреями и никаких к ним личных претензий. Я возненавидел их как идею.
– Такой кабинетный, научный антисемитизм важен, – сказал я. – Однако он имеет свои отрицательные стороны. Я все-таки считаю, что будущее антисемитизма в сочетании поэзии и науки. И напрасно вы списываете со счетов славянский и мадьярский элемент в практическом антисемитизме… Восточная и южная Европа еще скажут в антисемитизме свое слово и еще выдвинут в будущем новых вождей…
Мы так увлеклись разговором, что не заметили, как вошли на территорию парка и пошли по одной из его замечательных дубовых аллей.
– Давайте присядем, – сказал Генрици. Мы сели на скамейку под большим старым дубом. Видно, мои слова задели Генрици, он задумался, я тоже молчал.
– Возможно, – сказал через несколько минут такого взаимного молчания Генрици, глядя на расстилающийся за дубовой аллеей прекрасный луг в английском стиле, – но даже если вы и правы, то будущий вождь не появится в провинции, а явится из провинции, как неоднократно бывало в прошлом. Народные движения всегда нуждались в таких провинциалах, вспомним Жанну д’Арк… Но во всяком случае, он явится не из среды Иштоци… Обратите внимание на состав форейна венгерских антисемитов: несколько адвокатов, журналистов, мелких помещиков… И все они дворяне, хоть и именуют себя народными антисемитами… Это люди совершенно другого сорта, чем даже наши германские реформеры, где преобладают купцы и ремесленники. А ведь и реформеры не могут быть будущим социалистического антисемитизма… Фабричный рабочий – вот его будущее, – Генрици произнес эгу фразу твердо, как заученную наизусть, – вождь социалистических антисемитов, вождь нашего будущего должен это понимать…
Весной 1924 года молодой, поджарый Гитлер, в шляпе, в светлом плаще, в завязанном тонким узелком галстуке и начищенных полуботинках, стоял на мюнхенской улице рядом с обрюзгшим Людендорфом, в генеральском мундире и прусской каске с шишаком, ожидая со своими молодыми белобрысыми адвокатами приговора «правового» Веймарского государства за попытку совершить социалистический поход на Берлин. Лица на снимке у всех такие, точно они не ждут приговора суда за государственную измену, а рассказывают друг другу похабные анекдоты о евреях…
Впрочем, мы не собираемся здесь давать никаких нравственных характеристик левому социалисту-антисемиту Гитлеру. Нам хватает г-на Дюринга и прочих представителей дрезденского симпозиума. Тех же, кто хочет послушать подобные характеристики, мы отсылаем к немецким современным «правовым» интеллектуалам. Они вам дадут о Гитлере самый нелестный отзыв и охарактеризуют его с самой плохой стороны. Точно так же как белорусский антисионист Бегун нелестно отзывается об антисемитизме, они нелестно охарактеризуют гитлеризм, расскажут вам, каким инородным телом был гитлеризм в немецкой истории и что господствовал он над немецким народом только благодаря гестапо и прочим методам насилия. И потому ныне никаких опасностей возрождения гитлеризма на немецкой земле не существует. Это главная задача «правовых немцев» – доказать, что сегодня Германия – совсем другая страна, чем она была в предгитлеровский и гитлеровский период. Но сама их терминология, да и моральный облик этих «правовых» интеллектуалов, их теплые души, как слегка подогретый вчерашний суп, – все это свидетельствует, что в Германии, по крайней мере в «правовой» Германии, мало что изменилось. Казалось бы, кто помнит сейчас имена деятелей предгитлеровского периода: Шольц, Эркеленц, Фишер, Штреземан, Носке, Гильфердинг, наконец, рейхсканцлер Маркс, не Карл, а его однофамилец Вильгельм? Но заносить их в Красную книгу исчезающего вида рано. В общем немецком политическом круговороте их цель остается неизменной: главное, чтобы не была «антинемецкими» чужаками обижена Германия, любимое дитя. Немецкий нацизм они рассматривают как внутреннее семейное дело. В крайнем случае они дают нацистским баловникам отечественный шлепок мягкой «правовой» рукой по волосатой нацистской заднице, но при этом отечески прикрывают ее от чужого ненемецкого сапога. В 1924 году уже упомянутый Гитлер отделался именно этим шлепком по заднице. В послегитлеровский период стиль этих «правовых» схоластов не изменился.
Вот как описывает этот «правовой» стиль Лион Фейхтвангер в романе «Успех»: такой влиятельный «правовой» немец с «самыми добрыми намерениями гнуснейшие судебные решения топил в море многословного понимания, несправедливые, бесчеловечные приговоры укутывал в вату благожелательной философии… Под звуки маленького оркестра, состоявшего из скрипки, цитры и гармоники, он и эти «судебные ошибки» влил в общее море понятий права… Необходимо соблюдать автономию судей, без них нет твердого права… Иоганна стряхнула наконец охватившее ее оцепенение и с горячностью восстала против речей кроткого человеколюбивого старца, будто слоем песка прикрывавших всякий вопль страданий… Здесь известный риск, на который общество, вступая в определенные договорные отношения, должно идти, – пояснил министр, отечески снисходительно принимая ее волнение и неподобающий резкий тон».
Введя вселенские гитлеровские преступления в рамки правовой внутригерманской юриспруденции, отделив основную массу немецкой нации от гитлеризма, сняв полностью ответственность с детей за преступления отцов, они тем самым расчистили путь для традиционного немецкого национального развития. Мы, читавшие г-на Дюринга и наслушавшись дрезденских речей 1882 года, знаем, каков этот национальный путь. Мы убедились, что гитлеризм имеет на немецкой земле многовековые корни, уходящие в глубь немецкого национального характера и в глубь немецких общественно-государственных отношений. В драматической борьбе молодого капитализма с разлагающимся феодализмом немецкое национальное сознание приняло сторону последнего, что определило гибель немецкой буржуазной Реформации. «С тех пор, – пишет Энгельс в своей работе «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии», – на целых три столетия Германия исчезает из числа стран, самостоятельно и активно действующих в истории». Эти три провинциальных столетия и определили современное немецкое сознание. Весомая каменная грубость суждений немецкого национального мозга, почти ребяческая ясность в изложении всемирных проблем, отсутствие полутеней, способность придавать даже абстрактным иррациональным понятиям материальную телесность – все это можно обнаружить в высоких творениях немецких поэтов, философов, музыкантов. И эти же качества можно обнаружить в политическом бытовом творчестве массового биосоциального немца. Разница только в уровне использования национальной психологии немцем-творцом и массовым немцем.
Немецкую национальную психологию можно обнаружить и в глубинах современного практического социализма во всей его народно-феодальной, основанной на привилегиях сути. А феодальный социализм невозможен без своего орудия труда – антикапиталистического антисемитизма. Как бы ни менялись социальная и этнографическая структура международного антисемитизма, какие бы новые силы в нее ни приходили, ни выдвигались в ней на передний план, немецкий антисемитизм был и останется краеугольным камнем этой структуры, неразрывно связанной в современном мире с феодально-социалистическим направлением. И каждый еврей, умный ли, глупый ли, подлый ли, порядочный ли, талантливый ли, ничтожный ли, по своему желанию или вопреки своему желанию, самим фактом своей жизни всегда противостоял и будет противостоять этому феодальному социализму. Мы подытожим конечные цели феодально-социалистического антисемитизма в нашей заключительной части. Теперь же, когда мы уже ознакомились с экономикой в социалитате, с ее торгово-финансовой системой, с ее моралью и правом, перейдем к ее культуре и периодической печати. Для этого предоставим слово предтече Геббельса, главному идеологу арийской культуры образца 1882 года – Ивану Шимони.
XV
«Евреи сделались неограниченными повелителями, фабрикантами общественного мнения. Евреи раздают хвалу и порицания над живыми и мертвыми, над государями, министрами, чиновниками, учеными, художниками и так далее… Они властвуют даже над семейной жизнью частных людей. Возвышение общественных деятелей, признание и награда их достоинств и заслуг зависит от благоволения еврейских газет, а вследствие этого желающий достигнуть своей цели в какой-нибудь общественной карьере должен стараться заслужить милость еврейской прессы, а из-за нее и самого еврейства… Пресса – вот главное оружие порабощения еврейством христианского мира…»
«Вот почему они всегда ставят задачу: овладеть газетами, журналами, телеграфными агентствами, радио и телевидением, всей индустрией слова. Надо признать, кое-чего они достигли. Ныне существует вполне сложившаяся закономерность: в тех странах, где активно действуют сионистские организации, значительная часть средств массовой информации находится под сионистским контролем».
Читатель, конечно, уже догадался по мелькнувшим современным словам – «радио и телевидение», – а также по подмене слова «еврей» словом «сионист», что это уже говорит не Иван Шимони, а знакомый нам философ действительности из Академии общественных наук В. Бегун. Мы уже неоднократно убеждались: буквально во всем, в чем «честные» антисемиты прошлого и настоящего упрекали и упрекают евреев, «интернационалист» Бегун упрекает сегодня сионистов. Мы уже говорили о том, что по методу математического подобия либо все признаки евреев перешли сегодня к сионистам, либо все признаки антисемитов перешли сегодня к интернационалистам типа бегунов. Бегун знает об этом недостатке в своей тренировочной системе, поэтому, явно нервничая, он заявляет: «Сионисты убедительно показали, как жупел антисемитизма становится методом политического гангстеризма и террора… Любое выступление против сионизма объявляется актом антисемитизма».
К политическому гангстеризму и терроризму мы еще вернемся. Поговорим о «жупеле антисемитизма». В этом вопросе Бегун берет себе в союзники некоего Пьера Демерона, которого он называет французским публицистом. Демерон вторит Бегуну и выражает желание «раз и навсегда покончить с чересчур удобным обвинением в антисемитизме, к которому сионисты прибегают по любому поводу и выдвигают его к месту и не к месту…»
Возможно. Мы не хотим становиться на позиции огульного славословия сионистов вообще. Наверное, среди сионистов существуют безнравственные личности, как они существуют и среди коммунистов, о чем неоднократно писала коммунистическая печать в прошлом и настоящем, обличая те или иные направления внутри своего движения. Но у нас существует не меньше прав, чем у В. Бегуна и его зарубежного друга Пьера Демерона, «раз и навсегда покончить с чересчур удобным обвинением» в сионизме, к которому прибегают антисемиты «по любому поводу и выдвигают его к месту и не к месту». И действительно, мы убедились, что стоит взамен слова «еврей» употребить жупел «сионист», как любые расхожие, хорошо известные, прочно устоявшиеся формулировки о засилии евреев, то бишь сионистов, в промышленности и финансах, о порабощении евреями, то бишь сионистами, печати и культуры и прочее и прочее становятся легальными на страницах книг, журналов и газет, проповедующих интернациональную идеологию. Вот отрывок из выступления на Первом международном антисемитском конгрессе в Дрездене в 1882 году идеолога международного антисемитизма Ивана Шимони.
«Но не одну прессу и отчасти литературу забрали в свои руки евреи. Влияние их распространилось на все так называемые либеральные карьеры. Со времени эмансипации они наводняют собой медицину, профессуру, адвокатуру, суды и администрацию и через них становятся во главе среднего сословия и делаются его политическими руководителями».
А вот Бегун цитирует своего собрата по «идеологии» некоего Маяцкого: «Насколько сильно проникновение сионизма в сферы общественной жизни США, могут рассказать такие факты: около семидесяти процентов адвокатов составляют сионисты, 43 процента промышленников США являются евреями – сторонниками сионизма. Количество их значительно возрастает (80 %) среди владельцев местных и международных агентств. Кроме того, 56 процентов больших изданий используются сионистами в своих целях…» «К сказанному, – говорит Бегун, – можно добавить, что влияние сионизма накладывает отпечаток как на внешнюю, так и на внутреннюю политику США».
О том, зачем сами шимони и бегуны проникают в «сферу общественной жизни», каков их процент, в каких целях пользуются они изданиями, какой отпечаток они накладывают на внутреннюю и внешнюю политику, мы уже отчасти знаем из прошлого. Но раз мы уже поставили перед собой задачу выяснить конечную цель, которая за пределами еврейских проблем, давайте послушаем этот дуэт Шимони – Бегун, который, несмотря на 95 лет, их разделяющих, поет в унисон.
«Интеллигенция немецкая в Германии и Австрии фактически оевреилась (verjudet) за весьма немногим и незначительным исключением, вся ежедневная и периодическая печать принадлежит евреям или состоит от них в прямой зависимости. В начале противоеврейского движения ни одна газета или журнал не соглашались поместить ни одной статьи, ни даже известия не только враждебного, но хотя бы неблагоприятного евреям. Авторы-антисемиты с трудом даже находили издателей для своих брошюр, которые они большей частью издавали за свой счет, причем даже иногда типографии отказывались их печатать. Только в 1879 году, через двадцать лет после первой антиеврейской брошюры композитора Рихарда Вагнера под псевдонимом Freidenker, напечатанной в 1859 году, могла быть основана первая антисемитская газета в Германии
А вот тенором подхватывает Бегун: «Сионисты подкупают редакторов, проникают в коллегию, работают обозревателями, всяческими путями избавляются от неугодных им журналистов, лезут в любую щель, если перед ними закрывается редакционная дверь. Словом, делают все возможное, чтобы подчинить себе средства массовой информации».
Опять Шимони: «Плодом этого положения является умственное рабство и та нравственная трусость, которая составляет одну из самых характерных черт нашего времени. Честолюбивые юноши, озабоченные своим будущим, пожилые люди, уже приобретшие себе имя своим прошедшим и славой по гробе, понимают, что как то, так и другое они могут обеспечить за собой только с помощью еврейской прессы, и они нехотя становятся рабами еврейства и изменниками своему собственному племени и своей родной крови».
Опять Бегун: «О том, как это делается, чаще всего помалкивают. Мы обычно имеем возможность наблюдать лишь конечные результаты. Но случаются и поучительные отклонения… Как, например, обстояло дело в дореволюционном Петрограде? При дворе у батюшки-царя и матушки-царицы, как известно, жил да был поп Григорий Распутин. А у попа этого, что, надо полагать, читателю не очень известно, состоял на службе личным секретарем Арон Симанович. Принято считать, будто царем и царицей управлял Распутин. Но это лишь половина правды. Правда состояла в том, что очень часто Николаем Вторым действительно управлял Распутин, но, прежде всего, им управлял Симанович, а Симановичем – крупнейшие еврейские дельцы: Гинзбург, Варшавский, Слиозберг, Бродский, Шалит, Гуревич, Менделевич, Поляков. В этом сионистском кругу вершились дела, влиявшие на судьбы Российской империи. А. Симанович рассказывает в своих эмигрантских воспоминаниях, как граф Витте попросил его однажды устроить встречу с Распутиным. Симанович организовал встречу на квартире у некоего Хайта. Витте поделился с Распутиным мыслью, что хотел бы как-то обезвредить ненавистную для него газету «Новое время». Распутин не возражал, и потому граф намекнул о желательности купить неугодную газету. После этой встречи Витте сказал Симановичу: «Ты возьмешь в свои руки “Новое время”, и оно будет обезврежено. Поговори по этому поводу с вашими евреями. Они не должны бы упустить случай обезвредить своего злейшего врага…» Распутин пригласил к себе всех этих финансистов и предложил им купить эту враждебную евреям газету».
Так пишет Бегун в белорусском журнале «Неман» № 1 за 1973 год на 111-й странице. Если по этому поводу выразиться языком самого Бегуна, то действительно «случаются и поучительные откровения». В этом отрывке Бегун явно приподнял полы своего маскировочного «интернационального марксистского» халата и показал свое подлинное лицо. Это поняли даже в издательстве «Молодая гвардия», когда в 1977 году взялись Бегуна переиздавать. Во-первых, отрывок сократили, во-вторых, подправили похабный «литературный» стиль минского провинциала, который является, очевидно, неким международным эсперанто всех «философов действительности» всех времен.
Энгельс пишет о Дюринге: «Если, следовательно г-н Дюринг говорит о себе: «мы, которые не философствуем из клетки», – то это, очевидно, надо понимать так, что он философствует в клетке». Даже в «Молодой гвардии» поняли, что г-н Бегун «философствует в клетке». Поэтому такие «внутриклеточные», былинные высказывания, как «жил да был поп Григорий Распутин… матушка-царица и батюшка-царь…», заменили на более сухие и сдержанные выражения типа: «эпизод, связанный с личностью любимца царского двора Григория Распутина…» Вместо «Николаем Вторым действительно управлял Распутин, но прежде всего им управлял Симанович» – «На Распутина сильно влиял Симанович». Перечисление, согласно идеям Дюринга, еврейских капиталистических фамилий заменено общей фразой: «Крупнейшие денежные воротилы». Слова Витте: «поговори по этому делу с вашими евреями» заменили – «Поговори по этому делу с вашими финансистами».
Но как ни старалась «Молодая гвардия» придать антисемитизму Бегуна «человеческое лицо», суть осталась. Именно, суть, цитируя самого Бегуна, «политического гангстера и террориста». В чьих же интересах действует этот политический гангстер Бегун? Для того чтоб это понять, второй раз вернемся к важной, одной из ключевых идей Бегуна о том, что все еврейское население царской России по благосостоянию превосходило «коренное население».
Один из видных деятелей советского правительства в первые годы его существования А. Луначарский по этому поводу пишет: «Еврейство, согнанное в небольшое количество губерний, еврейство, которому запретили при Александре I жить в деревнях, сосредоточенное в местечках и городах, стало изнывать от бедности. Все средства существования у евреев были отняты. Они могли заниматься только торговлей или нищим промыслом. Основной состав еврейства вырождался в России в слабогрудых, близоруких, замученных скверным воздухом, скверным питанием, слабых, жалких людей, могущих быть сапожниками, портными или мелкими торговцами и ни на что другое не способных. Евреи превратились в этих людей, которым приходится «питаться воздухом», изощряться всеми силами своего мозга, чтоб как-то найти крохи, на которые можно прожить самому и прокормить свое семейство, народ с огромной детской смертностью, с огромным количеством таких страданий, такой невообразимой грязи, такой невообразимо антигигиеничной жизнью, которая потрясает даже по сравнению с весьма низким уровнем жизни российского рабочего и российского крестьянина».
Мы уже писали, что подобные высказывания Бегун называет «сионистскими всхлипываниями». В своей книге «Вторжение без оружия», изданной «Молодой гвардией» в 1977 году, на странице 66-й Бегун утверждает: «Эти всхлипывания сионистов раздавались в то время, когда еврейское население России, несмотря на политическое неравноправие, стояло выше коренного населения «черты оседлости» по уровню благосостояния, грамотности, образованию и другим важным социально-экономическим показателям».
Мы не случайно второй раз возвращаемся к этой идее Бегуна. В данном случае Бегун уже говорит не о еврейском капитале, а о всем еврейском населении царской России. Мы видим, как «классовый подход» Бегуна очень ловко и легко заменяется расовым. В который раз мы видим, как под маской антисионизма, прикрывающего антисемитизм, Бегун протаскивает идеи черносотенного дворянства, истинного господина и истинного губителя дореволюционной России, идеи Пуришкевича, идеи небезызвестной газеты «Новое время», занимавшей не только антисемитскую, но антиленинскую позицию и о печальной судьбе которой Бегун всхлипывает. Можно не быть марксистом и не быть ленинцем для того, чтоб понять: Бегун представляет те, все более многочисленные в современной идеологической жизни круги, которые под фиговым листочком марксизма скрывают русский черносотенный национал-империализм. Вот какова конечная цель бегунов. Ну а какова их конечная организационная, административная цель? Тут передадим слово поющему в унисон с Бегуном Ивану Шимони.
«Барон фон Тюнген-Росбах, – продожал Шимони, – внес своевременное предложение в интересах крестьянского сословия о воспрещении евреям быть землевладельцами. Я хотел бы внести подобное предложение в интересах целой нации и особенно ее интеллигенции. Это идеи петиции по отнятию у евреев Zeitungsrecht, права издавать и редактировать газеты, а также владеть ими или вообще заниматься журналистской деятельностью… Печати молчания, которую накладывает незримая еврейская цензура на всякое антисемитское патриотическое выступление, должна быть противопоставлена наша открытая государственная арийско-христианская цензура в интересах нации…»
Эти слова Шимони, встреченные аплодисментами, показали, что предложение по антиеврейской цензуре действительно вызвано настоятельной необходимостью. Однако Пинкерт, который после ухода с конгресса правых антисемитов вместе со своими реформерами представлял теперь не центр, а правую сторону, заявил:
– Эта петиция вряд ли будет одобрена в правительственных кругах, поскольку либералы поднимут шум о свободе печати. Да и кроме того, именно мы сами можем пасть ее жертвами. Не следует забывать, что Бисмарк, выступая в прусской палате депутатов, именно нашу газету
– И свободную от евреев литературу, – добавил Иван Шимони, – но для этого все-таки нужны и административные изменения в авторском праве, как о том пишет Дюринг.
– Однако при этом Дюринг добавляет, – сказал Генрици, – что такие изменения возможны лишь в социалитате…
«Так как в социалитате продолжает существовать старое разделение труда, – пишет Энгельс, – то хозяйственной коммуне предстоит считаться, кроме архитекторов и тачечников, также и с профессиональными литераторами, причем возникает вопрос, как в таком случае поступить с авторским правом. Вопрос этот занимает г-на Дюринга больше, чем какой-либо другой. Всюду читателю мозолит глаза авторское право… Наконец, в таинственной форме «вознаграждения за труд» – причем ни слова не говорится, будет ли здесь иметь место умеренное добавочное потребление или не будет, – оно благополучно прибывает в тихую пристань социалитата. Глава о положении блох в естественной системе общества была бы в такой же мере уместна и, во всяком случае, менее скучна».
Энгельсу скучно, потому что, будучи диалектиком и научным социалистом, он опять не понял, что имеет в виду философ действительности Дюринг под авторским правом и почему он уделяет ему столько внимания. К тому же здесь опять дают себя знать утопические представления всякого диалектика о своем Абсолюте, каким является для Энгельса социализм и коммунизм, основанный на упразднении разделения труда во всех отраслях как экономики, так и культуры… Тачечник на некоторое время становится архитектором, потом превращается в литератора, чтоб затем опять стать тачечником… Однако о социальных утопиях Энгельса мы скажем теми же словами, какими сам Энгельс говорил о социальных утопиях Руссо, Фурье, Оуэна, Сен-Симона…
«Незрелому состоянию капиталистического производства, – пишет Энгельс, – незрелым классовым отношениям соответствовали и незрелые теории. Решение общественных задач, еще скрытое в неразвитых экономических отношениях, приходилось выдумывать из головы… Эти новые социальные системы заранее были обречены на то, чтобы оставаться утопиями, и чем больше разрабатывались они в подробностях, тем дальше они должны были уноситься в область чистой фантазии. Установив это, мы не будем задерживаться больше ни минуты на этой стороне вопроса, ныне целиком принадлежащего прошлому. Предоставим литературным лавочникам а-ля Дюринг самодовольно перетряхивать эти, в настоящее время кажущиеся только забавными, фантазии и любоваться трезвостью своего собственного образа мысли по сравнению с подобным «сумасбродством»».
Мы последуем этому умному совету Энгельса и не будем «любоваться трезвостью своего собственного образа мыслей», основанных на опыте человека конца XX века, по сравнению с фантазиями человека, который умер в конце XIX. Но странная опытность литературного лавочника Дюринга, жившего в XIX веке, относительно проблем социалистической литературы нам весьма интересна. Так же как Энгельс отрицал эффективность политического насилия в экономике, он отрицал и эффективность такого насилия в литературе. А ведь под авторским правом, назойливо проповедуемым Дюрингом, и таинственным для Энгельса «вознаграждением за труд» как раз понимается такое насилие в литературе. Авторское право, по Дюрингу, – это инструмент государства, это тот же человек со шпагой, стоящий над социалистической литературой, как он стоит и над социалистическим распределением. Так же как освобожденная от евреев и оевреившихся периодическая печать сможет процветать лишь под надзором арийско-христианской цензуры и свободной можно будет назвать лишь печать, которая проповедует взгляды философов действительности, а несвободной ту, которая этим взглядам противоречит, – так же и литература может приобрести новые социалистические формы лишь под надзором авторского права г-на Дюринга… Впрочем, Дюринг и в вопросах культуры, как и в вопросах экономики не так прост, как это кажется Энгельсу. Он понимает, что культуру невозможно подчинить «философии действительности» без того, чтоб, во-первых, полностью не изменить форму общественного образования как в школе, так и в университете, а во-вторых, полностью не устранить из жизни общества религию. Энгельс пишет: «Школе будущего он (Дюринг) уделяет по меньшей мере столько же внимания, сколько и авторскому праву. У него имеется окончательно разработанный план школ и университетов не только для обозримого будущего, но и для переходного периода».
Мы знаем, что на высшую ступень своей школы и университета Дюринг ставит «философию действительности», которая, по ироническим словам Энгельса, «будет служить ядром всего знания» (но Энгельс не предполагал, что эту «философию действительности» могут назвать «марксизмом»). На низшую ступень Дюринг ставит филологию. «Причем, – заявляет Дюринг, – мертвые языки совершенно отпадают, а изучение живых иностранных языков останется как нечто второстепенное. Для достижения действительно образовательного результата должна служить материя и форма родного языка».
«Национальная ограниченность современных людей, – пишет по этому поводу Энгельс, – все еще слишком космополитична для г-на Дюринга. Он хочет уничтожить и те два рычага, которые в современном мире дают хотя бы некоторую возможность стать выше ограниченной национальной точки зрения. Он хочет упразднить знание древних языков, открывающих, по крайней мере для получивших классическое образование людей различных национальностей, общий им более широкий горизонт… Зато грамматика родного языка должна стать предметом основательной зубрежки… Но раз г-н Дюринг вычеркивает из своего учебного плана всю современную историческую грамматику, то для обучения языку у него остается только старомодная, препарированная в стиле старой филологии техническая грамматика со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленными отсутствием исторического фундамента… Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании».
Так пишет Энгельс. Но Дюринг, применяя и в филологии универсальную теорию насилия, создает в 1876 году свое новое социалистическое, вернее, социал-националистическое представление по вопросам языкознания. Покончив с социалистической филологией и подытожив ее социалистическим языкознанием, Дюринг принимается за религию. Здесь он стоит на еще более радикальных позициях, чем самые радикальные его последователи, социалистические антисемиты, желающие превратить христианскую религию в расовую. Дюринг религию в социалитате вообще воспрещает: «В свободном обществе не должно быть никакого культа, ибо каждый его член выше первобытного детского представления о том, что позади природы или над ней обитают такие существа, на которые можно воздействовать жертвами или молитвами. Правильно понятая социалитарная система должна поэтому упразднять все элементы культа».
Энгельс, который тоже является атеистом, тем не менее не может одобрить подобный, по его мнению, антинаучный подход Дюринга. «Он (Дюринг) натравливает, – сетует Энгельс, – своих жандармов будущего на религию и помогает ей таким образом увенчать себя ореолом мученичества и тем самым продлить свое существование. Куда мы ни посмотрим – везде специфический прусский социализм».
Однако Дюринг знает, зачем ему этот «прусский социализм». Да и Энгельс это знает. «Там, где воспрещена всякая религия, – пишет Энгельс, – там само собой не может быть терпима обычная у прежних поэтов – и здесь он цитирует Дюринга – «мифологическая и прочая религиозная стряпня»… Равным образом заслуживает осуждения и «поэтический мистицизм, к которому, например, был сильно склонен Гете»… Таким образом, – продолжает Энгельс, – г-ну Дюрингу придется самому дать нам те поэтические шедевры, которые «соответствуют более высоким запросам примиренной с рассудком фантазии»… Быть может, г-н Дюринг уже имеет «схематически перед глазами» руководство к этому искусству».
Мы, как и Энгельс, не знаем, имел ли в конце XIX века Дюринг перед глазами «схематическое руководство» социалистическим искусством. Но образцы этого искусства в весьма широком ассортименте мы имели и имеем в XX веке перед своими глазами. Имеем мы перед своими глазами, однако, и иное искусство, на которое, как на религию, «натравливал своих жандармов будущего г-н Дюринг», и жандармы эти увенчали такое искусство «ореолом мученичества». Возможно, Энгельс отчасти прав, и благодаря этому «ореолу мученичества» некоторые образцы такого искусства действительно продлят свое существование. Но никакие жандармы Дюринга не в состоянии ни упразднить «поэтический мистицизм Гете», ни продлить его существование. Не под силу это и социалистической хозяйственной коммуне г-на Дюринга, которая, по ироническому замечанию Энгельса, «сможет завоевать мир лишь в том случае, если она двинется в поход примиренным с рассудком беглым шагом александрийского стиха».
Впрочем, не уходят ли корни этого социалистического искусства г-на Дюринга в прошлые столетия и не существовало ли оно и раньше независимо и параллельно с направлениями типа «поэтического мистицизма» Гете?
XVI
Вот стихи, которые со слезами на глазах прочла Надежда Степановна из письма ее подруги. Марья Васильевна ненадолго ездила по делам в Москву и под впечатлением увиденного и услышанного написала и опубликовала в одной из газет стихи под псевдонимом «Людмила Власовская». Стихи так и называются: «8-го сентября 1882 года».
Пусть эти стихи так же далеки от иных образцов умелой поэзии господ столичных литераторов, как глоток студеной воды из ручья далек от бокала ресторанного французского шампанского. Но именно такого студеного глотка из отечественного ручья нам не хватало здесь сейчас, в чужом Дрездене.
Работа конгресса длилась уже довольно долго, и все мы несколько устали. Но мы еще не предполагали, что на данном заседании нам, русским антисемитам, предстоят трудные моменты в наших взаимоотношениях с европейским антисемитизмом. И кто знает, может, именно этот глоток отечественной воды и помог нам, русским, с честью выйти из этого испытания, несмотря на то что оно грозило роковым разрывом с международным антисемитизмом.
Тезисы Штеккера и манифест Иштоци – два главных результата трудов конгресса. Но рядом с ними было принято несколько других решений, хотя и менее глубокого и общего характера. И именно на одном из таких, казалось бы, второстепенных решений произошло резкое столкновение между русскими и европейскими антисемитами.
Барон фон Тюнген-Росбах и также прибывший к тому времени на конгресс барон фон Фехенбах-Лауденбах предложили свои четыре пункта антиеврейской декларации. Второй пункт, направленный против «капиталистической манчестерской системы законов биржи, банковских и акционерных учреждений», и третий пункт о том, что «гражданские права евреев следует ограничить таким образом, чтоб они не могли ни участвовать в законодательстве, ни достигать общественных должностей, особенно судебных», – содержали только повторения проблем, в более простой и сжатой форме еще прежде вотированных конгрессом. Они не встретили ни возражений, ни интереса. Четвертый пункт был нов и встретил живейшее сочувствие: «Евреи должны быть освобождены от военной службы, взамен которой они будут платить поголовную подать».
Выступивший по этому поводу Пинкерт заявил:
– Мысль о поголовной подати для евреев напоминает харадж, установленный Кораном для немусульман. В защиту этой мысли можно привести долговременный опыт, что в войске евреи умеют всегда сами освободиться от несения всех тяжких и вообще чисто воинских обязанностей. Они занимаются, как везде, теми же гешефтами, обирая и развращая солдат.
По этому же поводу в своей обычной, несколько юмористической манере, внесшей оживление в публику, выступил и Павел Яковлевич.
– Евреи всегда от воинской повинности уходили, – сказал Павел Яковлевич, – тогда решили брать у нас в России с евреев рекрутов ребятишками, а ребятишек воспитывать вместе с русскими солдатскими детьми, предполагая, что в обществе с русскими юные евреи забудут свой жаргон, возьмут христианскую веру и станут русскими. Вышло же, что раньше обучали Талмуду жидят только зажиточные жиды, а тут даже бедняки засадили за Талмуд самых крохотных в надежде, что еврейская община не сдаст талмудиста в солдаты. Отчего вредное влияние Талмуда на евреев усилилось. Те же евреи, которые делались солдатами, получали привилегии жить за чертой оседлости, селились в России, и еврейская кровь брала свое. Евреи начинали заниматься вредными для коренного населения гешефтами…
И Павел Яковлевич, и публика остались довольны этим выступлением, дело шло хорошо, единодушие было полное, в зале парила приятная, оживленная атмосфера, какая всегда сопровождает беседы друзей. И вдруг все обратилось прахом, когда был зачитан пункт первый. Я называю его первым, и он действительно согласно важности был поставлен в декларации первым, но, понимая его спорность, барон зачитал этот пункт последним, и правильно сделал, ибо полемика помешала бы принятию первых трех, бесспорных. Пункт этот был краток – воспрепятствовать эмиграции евреев в Германию, особенно через восточную границу. Что тут началось! Понимая, что сейчас может произойти непоправимое, я решил первым взять слово и смягчить ситуацию, но меня опередила Надежда Степановна. Лицо и вся шея ее были красны, ноздри гневно дрожали.
– У вас на триста миллионов и миллиона евреев не наберется, – громко произнесла она, – а у нас на 70 миллионов 3 миллиона… А ведь известно, что евреи и в дурных условиях плодятся лучше христиан… Нет уж, господа, вам не удастся помешать нам пожертвовать Западу избыток этого племени…
– Тем более, – выкрикнул Путешественник, обычно хладнокровный, но в этом вопросе оказавшийся таким же темпераментным, как Надежда Степановна, – тем более, что у вас и капиталов больше, и торговля лучше.
– Это ваша сюртучная цивилизация, – продолжала в гневе Надежда Степановна, – наградила нас этой бедой и создала нашу оевропеившуюся интеллигенцию, вернее, я хотела сказать оевреившуюся, хотя это одно и то же…
Это уж было слишком. Со стороны немецкой публики послышались негодующие возгласы. Какой-то немец, очевидно, тоже темпераментный и, судя по его выражениям, бывший в России по крайней мере в Петербурге или в Прибалтике, заявил:
– Квашня славянской каши с чухонским маслом, называемая русским народом, требует железных обручей… Московские князья и цари, набивая эти железные обручи, сумели придать России крепкое политическое тело, поместив русский народ в самодержавную бочку. Но если эти железные обручи лопнут и начнет русская каша расползаться на Европу, то это будет еще хуже, чем еврейское присутствие.
Тут вскочил Павел Яковлевич, чего я особенно опасался, и выпалил:
– Да среди вас, господа, необрезанный серебряный червонец, или, как его называют, – гульден – найти трудно. В прошлом году мне потребовалось всего десять тысяч голландских гульденов серебром или 25 тысяч австрийских для поездки в Пешт. Но я их смог достать только у евреев.
Разумные люди с обеих сторон понимали, к чему может привести подобное препирательство. Это прозвучало и в выступлении Путешественника, который, опомнившись, взял примирительные нотки.
– Господа, – сказал Путешественник, – вы предлагаете закрыть для евреев свою восточную границу, а наш русский министр внутренних дел недавно публично заявил, что западная граница России для евреев открыта. Как же тут быть? Что нам делать с евреями?
– И в который раз вы убеждаетесь, – заявил Генрици, – что только социализм поможет окончательно решить еврейский вопрос и найти для евреев такое место, что они не будут мешать другим нациям.
– Допустим, – сказал Путешественник, – но сегодня, пока мы живем не при социализме, Россия вынуждена принимать меры по избавлению от еврейской угрозы в доступной современной форме. Понимая это, русское правительство предельно упростило все формальности по отказу евреям в русском подданстве… При этом Гинзбурги и другие агенты «Всемирного израильского союза» могут взять на себя роль вождей народа, которую играл Аарон и другие поклонники золотого тельца, – закончил Путешественник в шутливой форме и этим несколько растопил лед.
После Путешественника выступил я. Хотя идея выступления была обдумана мною давно, я очень волновался, понимая, что должен сказать так, чтобы это вызвало понимание Европы и не предало бы интересы России.
– Господа, – сказал я, – мне кажется, что эта прискорбная ссора между нами, братьями по христианской вере и арийской расе, собравшимися для борьбы с общим еврейским врагом, основана на недоразумении. Миссия России на Востоке – это не захват, а объединение народов в общую семью для любви и братства. Русский народ всегда с терпимостью относился к чужой вере, этим и объясняется успех общерусского дела. В этом главный секрет того, что побежденный уживается с победителем. И не только уживается, но и с каждым днем все сильнее сплачивается в единый организм. Сегодня рядом живут такие антиподы, как татарин и великоросс, кавказец и казак, поляк и малоросс, молдаванин и немец, прибалтиец и азиат, десятки народов, населяющих Россию, которые раньше при первой возможности готовы были пырнуть друг друга. А что если б эти племена существовали самостоятельно? Не проливали бы они кровь, господа, каждую минуту непрерывно и неведомо для чего уничтожая друг друга? Возьмем Малороссию, господа… Малоросс непосредственен и чист. Ни в одном городе нет такой отзывчивой и чистой публики, как в Киеве. Я помню эту публику еще в семидесятых годах, когда дирекция театра вынуждена была вывешивать объявления с просьбой вызывать оперных артистов не больше трех раз, когда энтузиазм и овации принимали действительно невозможные размеры. О спектаклях малороссийских трупп и говорить нечего. Здесь хохлы прямо минуты спокойно высидеть не могут. И надо думать, если в Киеве запрещают играть постоянной труппе малороссов, то это отнюдь не вызвано опасением каких-нибудь сепаратных тенденций, которые могли бы скрываться в малороссийской драме, а главным образом желанием избежать этого экстаза и напряжения, не обходящегося без инцидентов прискорбного свойства… Возьмем Молдавию… Молдаване любят русских. Русские не пролили ни капли крови, колонизируя эти земли. Возьмем Кавказ… Кавказ – это рай, который имеет смысл, пока им может пользоваться, как теперь, весь мир, а не отдельные племена дикарей… Россия, господа, – семья народов, слившаяся в единый организм под общим национальным знаменем. И только еврей, как гнилостный элемент, мешает этому сплочению… Западная Европа пользовалась для своего культурного роста почвой, подготовленной многовековой цивилизацией. России же пришлось сразу идти скачками, приобретая параллельно новые земли, окраины с полудикими народами и насаждая у них культуру. Весь нынешний век прошел для России в непрерывных завоеваниях и колонизаторской работе. Вы знаете, сколько колонизаторской энергии развернула она только на юге, еще недавно пустынном. А Средняя Азия, а Сибирь… Господа, для каждого из нас еврей – общий враг. Но одновременно он враг в том, что каждому особенно близко. Одни видят в нем вредителя промышленности и торговли, другие – крестьянского труда, третьи – христианской религии. Для меня еврей – главный враг потому, что он мешает сплотить все живущие на наших просторах племена в единое русское мировое государство. Мы знаем, господа, что Западная Европа не без зависти, и очень тревожной зависти, поглядывает на славянский простор. Но вы должны понимать, господа, что ничего бы вы не выиграли, если бы эти пространства завоевала другая культурная нация, например Германия. Именно Россия уже подготовлена долгим историческим прошлым к борьбе с Востоком. Германия, господа, не справилась бы на таком просторе. Россия уже защитила Европу от монголов, теперь, в XIX веке, она защищает Европу от Китая… Человечеству нужен покой и вечный мир, господа. Примирить прогресс с идеями истинной христианской жизни – наша задача. И потому именно антисемиты, которые поставили своей целью воспрепятствовать исповедующим Моисеев закон, враждебный вечному миру, покою, братству между народами, воспрепятствовать, господа, совершить свое преступное дело, именно антисемиты находятся сегодня впереди своих наций на трудном пути ко всеобщему счастью! – Так я кончил.
У каждого человека есть в жизни не то чтобы дни, но даже минуты, которые он может назвать самыми запоминающимися, радостными, которые он, кажется, и на кладбище помнить будет, если существует потусторонний мир. Такими были для меня минуты после того, как я закончил свою речь. Я не хочу показаться нескромным и сравнивать себя с Виктором Иштоци, но я снова после своей речи, как и после чтения его «Манифеста», испытал легкий озноб от сильного нервного возбуждения, подобно ознобу при посещении храма Спасителя. Для того чтоб была понятна сила этого нервного возбуждения, скажу, что я явно увидел в воздухе перед своими глазами бронзовую доску, какую видел в храме, и четкую надпись, выбитую на этой доске, которую, кстати, ранее я тщетно вспоминал в дословной подробности: «Народ русский! Храброе потомство храбрых славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремленных на тебя львов и тигров! Соединитесь все! С крестом в сердце и оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».
Лишь когда бурные овации делегатов и публики привели меня в чувство, галлюцинация растаяла в воздухе. Огромной наградой для меня было то, что Виктор Иштоци, этот великий человек, может быть, самый главный враг евреев во всем мире, подошел ко мне и публично пожал руку. Но еще большей для меня наградой было восстановленное единство. Мы все снова почувствовали себя прежде всего антисемитами, а уж потом русскими, венграми, немцами и так далее… С очень умной и деловой заключительной речью выступил Пинкерт. Он сказал:
– Положение пункта первого антиеврейской декларации, представленной форейном крестьян-антисемитов, не может быть принято конгрессом, так как оно касается исключительно Германии и противоречит интересам других стран, а следовательно, и международному характеру конгресса. Но противоречие это только формальное. Антисемиты в Германии ничего не имеют против принятия как Австро-Венгрией, так и Россией подобной же меры. Для евреев вообще необходимы ограничения свободы передвижения, которые облегчают последним перенесение их деятельности в страны, где они лично не известны и потому возбуждают менее недоверия, что позволяет им проводить свои гешефты более успешно. Идеал антисемитов в этом отношении – русские законы о неотлучении евреев с места жительства без особого дозволения властей…
Поделиться книгой: