Помоги проекту - поделись книгой:
Мне казалось, что день, который так бросал нас то в холод, то в жар, на этом счастливом моменте и окончится. Однако одновременно в виде тумана, в виде облака выявлялось какое-то беспокойство, чудилось, что это день особый, что может случиться еще всякое – и доброе, и недоброе. К прискорбию, это туманное чувство оправдалось.
Усталые от пережитых волнений, мы договорились пойти поужинать в ресторан «Zur Großen Wirtschaft», где по вечерам играла то медная, то инструментальная музыка. Путешественник, правда, отказался, сославшись на некие личные дела, но Надежда Степановна и Павел Яковлевич с радостью согласились, хотя Надежда Степановна прежде пожелала пойти к себе на квартиру переодеться для ресторана поприличнее. Однако, придя в ресторан к назначенному времени, я их там не застал. В ожидании их я с искренним наслаждением послушал Моцарта, Россини, Бетховена… Но время шло, и, зная их аккуратность, я начал волноваться и понял, что случилось нечто необычное. И действительно, отправившись в английскую часть города, где они жили, я застал печальную картину. Оказывается, когда они вернулись с конгресса и Надежда Степановна начала переодеваться, чтоб отправиться в ресторан, принесли телеграмму от Льва Васильевича, брата Марьи Васильевны, о ее кончине. Впрочем, такая телеграмма и такой конец всегда были ожидаемы. Как это ни прискорбно, подобное естественно для чахоточной больной, особенно в той тяжелой форме, которой страдала Марья Васильевна. Это горькая истина, но человек всегда отвергал и будет отвергать горькие истины, когда речь идет о таком друге, каким была для Надежды Степановны Марья Васильевна. Дружба этих двух великих женщин, первых общественных деятельниц русского антисемитизма, для меня всегда будет святой, а их деятельность – примером самоотверженности, не уступающей женам декабристов.
Надежда Степановна, очень бледная, с растрепанными волосами и лихорадочно горящими глазами, лежала на диване прямо в дорогом платье, которое она надела для ресторана, а Павел Яковлевич сидел с ней рядом, держа за руку, и повторял:
– Друг мой, понимаешь, жизнь… Да что поделаешь, Наденька, голубчик мой…
– Ну зачем она поехала в Москву, – повторяла Надежда Степановна, – если бы она воскресла, я бы ее сначала отхлестала, как взбалмошную девчонку, а уж потом расцеловала. Доктора предписали ведь ей безвыездно жить в Ялте… Она всегда была взбалмошной, даже в молодости, когда мы с ней ездили на Волынь, чтоб помочь бедному православному люду, страдающему от евреев… Она после этого сыпным тифом заболела…
– Дорогая Надежда Степановна, – сказал я, – дорогой Павел Яковлевич, я понимаю, нет таких слов, которые бы принесли вам утешение. Да я и не стану вас утешать… Посмотрите в окно. Сейчас вечер. В Große Garten гуляет публика, в «Zur Großen Wirtschaft» играет оркестр. А теперь мысленно унеситесь на Восток. На всем необъятном просторе земли русской народные гуляния в садах. В домах зажглись огоньки, играет музыка, шумит толпа, солдаты лузгают семечки… И каждый из нас бесконечно счастлив, что он русский, что он клеточка этого мирового организма, что он не какой-нибудь там вольный швейцарский гражданин, для которого за пределами его государства-уезда связь с людьми слабеет и замыкается мир его гражданской деятельности. Мы счастливы оттого, что, проехав какие-нибудь сто верст, как здесь в Европе, нам не надо говорить на чужом языке и возиться с таможней. Тот немец на конгрессе хотел упрекнуть нас, назвав русский народ русской кашей… Да, каша, пусть каша, гигантская национальная каша, которая вымешивается ложкой судьбы для того, чтоб люди разных племен быстрее слились в единую братскую семью – Россию. И здесь нам, русским антисемитам-патриотам, непочатый край работы…
– Спасибо, – сказал мне Павел Яковлевич. – Это вторая ваша речь сегодня по тому же поводу, на ту же тему… И она не менее блестяща.
– Спасибо, – сказала и Надежда Степановна, слабо пожав мне локоть. – Спасибо, дорогой друг.
И признаюсь, я снова испытал тог же легкий озноб от сильного нервного возбуждения, хоть аудитория моя на этот раз состояла из двух человек. Нет, в итоге это был все-таки счастливый день для русского антисемитизма. А подлинно счастливый день не может обойтись без горечи утрат, чтоб походить во всем на мать свою – жизнь.
XVII
Тем не менее горечь утраты оказала свое воздействие, у Надежды Степановны начался жар, Павел Яковлевич не смог ее оставить, и на заключительном заседании конгресса наша русская делегация была представлена лишь двумя делегатами: мной и Путешественником. Наш конгресс не имел пустых заседаний, как какой-нибудь конгресс медиков, состоявшийся одновременно с нашим и даже по соседству, правда, не в пивной, а в специально отданном зале, о чем мне рассказал один врач, который, будучи участником конгресса медиков, на нашем конгрессе присутствовал в публике. Каждое заседание нашего конгресса чем-нибудь выделялось. Последнее заседание выделилось программной речью Ивана Шимони по вопросам будущего государственного устройства.
Иван Шимони, этот талантливый последователь Дюринга и Иштоци, один из радикальнейших членов крайне левой стороны венгерского парламента, был для нас, русских, пожалуй, наиболее приемлемой фигурой как пример политического деятеля. В нем была рациональная логика Генрици, но без избытка прусского высокомерия, и эмоциональный накал Иштоци, но без несколько оторванной от международной жизни внутренней специфики малой мадьярской нации. Надо ведь признать, при всей моей любви к Иштоци, что значительная часть его международных тенденций и даже то, что сам конгресс был созван саксонскими антисемитами во главе с Пинкертом по его инициативе, происходили потому, что малая венгерская нация, как он, Иштоци, считал, не способна сама, без международной помощи справиться со своими евреями, поддержанными международным еврейством. Но у Ивана Шимони этот элемент малой нации отсутствовал. Вот замечательные места его речи:
– Наша современная политика, как бы красива она ни была на бумаге, игнорирует важнейшие условия общественного благоустройства. Она игнорирует потребность человека в дисциплинирующих и ограничивающих его элементах, она игнорирует также и укрепляющее и возвышающее влияние ассоциации. Частный интерес и общее благо ныне почти противоположны или по крайней мере не состоят между собой ни в какой органической связи. Правда, и у атомов есть свои законы, но результаты не оправдали ожидания тех людей, которые, может быть, возбуждаемые лучшими намерениями, провели в жизнь новейшие либеральные учреждения. При нынешнем господствующем индивидуализме победителем в борьбе за существование остается тот, кто является на рынок с большим капиталом и кто ведет эту борьбу дурными, лишенными морали средствами. Дюринг прямо указывал нам, кто именно имеет капитал и при этом обладает качествами, чуждыми арийско-христианской морали. Это еврей, всем своим существом нацеленный на охоту за деньгами. Таким образом, предположение, будто представительная система способна некоторым образом дистиллировать лучшие элементы общества, оказалось ошибочным. Парламентаризм, господа, есть только пустая форма. По моему мнению, антисемитизм, – и тут Шимони заговорил, делая ударение на каждом слове, – антисемитизм не что иное, как здоровая реакция против капитализма и его плодов, реакция против индивидуализма и его развращающего влияния, реакция против пустого парламентского формализма, главная функция которого состоит в заключении новых займов и во введении новых налогов. Если же евреи и прежде всего евреи служат предметом, на который направлено наше антикапиталистическое и антипарламентское движение, то они вполне это заслужили. В них выступают наружу все дурные черты вышеназванных явлений. Евреи не только защищают их, но отождествляются с ними. Они придают чуждой нам государственной и общественной системе живой смысл, неприятный арийскому глазу. Живые еврейские черты становятся ЖИВЫМИ чертами этой системы. Если вы признаете верным предыдущее положение, то вам должно быть ясно, что еврейский вопрос будет решен только тогда, когда мы будем в состоянии преобразовать радикально существующий порядок вещей…
Через семьдесят один год после речи Ивана Шимони на Первом международном антисемитском конгрессе наступил год 1953-й. Начался он для всего мира одинаково, а именно с четверга. Общий четверг и пугал сталинский «несложившийся дух», у которого в отличие от своего двугадового собрата по-прежнему торчало в непотребном месте из-под мохнатого паучьего брюха легкое стрекозиное интернациональное крылышко, которое мешало движению к социалитарным идеалам. Поэтому, чтоб рассечь общий четверг и отделить капиталистический четверг от социалистического, было сказано:
«Первое января 1953 год, четверг… Черная ночь фашизма опустилась над Америкой. Прижимаясь к скользким стенам вонючих туннелей подземки, прячутся от полисменов сотни и тысячи обреченных на голод и холод безработных, чтоб потом устроиться на ночлег, постелив вместо тюфяка толстый номер газеты «Нью-Йорк геральд трибюн»»…
Таким образом, важный акт творения был совершен, тьма отделена от света. Теперь лишь оставалось чистых поместить в социалитарный сталинский свет, а нечистых – в капиталистическую антисталинскую тьму. Мы не будем останавливаться на том, где именно искали нечистых и кого именно нашли. Это общеизвестно. Мы хотим лишь остановиться на одном на первый взгляд странном эпитете, который этим нечистым приклеили. Возможно даже, что все остальные эпитеты, громкие и привычные, заслонили и отдвинули на задний план этот простенький и в чем-то даже лиричный. И действительно, когда сказано: «Врачи-убийцы, ставшие извергами рода человеческого, состоявшие наемными агентами иностранных разведок… Большинство участников террористической группы были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией… Вовси заявил на следствии, что он получил директиву об истреблении руководящих советских кадров через известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса…» Когда в числе обвиняемых оказались не только «еврейские презренные наймиты, продавшиеся за доллары и стерлинги», но и сами органы государственной безопасности – «органы государственной безопасности не вскрыли вовремя вредительскую террористическую группу среди врачей…» Когда сталинская филология и сталинское языкознание употребляли относительно еврейских врачей грамматические обороты типа: «раздавим, как омерзительную гадину», когда все это звучит и клокочет, трудно запомнить такой патриархальный, в духе старой филологии оборот, как «ж и в ы е л ю д и».
А между тем именно этот оборот, этот эпитет относительно еврейских и прочих врагов употреблялся особенно настойчиво из статьи в статью и стал как бы музыкальным рефреном всей идеологической кампании наподобие тех самых вагнеровских фанфар, подчеркивающих важные моменты творческого акта, о которых писал Энгельс, разбирая творчество г-на Дюринга. Но «ж и в ы е л ю д и» были не музыкальным рефреном теоретических споров, а скорее звуком полкового оркестра на плацу, где предстоит экзекуция и где сколачивают виселицы. Впервые этот термин появился в основополагающей статье первого дня «радикальных перемен». «Наши скрытые враги составляют ничтожное меньшинство, но эти люди существуют, это – живые люди». «Живые люди» были жирно выделены курсивом. И музыкальный рефрен зазвучал в разных тонах… «О революционой бдительности… Некоторое время назад органами государственной безопасности был арестован матерый троцкист и агент иностранной разведки Гуревич С.Д. Он воспитывался в семье меньшевика-бундовца (то есть был сыном двупартийного отца). Установив связь с иностранной разведкой, он в течение ряда лет снабжал ее шпионской информацией. Все это результат того, что бдительность была ослаблена и кое-кто в органах государственной безопасности забыл о том, что наши враги – это живые люди…» Фельетон в провинциальной газете: «Слепота на оба глаза… Многие знали Абрама Лазаревича, но зовут подлинным его именем – аферистом и жуликом… Луч света упал на темное дело афериста, и тогда стало ясно, что существующие среди нас абрамы лазаревичи – это живые люди…» Передовица в центральной газете: «Нельзя забывать, что у нас сохранились пережитки буржуазной идеологии, конкретные носители буржуазных взглядов – живые люди – скрытые наши враги». Ко дню Советской Армии, статья от 22 февраля: «Нельзя забывать, что чем значительней наши успехи, тем коварнее действуют империалисты. При их поддержке орудуют сохранившиеся у нас носители буржуазных взглядов – живые люди…»
Конечно, между разными социалитарными взглядами существует сходство. Но для того чтобы понять сходство, надо прежде всего понять различие. Поэтому на рассматриваемое нами мероприятие в отличие от дрезденского был все-таки приглашен «непорочный еврей», чем было исполнено давнее желание пастора Толлора, высказанное им еще в 1882 году. Этому «непорочному еврею» Илье Эренбургу было предоставлено слово и были позволены слова, которыми он позднее крайне гордился, учитывая момент, когда они были произнесены. На вручении Сталинской премии он сказал: «Каково бы ни было национальное происхождение того или иного советского человека, он прежде всего патриот своей родины и он подлинный интернационалист, противник национальной и расовой дискриминации, ревнитель братства…»
Это была дань стрекозиному крылышку, части своего биологического строения. Но тут же этот слишком смелый звук был так преобразован, что не осталось никакого сомнения, где именно расовая и национальная дискриминация.
«Пусть теперь читатель сам прочтет, – пишет Энгельс по поводу одного из выступлений Дюринга, – сам прочтет следующее за этими беспомощными увертками жалкое пасквильное рассуждение, где г-н Дюринг вертится и изворачивается, словно иезуитский поп». Однако передадим опять слово Эренбургу: «Правители Америки не хотят внять голосу разума. Нет такой низости, которой они брезгуют. Они теряют голову, потому что потеряли надежду». Ну и далее, естественно, звучат фанфары, ради которых, собственно, и было позволено «непорочному еврею» подняться на трибуну: «Мне оказана высокая честь – право носить на груди изображение человека, образ которого неизменно живет в сердце всех советских людей, всех миролюбивых людей нашего времени. Когда я говорю об этом большом, зорком и справедливом человеке, я думаю о нашем народе. Друг от друга их не отделить»…
Вот так, Адольф, кусай ногти от своей расовой принципиальности. Кто тебе такое скажет? Колченогий Геббельс так не сформулирует, а ведь нашлись бы и для тебя такие «нравственные евреи».
Никто, разумеется, не требует, чтоб весь идеологический антисемитский оркестр состоял из евреев, хотя музыкантов для него нашлось бы достаточно. Но если в антисемитском оркестре вовсе нет евреев, он звучит слишком примитивно и сухо. Мы, разумеется, не хотим сравнивать Эренбурга с рядовыми солистами, особенно нынешних времен. Эренбург был виртуоз старой кульутры. Характерна сценка в романе «Буря»: еврей-патриот подвергается антисемитскому оскорблению со стороны несознательного гражданина, требующего, чтобы тот убирался в Израиль. «Я советский гражданин, а он требует, чтобы я ехал в американскую колонию», – отвечает еврей-патриот. По своему внутреннему содержанию сцена напоминает цитированную выше речь на вручении Сталинской премии 1953 года. Смелая форма лишь подчеркивает угодное властелину содержание. И в угоду общей антисемитской стратегии разрешается даже тактическое бичевание черносотенных частностей.
После того как сами евреи в лице Эренбурга дали показания о своем палаче – «большой, зоркий и справедливый», можно было перейти к их дальнейшим допросам уже в международном масштабе.
«Как был выдан Юлиус Фучик? Выдал его палачам профессиональный предатель Райцин. Председатель суда: расскажите, как вы вступили на вражеский путь? Подсудимый Райцин: на вражеский путь я вступил еще до установления связи с Рудольфом Сланским. С детства я был воспитан в буржуазном и религиозном духе в сионистско-скаутской организации “Техелег Леван”».
Шаг за шагом суд установил, как сионист-карьерист пролез в комсомол, партию. Boт он, бывший член ЦК партии Райцин. Угловатый череп и торчащие уши чудовища в грязной шкуре профессионального предателя, ищейки гестапо».
Насчет черепа и ушей вообще хорошо сказано. Это, пожалуй, уже расовый признак.
«Подсудимый Райцин: без колебания я выдал гестапо Ю. Фучика и его соратников из редакции “Руде право”».
Как тут не сказать словами бравого солдата Швейка: «Осмелюсь доложить, господин штабной врач, дальше язык не высовывается».
В данном случае имеется в виду протокольный язык военно-юридического аппарата. По этому поводу все тот же Ярослав Гашек замечает: «Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом».
Однако пора от заграничных дел возвращаться к отечественным… «Свора взбесившихся псов из Тель-Авива омерзительна и гнусна в своей жажде крови!» «Все честные люди на земле проклинают сионистских извергов, шпионов, убийц». Выступает «конный марксист» Буденный: «Дело группы врачей-убийц должно напомнить нам об укреплении нашей обороны. Эти гады – живые люди – стараются ужалить нас как можно больнее». Первого марта – постановление ЦК КПСС о международном женском дне. Потом – «Кровоизлияние в мозг, паралич правой ноги и правой руки с потерей сознания и речи. Температура 38,2°». В тот же день напечатана и статья о ходе зимовки скота в колхозах…
Почему же наряду с привычной политической матерщиной в данной кампании назойливо повторялась формулировка – ж и в ы е л ю д и? Именно эта безобидная, вполне цензурная формулировка свидетельствовала о крайности и серьезности намерений, о радикальном «преобразовании существующего порядка вещей», как выразился еще в 1882 году Иван Шимони, ибо, по его же словам, «еврейский вопрос будет решен только тогда».
Мы, однако, уже с вами знаем: решение еврейского вопроса является для философов действительности не конечной целью, а отправной точкой. Ж и в ы е л ю д и – это формулировка, направленная не против идеологических противников, будь то коммунисты, троцкисты, монархисты… Это расовая формулировка, она направлена против целой группы населения, которая живет. И то, что эта группа населения ж и в е т, – ее главное преступление… Ж и в ы е л ю д и – формулировка, понятная тем практикам, которые стирают грань между жизнью и смертью.
Мы никогда не поймем до конца характер преступления, если будем опираться лишь на дурные качества преступников. Они, с одной стороны, делают преступника однозначным, а с другой стороны, позволяют обвинить нас в однозначности. Наоборот, чтоб понять всю глубину преступления, надо пользоваться тем, что преступник и его приверженцы ставят себе в заслугу. То же и с преступными режимами. Патология гитлеровского и сталинского режима очевидна, но существуют они не благодаря своей патологии, а благодаря обратной стороне ее – бытовой тесной связи с широкими обывательскими массами, являющимися хранителями и носителями национального характера, уходящего в глубины национальной истории.
Жизнеспособность гитлеровского и сталинского Антимира можно объяснить тем, что в антигитлеровском и антисталинском и вообще в антипреступном мире каждое преступное деяние имеет свое благопристойное психологическое отражение. Например, врачи отрицают убийц, но между теми и другими существует психологическая связь. Переход от живых людей к мертвым людям является профессиональным бытом. Бараки концлагерей в преступном Антимире наиболее близки больничным палатам, а надзиратели, идущие на дежурство, напоминают врачей… Но ведь это только наиболее наглядный пример. Задолго до того, как любое политическое ли, уголовное ли, единоличное ли, массовое ли преступление совершено, человек своим благопристойным, лишенным всякой патологии, обыденным семейным бытом уже подготовлен к психологическому восприятию этого преступления. И если этот или иной человек по поводу того или иного преступления заявляет: оно не укладывается у меня в голове, то это лишь значит, что данное преступление было совершено неумело, то есть без профессионального идеологического прикрытия.
Вот отрывки воспоминаний очевидца казни убийц царя Александра II в 1881 году. Судя но характеристикам, которые этот очевидец дает жертвам, он их враг и ярый сторонник убитого царя.
«Рысаков – лицо человека, превращенного в зверя. Михайлов – лицо идиота. Перовская – дергаются губы. Говорят, по дороге смеялась. Лоб у нее широкий, но не умный. На виселичном помосте пять священников. Все мужчины целуют крест. Особенно Желябов крепко целует крест. Только Перовская отказывается целовать. Барабан… Сохнут губы… Страшные минуты… Но вот перед казнью на всех надели белые мешки… С тех пор это не ж и в ы е л ю д и (разрядка наша), странные фигуры, не человеки… Жалости, о которой пишут философы, больше нет… У Перовской подкашиваются колени. Она полужива, и труп ее скоро повисает безжизненно. У Рысакова сильные конвульсии. Доктор просит поправить петли у Желябова и Рысакова. Вдруг замечаешь сапоги повешенных и серое платье Перовской… Опять становится страшно. Понимаешь, что висят не белые мешки, а люди…»
Из этого характерного отрывка мы видим, что белые мешки, надеваемые перед казнью на повешенных, в какой-то степени тоже являются формой идеологического прикрытия, а именно – обесчеловечить жертву в глазах других людей. Отделить их судьбу от судьбы других людей и объяснить другим ж и в ы м л ю д я м, что судьба этих ж и в ы х л ю д е й вас постичь не может. Но идеологическое прикрытие с помощью белых мешков явно недостаточно. Гораздо больших успехов достигает религиозная, политическая и идеологическая травля, особенно если она ведется в течение многих веков, как это имеет место, в частности, с евреями, а то, что евреи – ж и в ы е л ю д и со всеми свойствами, в том числе и дурными, облегчало эту травлю. Сперва, в глухое время темного Средневековья, антисемитскую травлю начали христианские проповедники, вписав уроки ненависти к «врагам Христа» на белый лист народного сознания. А то, что написано пером, не вырубишь топором, даже если этого хочет сам писавший. Затем политические идеологи придали народному антисемитскому суеверию социально-общественный смысл. И наконец, в новое время национальные философы действительности превратили антисемитизм в науку, не отменив, однако, и его народного суеверного начала. Все это дало возможность идеологически прикрыть, приспособить множество неевреев – ж и в ы х л ю д е й, которые психологически, бытом своим давно подготовлены к восприятию преступления вообще, – приспособить к любому политическому, уголовному ли, единичному ли, массовому ли преступлению против евреев – ж и в ы х л ю д е й, отделенных от них веками этой травли. Благодаря евреям – козлам отпущения – политическое преступление приобрело легальность. А такое положение необходимо тем политическим режимам и тем общественно-народным силам, которые видят в легализации преступления способ достижения личных благ – от удовлетворения властолюбия тиранов до удовлетворения жадности и зависти черни. Главным же инструментом бытовой легализации преступления, то есть беззакония, является антипарламентское феодально-крепостническое государство вообще и социалитарное государство как его современная форма.
XVIII
«Относительно государственного строя будущего, – пишет Энгельс, – обстоятельные предписания дает дюринговский “Курс философии”… Основы дюринговского государства будущего образует “суверенитет индивида”». «Чего же нам большего желать? – восклицает Энгельс, – г-н Дюринг принадлежит к такому государству, в котором – и Энгельс цитирует Фридриха II, – в котором «всякий может спасаться на свой манер»». В примечании по этому поводу сказано: «Выражение из резолюции прусского короля Фридриха II от 22 июля 1740 года на запрос министра Бранта и президента консистории Рейхенбаха относительно допустимости того, чтоб в протестантском государстве существовали католические школы».
«Что желательно нам, – пишет Энгельс, – это, впрочем, в данном случае безразлично. Речь идет о том, что желательно г-ну Дюрингу. А между ним и Фридрихом II существует то различие, что в дюринговском государстве будущего отнюдь не всякий может спасаться на свой манер. В конституции этого государства будущего значится: «Отдельная личность а б с о л ю т н ы м о б р а з о м (
Ну кто будет определять, что именно «действительно служит естественной справедливости», мы уже вместе с Энгельсом и благодаря ему поняли. Сам г-н Дюринг и прочие философы действительности всех времен и народов. Будем, однако, читать дальше эту важную статью конституции социалитарного государства будущего, написанную в 1876 году:
«Для этой цели (то есть для подчинения «суверенного индивида» будущего абсолютным образом государственному принуждению) – для этой цели будет существовать «законодательство и судебная власть», которые, однако, «должны оставаться в руках всего коллектива», а затем – оборонительный союз, проявляющийся в «совместной службе в рядах войска или в составе какого-нибудь исполнительного органа, предназначенного для обеспечения внутренней безопасности»». Эта статья конституции будущего социалитата имеет дополнительное разъяснение: «м а л е й ш а я о ш и б к а (
«Г-н Дюринг, – замечает по поводу этого разъяснения Энгельс, – издевается над своей публикой, обращается с ней именно так, как она того заслуживает. Он мог бы быть даже еще бесцеремоннее: студиозы, слушающие курс философии действительности, наверное, не заметили бы этого». Добавим, не всегда это замечает и гораздо более широкая аудитория, чем берлинские студиозы. А если и замечает, то и это г-ном Дюрингом предусмотрено. В социалитате «будет существовать, – пишет Энгельс, – и армия, и полиция, и жандармы. Г-н Дюринг уже не раз показал себя бравым пруссаком; здесь же он доказывает, что имеет полное право быть поставленным рядом с тем образцовым пруссаком, который, по словам блаженной памяти министра фон Рохова, “носит своего жандарма в груди”». О Рохове (возможно, о самом министре, а возможно, однофамильце, в конце концов, не в этом суть) Энгельс пишет, правда, в разделе о политической экономии, но вполне уместно процитировать это именно здесь: «Прошло примерно сто лет, как в Лейпциге появилась книга, выдержавшая к началу нашего века более тридцати изданий; она распространялась в городе и деревне властями, проповедниками и филантропами всякого рода и повсюду рекомендовалась народным школам в качестве книги для чтения. Книга эта называлась «Друг детей» Рохова. Она имела целью давать наставления юным отпрыскам крестьян и ремесленников относительно их жизненного призвания, их обязанностей по отношению к начальникам, общественным и государственным, и в то же время внушать им благодетельное довольство своим земным жребием – черным хлебом и картофелем, барщиной, низкой заработной платой, отеческими розгами и тому подобными прелестями, и все это с помощью распространенного тогда просветительства… Те самые общие места, которые старый Рохов считал достаточными для саксонских ребятишек, г-н Дюринг преподносит нам как нечто абсолютно фундаментальное». Таков вывод Энгельса. Разъяснения г-на Дюринга к его конституции социалитарного государства будущего лишний раз подтверждают этот вывод Энгельса. Например: «Справедливость или несправедливость, которую он (суверенный индивид), смотря по обстоятельствам, встретит со стороны свободного общества, никогда не может быть хуже того, что принесло бы с собой также и естественное состояние». Так пишет Дюринг. Энгельс замечает иронически: «Жандармерия будущего не так опасна, как нынешние держиморды. Что бы она ни учиняла над суверенным индивидом, у последнего всегда будет утешение». Ну прежде всего, суверенный индивид Дюринга должен утешиться тем, что он живет не в условиях буржуазного парламентаризма. Ибо, по словам последователя Дюринга венгерского антисемита Ивана Шимони, «антисемитизм есть здоровая реакция против пустого парламентского формализма». Конечно, парламентаризм обладает целым рядом дурных свойств и недостатков. И конечно же, он не может обеспечить «суверенному индивиду» полного равенства. Полное равенство «суверенному индивиду» может обеспечить только диктатура. «Перед диктатором, – пишет Энгельс, – все действительно равны. А именно равны нулю».
Но где же взять такого нового социалитарного «суверенного индивида», который бы, отвергая «пустой парламентский формализм», стремился бы к полному социалитарному равенству под контролем «коллективной воли», обладая при этом в международном масштабе мировоззрением саксонских ребятишек? Но опять же Дюринг не так прост, как кажется Энгельсу. Он понимает, что невозможно построить социалитарное государство, не построив социалитарной семьи, в которой и происходит создание социалитарного «суверенного идивида». Покуда шла речь о социалитарном государстве будущего, Энгельс писал: «Это «солидное и критическое царство мысли» ужасно похоже на различные небесные царствия, где верующий всегда встречает вновь в преображенном виде все то, что услаждало его земную жизнь…» Но когда мы вступили в область «социалитарной семьи», то Энгельс вынужден заявить: «В самом деле мы здесь находимся уже не в царстве социалитата, а скорей в царстве «Волшебной флейты»… Какой ход вещей открывает здесь г-н Дюринг?»
«Ввиду важности размножения для укрепления, искоренения и смешения качеств и даже для творческого их развития надо искать последние корни человечного или бесчеловечного в значительной мере в половом общении и подборе и сверх того еще в заботе об обеспечении или предупреждении определенного результата рождений… Уроды истреблялись, правда, во все времена и при всяком правовом строе, но лестница, ведущая от нормального к уродству, связанному с потерей человеческого образа, имеет много ступеней… Если принимаются меры против появления на свет человека, который оказался бы только плохим созданием, то это, очевидно, приносит только пользу».
Пользу, безусловно, принесло бы. В такой семье никогда не создашь вышеупомянутого Райцина, у которого, по мнению чешских философов действительности, «угловатый череп и торчащие уши чудовища». Да и вообще можно было бы сильно сэкономить на душегубках и концлагерях, если взять под контроль половое размножение. Именно, под контроль г-на Дюринга и прочих подобных господ. Половым размножением г-н Дюринг, как и полагается расовому социалисту, занимается много и, чтоб придать этому вопросу особый серьезный смысл, именует его «половой композицией». Еще в разделе «Философия», полемизируя с Дарвином, «половой композитор» Дюринг усматривает большую поверхностность в этих вопросах знаменитого английского натуралиста. Сам же г-н Дюринг глубокомысленно утверждает: «Если бы во внутреннем схематизме полового размножения удалось отыскать какой-либо принцип самостоятельного изменения, то эта идея стала бы совершенно рациональной, ибо вполне естественна мысль объединить принцип всеобщего генезиса с принципом полового размножения в одно целое и рассматривать с высшей точки зрения так называемое самозарождение не как абсолютную противоположность воспроизведения, а именно как зарождение». Тут уж даже у насмешника Энгельса не выдерживают нервы: «И человек, который способен был сочинить подобную галиматью, не стесняется упрекать Гегеля за его “жаргон”!»
Судя но этому выражению, чувствуется, что Энгельс по-прежнему ведет с Дюрингом в значительной степени литературный спор о стиле, о научных терминах, о неясности и невежестве изложения, забывая, что в подобных теориях важна идея, а не содержание, то есть путь к этой идее. К тому же Энгельс либо не замечает, либо придает несерьезное значение следующему факту: если к социалитарному государству Дюринг подбирается с тыла – именно со стороны социалитарной семьи, то и к социалитарной семье он подбирается с тыла, именно со стороны своего, уже рассмотренного нами социалитарного искусства. «Греческое искусство, в идеализированной форме изображающее человека в мраморе, не в силах будет сохранить прежнее историческое значение, когда люди возьмутся за менее художественную, и поэтому гораздо более важную для жизненной судьбы миллионов, задачу – усовершенствовать созидание человека из плоти и крови. Этот род искусства не является просто работой над камнем, и его эстетика состоит не в созерцании мертвых форм».
«Что при вступлении в брак, – пишет Энгельс, – дело идет не о простом искусстве работы над камнем и не о созерцании мертвых форм, это он («суверенный индивид») знал и без г-на Дюринга. Но как приступить к делу? Как завоевать сердце девушки, а вместе с ним и ее тело? Речь ведь идет прежде всего, – иронизирует Энгельс, – о том, чтоб сбросить с себя дикость и тупость, господствующие в области полового общения и подбора, и принять во внимание право вновь рождающегося мира на возможно лучшую композицию – усовершенствовать созидание человека из плоти и крови, стать, так сказать, Фидием по этой части».
Действительно, – повторим мы вслед за Энгельсом, – как приступить к делу? Но поскольку в вопросах «половой композиции» речь идет об искусстве, а принцип социалитарного, свободного от евреев реализма нам уже известен из доклада идеолога-антисемита Ивана Шимони, то мы, пожалуй, согласимся с предположением Энгельса: «Может быть, г-н Дюринг уже имеет «схематически перед глазами» руководство к этому искусству вроде, например, тех, образцы которых – в запечатанных конвертах – циркулируют теперь в немецкой книжной торговле». Добавим лишь, что именно по этим образцам антиеврейского социалитарного реализма проводилась «половая композиция» в государственных борделях III райха для выведения чистокровной арийской породы с кольцом в орлином носу. Именно с высоты своей «половой композиции» Дюринг и бросает социалистический упрек современному ему «оевреившемуся парламентарному обществу»: «В обществе, основанном на угнетении и продаже человека человеком, проституция признается само собой разумеющимся дополнением к принудительному браку, созданным в пользу мужчин, и то обстоятельство, что ничего подобного не может существовать для женщин, представляет собой весьма понятный, но в то же время чрезвычайно многозначительный факт». Иными словами, в буржуазном обществе женщина может быть только содержанкой у мужчины, но не может сама содержать мужчину.
«Ни за что на свете, – заявляет Энгельс, – я бы не согласился на такую благодарность, которая выпадет на долю г-на Дюринга со стороны женщин за этот комплимент. Кроме того, разве г-ну Дюрингу совершенно неизвестен не столь уж редкий теперь вид дохода – стипендии от женщин их любовникам, Schürzenstipendien. Ведь г-н Дюринг сам был когда-то референдарием (референдарий – докладчик. В Германии низший чиновник – преимущественно юрист. Должность референдария часто не оплачивалась). Итак, референдарием. И живет он в Берлине, где уже в мои времена, то есть 36 лет тому назад, Referendarius, – чтобы не говорить о лейтенантах, – довольно часто рифмовался с Schürzenstipendiarius!»
Однако мы, посмеявшись вместе с Энгельсом, чтобы быть совершенно объективными и всесторонними, коснемся также и представлений Дюринга о любви в социалитате: «При наличии более высоких, истинно человеческих побудительных мотивов для благотворных половых связей… человечески облагороженная форма полового возбуждения, высшая ступень которого проявляется в виде страстной любви, представляет в своей двухсторонности наилучшую гарантию благополучного, также и по своим плодам, супружества».
Но можно ли не согласиться с Энгельсом, когда он пишет: «Как видит читатель, пошлейшие пошлости почтенного Рохова празднуют в книге г-на Дюринга свой столетний юбилей и преподносятся вдобавок в качестве «более глубокого основоположения» единственной истинно критической и научной «социалитарной системы»». Добавим лишь, что пошлейшие пошлости самого г-на Дюринга празднуют свой юбилей во многих книгах и прочих словесных творениях XX века.
Подведем итог представлениям Дюринга об отвергающем «пустой парламентский формализм» социалитарном государстве будущего и о ячейке этого государства – социалитарной семье. Основой семьи является такая «половая композиция», которая бы создала «суверенного индивида» для его «абсолютного подчинения государственному принуждению», что «служит единственной основой для выведения действительных прав». Но кроме «половой композиции» важную роль играет и «социалитарное воспитание», которое мы уже ранее рассматривали и которое основывается как на «социалитарном образовании», так и на «социалитарном искусстве». Такое воспитание может в ряде случаев даже исправить недостатки «половой композиции».
Теперь, когда все это понятно со слов самого Дюринга, можно вернуться в зал первого международного антисемитского конгресса, где последователь Дюринга Иван Шимони излагает свои взгляды на язвы современного «оевреившегося парламентаризма».
«Конец своей замечательной речи Шимони посвятил развитию своего плана реформы, или, лучше сказать, общественного новоустройства, в котором получили развитие мысли Евгения Дюринга о социальном государстве, отвергающем нынешний порядок вещей, обесцененных либерализмом с помощью еврейства. И приверженцы старого, христианского строя, и приверженцы нового, социалистического строя при всех их разногласиях, проявившихся на конгрессе, понимают, что их соединяет вражда к ныне господствующему либерально-капиталистическому и, можно сказать, оевреившемуся государству и обществу. Поэтому Шимони закончил свою речь прекрасными словами:
– Антисемитизм – это борьба прошедшего и будущего с настоящим, борьба традиций и идеала против действительности… Приверженцы настоящего – либералы, которых в этом отношении правильней назвать консерваторами, так как они желают сохранить существующее, видят уже опасность, грозящую им в этом нападении на евреев… После долгого, мертвого молчания (Todtschweigen) они разразились об антисемитическом движении потоками брани, обвинений и доносов. Антисемитизм сбросил свою личину – говорят одни. Мы знаем, с кем имеем дело, – это новый и крайний вид социальной революции. Это возвращение к средневековому фанатизму, невежеству, брутальности – восклицают другие. Движение не имеет никакого оправдания, ни объяснения – утверждают третьи… У нас в Венгрии бывший христианский венгерский писатель, а ныне оевреившийся либерал Делл-Адами в своем письме в редакцию газеты пишет: «Положение евреев между нами солидарно со всеми приобретениями нашего современного государственного и общественного устройства и нашей цивилизации. Оно не может быть тронуто, не затронув основания целого здания, которое нам дорого как наше общественное и культурное достояние…» Красноречивое признание, господа… Именно для того, чтоб обсудить план, как разрушить этот антихристанский, еврейско-капиталистический фундамент и заложить наш, арийский, социалистический, мы и собрались на наш первый международный антисемитический конгресс в Дрездене.
После заключительной речи Шимони конгресс приступил к организационным вопросам. Был избран Постоянный комитет во главе с Пинкертом. Я был избран в состав комитета от русских антисемитов. Органом конгресса и целого движения избрана дрезденская газета
От себя хочу лишь добавить несколько слов. Несмотря на полемику внутри антисемитического движения, дворянско-аристократические элементы, с одной стороны, и народно-демократические – с другой, начинают понимать необходимость единства, и в этом, безусловно, поможет многочисленнейший в большинстве государств и важнейший повсюду класс крестьянства, который все более становится под социалистические знамена организованного антисемитизма. По еврейскому вопросу, как и вообще по социально-экономическому, происходит ныне новая группировка партий, которая еще находится в самом зачатке, но которой можно предсказать великую будущность. Может, на втором международном антисемитическом конгрессе, который должен состояться в марте 1883 года, мы увидим черты этой будущности более зримо».
Этими словами оканчиваются записки русского социалиста-антисемита.
Заключение
Мы не знаем, состоялся ли в марте 1883 года второй международный конгресс антисемитов. Да и в этом ли дело?.. Крайний радикал всегда движется вперед в прошлое… Сначала от Энгельса к Дюрингу, потом от Дюринга к средневековым монахам-инквизиторам.
Энгельс оканчивает свою книгу так: «Да будет нам позволено в примирительно-веселом духе распроститься с нашей темой, которая сплошь и рядом должна была казаться сухой и скучной. Пока нам приходилось разбирать отдельные вопросы, наш приговор был связан с объективными неоспоримыми фактами; в соответствии с этими фактами приговор довольно часто по необходимости был резким и даже жестоким… Теперь мы можем позволить себе объяснить многие, непонятные иначе, научные заблуждения и самомнения автора его личными качествами и резюмировать свое общее суждение о г-не Дюринге словами: невменяемость как результат мании величия».
Нам понятно, почему Энгельс в конце резко меняет мантию прокурора на мантию адвоката. Мы уже говорили вначале, что Энгельс стремится так высечь Дюринга, чтоб при этом не пострадал их общий социалистический фундамент. Поэтому он объявляет Дюринга невменяемым. Мания величия, однако, ведь свойственна не только сумасшедшим, но и тем, кто внутренне обижен на небо за факт своего рождения в неудачном месте и от неудачных родителей. В конце концов, каждый лицедей в момент сценического акта может удовлетворить свою манию величия. Разница между политическим лицедеем и клиническим сумасшедшим при удовлетворении своей мании величия состоит в том, что первому необходимо умение, то есть идеология и опыт функционера. Но если по сути разница между ними велика, то методы их схожи, то есть чем более бессознательны методы радикального политического лицедея, чем более напоминают они действия сумасшедшего, тем больше шансов на успех, собственно, как и в актерской игре. Надо, однако, для всеобщего успеха подготовить не только политических актеров, но и их публику, в которую необходимо вселить элемент лицедейства.
«Превратить немецкий народ в народ артистов» – так на рубеже XIX и XX веков заявил немецкий философ-неоромантик Юлиус Лангбен. А никто более усердно не учился у немцев политическим идеям и социалистической философии, чем русские. Вместе с учителем ученик прошел все этапы, естественно отставая от учителя на период, необходимый для усвоения. И это отставание, а иногда и дурное заучивание давало русскому варианту философии вообще и социалистической философии в частности своеобразие, которое иногда даже учителя поражало. Таким образом, мы видим интересное явление XX века – Запад, в особенности Германия, принимал часто свои собственные, но неудачно заученные и превратно понятые идеи как новейшие политические открытия, пришедшие с Востока. Таков русский социализм, воспринятый Западом. Социализм, опирающийся на феодальные, антибиблейские средневековые привилегии. Ибо, чтоб установить равенство между разными, нужны привилегии для того, кто менее умел и более обделен. Привилегии же имеют свои внутренние законы, устанавливающие новое неравенство, в котором господствуют неумелые и обделенные. Библейское начало всегда опиралось на индивидуализм, который, возможно, и неприятен большинству, стремящемуся жить коллективно, однако есть единственный плодотворный способ бытия.
Антисемиты правы в том, что они собрались на свой конгресс под социалистическими знаменами. Какой бы вклад ни внесли евреи в развитие социализма, какое бы арифметическое их количество ни примыкало к этому движению, евреи-социалисты есть все же блудные дети своего библейского сознания, основанного на капиталистическом равенстве возможностей и на индивидуализме. Ибо социализм есть современная форма не изжитых еще коллективных феодальных отношений, существующих наряду с капиталистическими, основанными на индивидуализме. И в этом смысле он плодотворен, смягчая трения между обоими началами человеческой общности, ибо в современности всегда необходимы элементы прошлого. Иное дело, когда социализм пытается придать капиталистической экономике посредством насилия феодальные черты. История доказала, во-первых: такое развитие неизбежно связано с антисемитизмом. Во-вторых: всякая попытка тех или иных евреев сожительствовать с антисемитами рано или поздно плохо кончается для развратников, ибо невозможен умеренный антисемитизм «с человеческим лицом». В-третьих: всякий современный антисемитизм неизбежно связан с социализмом. Иные формы антисемитизма навсегда ушли в прошлое. И если где-то возникает антисемитизм религиозный, правомонархический и т.д., то он неизбежно либо вырождается, либо приходит к социализму.
Давайте подведем общий итог. Что несет социалистический антисемитизм неевреям? Что он несет евреям, понятно.
В промышленности, в финансах, торговле – насилие над экономикой, талоны вместо денег и деньги, имеющие ценность талонов, хозяйственная коммуна по типу Дюринга, члены которой настолько опустились, что радуются своему собственному порабощению. В сельском хозяйстве – коллективные латифундии, заимствовавшие свои дурные качества у неэкономичных помещичьих хозяйств, испокон веков разорявших землю, но служивших целям политического насилия сословия дворян-помещиков над землей и государством. В образовании – философия действительности как основа всех знаний. В периодической печати – цензура философов действительности. В искусстве – засилье социалитарных идей г-на Дюринга, исключающих «мистицизм Гете». В государственном и общественном устройстве – вместо «парламентского формализма» подчинение «суверенного индивида» государственному принуждению. Таким образом, ясно, что политико-экономические уродства, сопровождающие радикальный социализм в его повседневной деятельности, не есть ошибки, а есть воплощение издавна существующей теории, имеющей с марксизмом общие корни и находящейся с ним в постоянной полемической борьбе, показывающей как различие, так и сходство этих двух теорий. И дело не в том, чтоб практики от социализма были сторонниками г-на Дюринга. Можно быть дюрингианцем, не читая Дюринга, так же как можно быть христианином, не читая Христа.
В конце раздела о социализме Энгельс пишет, высмеивая социалистические построения Дюринга: «Но как бы гордо ни выступал наш Дон Кихот на своем благородном Росинанте, сопровождаемый верным Санчо Пансой, в поход для завоевания шлема Мамбрина, мы все-таки сильно опасаемся, что домой он не привезет ничего, кроме тазика для бритья».
Когда-то Ленин очень смеялся по поводу ребячьих фантазий Герберта Уэллса, невзлюбившего бороду Маркса. Но он, очевидно, не обратил внимания на эту фразу Энгельса в «Анти-Дюринге». Впрочем, и сам Энгельс произнес ее в совершенно ином смысле, но так бывает, что ироническая шутка становится пророческим предсказанием. Дюринг действительно привез из своего похода в теорию социализма тот самый тазик для бритья, в котором практический социализм сбрил с себя все бороды социалистических пророков – и Маркса, и самого Энгельса, и даже бородку Ленина, оставив на своем лице лишь густые усы осетинского сапожника и маленькие усики австрийского официанта. Как же нам теперь быть с пророчествами Дюринга, сказанными не в шутку, а всерьез? Мы ведь ни на секунду не собираемся оспаривать данные Энгельсом характеристики образования и умственных способностей Дюринга. Дело, конечно, не в том, что Дюринг обладал пророческим даром предсказывать будущее. Дело в том, что он сам в 1876 году был частью этого будущего.
На этом, собственно, можно было бы поставить точку. Тема исчерпана. Есть, однако, еще один важный аспект этой темы, о котором нельзя не сказать. Так давно антисемит и еврей идут рядом друг с другом, что они невольно оказывают друг на друга психологическое воздействие, создавая чувство гонимости у антисемитов и чувство внутренней неполноценности у евреев. Поскольку евреи веками лишены были национальной жизни, первыми, кого они встречали за стенами своей обособленности и встречали чаще, чем других, были антисемиты. И, повторяем, они многому учились друг у друга. Антисемитам часто казалось, что они козлы отпущения, что их травят, гонят, мучают, преследуют. А евреи невзлюбили себя той любовью, которую они унаследовали от врагов своих. Поэтому, когда с конца XIX века начало разыгрываться в истории социалистическо-капиталистическое противоборство, и те и другие, то есть евреи и антисемиты, сыграли в этой драме наиболее заметную роль, принеся туда евреи – свою национальную психологию отказа от себя, а антисемиты свою кастовую психологию гонимых. В результате евреи в большинстве своем направили лучшие свои силы и лучшие таланты вне своих интересов, главным образом в диаметральный им антикапиталистический социализм. И поскольку это соединилось с национальной библейской особенностью находить себя не в коллективизме, а в индивидуализме, то они заняли в социализме ведущие места, увенчав свои усилия вне себя такой фигурой, как Карл Маркс. Видное место занимали евреи и в русской революции. Ленин пишет: «Еврейство являлось самой революционной средой в пределах черты оседлости. Оно поставляло главные кадры революционеров и несло семена социализма в более отсталые русские массы». Все это дало повод антибольшевистским, главным образом старым феодальным дворянско-черносотенным силам соединить большевизм с еврейством. Но вот что пишет Герберт Уэллс в своей книге «Россия во мгле»: «Молодые люди составляют движущую силу большевизма. Многие из них евреи. Но они борются не за интересы еврейства, а за новый мир. Большевики отнюдь не намерены продолжать традиции иудаизма. Они арестовали большую часть сионистских лидеров и запретили преподавание древнееврейского языка как «реакционного»». Слово «реакционный» Уэллс берет в кавычки. Он пишет, правда, в другом месте, что запрет иврита не одобряет, но в целом верно подчеркивает нееврейский характер еврейских большевиков. Евреи выдвинулись в лидеры и других движений. Главным ученым авторитетом прусских феодалов был крещеный еврей Шталь. Но все это разношерстное еврейское движение носило явно антиеврейский характер. Ну а антисемиты? Заимствовав у своих врагов-евреев гонимость, они организовались в тесные боевые группы по национальным признакам, но соблюдая общую антисемитскую кастовость и международные связи. Заимствованная у евреев гонимость и присущий христианам коллективизм дали свои результаты. В одном из советских очерков начала 20-х годов описан характерный случай: в день смерти Ленина дворник постучал в дверь бывшего дворянина, ныне совслужащего, и радостным шепотом сообщил: «Умер жидовский царь Ленин». Таковы были внутренние связи в антисемитском гетто. Дети дворников и дворян, вступив между собой в брак, составили то ведущее сталинское политическое сословие, которое быстро вытеснило из практического социализма тех антиеврейских евреев, о которых писал Уэллс, оставив лишь кое-кого из них на периферии социализма. Вот каковы последствия этого многовекового еврейско-антисемитского психологического сожительства. И нужны не годы, а века, чтоб эти последствия ликвидировать.
Но так обстоит дело лишь в социологии и истории, сохранившей по сей день черты первобытного магизма, эмблематизма, недифференцированных способностей, ритуала, удлиненной руки – палки, усиленной каменным топором. В антиисторичной природе, где господствует библейская биологическая стихия, где сами материальные явления располагают не к коллективной, а к индивидуальной психологии для духовного восприятия солнца, весны, торжественной телесности и вечерних настроений, еврейская природная психология, определенным образом сложившаяся, выражает общечеловеческие, общенациональные черты.
Гете отнес еврейство к таинственным явлениям человеческого бытия. Еврейство – таинственная сказка христианского мира, которой он испокон веков пугал сам себя, словно видя в ней намеки на свою собственную судьбу. А нет ничего страшней для человека и человеческой психологии, чем свое начало, истоки, мрак Рождества, в котором мрак Исчезновения. От внутреннего испуга облекает человек мрак Рождества в радостные краски.
Вот как описывает Гете в автобиографическом романе «Поэзия и правда» свои детские и юношеские встречи с еврейством:
«К числу таинственных явлений, угнетавших мальчика, а позднее и юношу, в первую очередь относился еврейский квартал, обычно называемый еврейским закоулком, так как он состоял едва ли не из одной улицы, втиснутой, как в клетку, в малое пространство меж городской стеной и оврагом. Теснота, грязь, давка, акцент неблагозвучного языка – все это вместе производило тягостное впечатление, когда нам мимоходом случалось заглянуть в него через ворота. Долгое время я не отваживался один зайти туда, а однажды зайдя, не спешил вновь туда наведаться, после того как мне удалось спастись от назойливых торгашей, обступивших меня с предложением что-то купить или продать. При этом в юном воображении проносились старые сказки о жестокости евреев к христианским детям, отвратительные картины каковых были запечатлены на страницах Готфридовой хроники. И хотя в новейшее время мнение о евреях переменилось к лучшему, но картину, клеймящую их стыдом и позором, все еще можно было разглядеть на стене Мостовой башни, и она тем более оскорбляла достоинство этого народа, что была заказана в свое время не каким-либо частным лицом, а общественным учреждением… И все же евреи оставались предпочтенным народом Божьим и, невзирая ни на что, жили среди нас олицетворенным напоминанием о древнейших временах».
Будь Гете менее знаменит, Шимони и Бегун за последнюю фразу зачислили бы его в разряд «оевреившихся» и «осионистившихся». Однако устами Дюринга они все ж могут сказать об этой «личной причуде», что «равным образом заслуживает осуждения и поэтический мистицизм, к которому, например, был сильно склонен Гете».
В своей полемике с Дюрингом по вопросам языкознания Энгельс пишет: «Материя и форма родного языка становится понятной, лишь когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам, и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам».
Ощутив еврейский мрак собственного Рождества, собственные истоки, Гете пытался проникнуть в глубины еврейского таинства именно изучив еврейский язык. «Пустившись по такому пути, – пишет Гете, – как правило, обнаруживаешь, что он безграничен. Так было и со мной: пытаясь освоить причудливое немецко-еврейское наречие и научиться писать на нем так же свободно, как я уже научился на нем читать, я вскоре заметил, что мне недостает знания древнееврейского, без которого невозможно найти подход к современному, пусть испорченному и искаженному еврейскому языку, но все же восходящему к своему древнему прообразу».
Психология языка – это психология народа. Немецко-еврейский язык идиш – это язык обособления, и именно поэтому он сохранил многие древненемецкие элементы, исчезнувшие из разговорного немецкого языка, и служит ценным материалом для тех, кто изучает древние истоки германских наречий. Точно так же обстоит дело с персидско-еврейским, испано-еврейским, итало-еврейским… Служа разговорным языком диаспоры, эти языки своей конструкцией обращены в прошлое. Иное дело исходящий из прошлого древний иврит, язык Библии, признанный философами действительности «реакционным».
«Передо мной был алфавит, – пишет Гете об иврите, – чем-то схожий с греческим, начертания его знаков легко запоминались, наименования были частично мне знакомы. Я очень быстро его усвоил и запомнил, полагая, что мы вот-вот перейдем к чтению. Читать приходилось справа налево, мне это было давно известно. Но тут на меня надвинулось целое полчище мелких буквочек и значков, точек и черточек, которые, собственно, должны были изображать гласные, что меня удивило до чрезвычайности, так как в полном алфавите часть гласных, конечно, имелась, прочие же, видимо, были скрыты под другими наименованиями. Слышал я также, что еврейская нация, покуда длился ее расцвет, довольствовалась теми первоначальными знаками и никакими другими для чтения и письма не пользовалась».
Специалисты считают, что синтаксис еврейского языка иврит очень примитивен, состоит из коротких предложений, обыкновенно соединяемых одним союзом «и», и этот союз покрывает различные логические оттенки, так что нередко начинает собой рассказ. Еврейский язык не знает сложных слов, кроме собственных имен, очень беден прилагательными и наречиями. Поэтому еврейский язык не приспособлен для повседневной прозы, которую с давних времен приходилось разбавлять родственным арабским и арамейским. Это одна из причин появления в рассеянии жаргонов и одна из причин, по которой разговорный иврит мог возродиться только в окружении семитско-арабских языков. Не годен еврейский язык и для философии, так что еврейским философам приходилось использовать греческий, латинский и прочие языки, иногда частично, а иногда полностью. Однако именно благодаря отсутствию сложных грамматических форм, еврейский язык обладает исключительной живостью и выразительностью и является самым подходящим языком для поэзии, особенно религиозной. Язык Библии иврит послужил школой поэзии для христианских языков. Библия послужила основой и для особого мироощущения, чуждого мироощущению повседневному, философскому, поскольку философия подытоживает повседневность, а повседневность есть материал для философа. Поэзия не может служить материалом для философа. Философия, даже идеалистическая, берет свое начало в бытии, тогда как поэзия в глубинах небытия… Это язык потустороннего мира… Тут и возникает не только психологическая несовместимость, но и внутренняя неприязнь, берущая начало во мраке происхождения… Вильям Шекспир иногда пользовался теми или иными национальными чертами для выражения определенных общечеловеческих черт. Для того чтоб показать, как непрочна культурная, цивилизованная оболочка в человеке, показать преобладание чувств и эмоций над логикой, Шекспир берет мавра Отелло, в коем не остыло еще кочевое, детски-наивное первобытное прошлое. Для того чтоб показать динамику любви, он берет итальянца Ромео, а динамику интриги – итальянца Яго. А для того чтоб показать взаимную яростную ненависть чуждых мироощущений, он берет еврея, венецианского купца, нашедшего в деньгах единственный способ ощутить себя Божьим существом, отстоять свое мироощущение. Марина Цветаева поняла на своей судьбе природную еврейскую психологию, написав: «В сем христианнейшем из миров поэты – жиды». Гонимый Данте подтвердил эту антиколлективную психологию своей жизнью и своими творениями. Гонимый Байрон, поэт, у которого русская пушкинская поэзия училась лирике интимных переживаний, написал о психологии еврейского национального сознания как о явлении, в котором затравленность переходит в лирическую интимность, а лирическая интимность становится мировым чувством. Эти байроновские идеи вдохновили Лермонтова, и его собственная интерпретация проблем еврейской души напоминает строки исповеди личного дневника.
Пока Лермонтов был талантливый, но незрелый мальчишка, писавший непристойные юнкерские поэмы и заявлявший, что одна русская народная песня выше всей французской словесности, он неоднократно участвовал в антиеврейском весело-злобном литературном улюлюкании, которого не чужда была русская литература. Но когда плодотворный индивидуализм сделал Лермонтова и толпу врагами, когда он сам стал жертвой жестокого коллективно-погромного сознания, которое готово защищать свое господство с помощью любого насилия и любой идеологической клеветой оправдать это насилие, когда это свершилось, Лермонтов дал психоэмоциональную характеристику еврейской души через личный самоанализ в своем стихотворении-исповеди «Еврейская мелодия». Вот эти стихи:
Эти мрачно-волевые, полные демонической силы лермонтовские стихи и хотелось бы в заключение бросить их стальным булатным острием прямо в лицо антисемитам.
:
Комментарии
«
Поделиться книгой: