Помоги проекту - поделись книгой:
И действительно, даже на разбираемом нами международном антисемитском конгрессе, где собрались личности глубоко кровно заинтересованные в проблеме, где собрался цвет международных антисемитов того времени, речи ораторов удивительно однообразны и в разных вариациях повторяют одно и то же. В том же заколдованном круге фольклорного и научного антисемитизма вращаются и такие современные философы действительности, как Бегун, напяливший «интернациональный маркизет» на голое тело дюрингианца. Конечно, некоторую помощь антиеврейским аргументам, некоторую возможность придания антисемитской мифологии хоть какой-то опоры на факт оказывают сами евреи, ибо евреи тоже «живые люди». Мы выделяем эту формулировку, ибо позднее убедимся, что в одной из известнейших современных антисемитских кампаний она играла важную роль. «Живые люди» действительно всегда содержали и будут содержать множество дурных черт, и специфических, и общечеловеческих. Чрезмерный меркантилизм, национально-общинная замкнутость, религиозно-бытовые пережитки и прочие свойства еврея создавали для антисемитов дополнительные возможности. Но ведь дурные свойства, например, немца или русского при подобном подходе могли с полным основанием дать повод для «окончательного решения» немецкого или русского вопроса. Дело, значит, тут не в дурных свойствах той или иной нации, а в ее беззащитности. Однако для того чтобы еврей стал полностью беззащитным в современном мире, так называемая «коренная» нация должна до основания разрушить свои собственные правовые нормы. Поэтому те антисемиты, которые сохранили элементарный здравый смысл, понимали, что для «окончательного решения» еврейского вопроса надо стать не только на антисемитские, но и на антигосударственные, по сути, позиции, ибо всякое государство сильно своим правом, своим незыблемым законом. С другой стороны, у радикалов-антисемитов появляется еще один опасный враг – закон своего собственного государства. Таков основной конфликт внутри антисемитского движения. И действительно, если вернуться к цитированной уже нами статье о предреволюционном русском антисемитизме, то там сказано: «Антисемитская пропаганда в рассматриваемый период приняла совершенно патологический характер. Всякое чувство меры, стремление хотя бы к тени правдоподобия и логики было начисто потеряно. Изуверство и глупость превзошли все мыслимые пределы. Неизбежным результатом такой политики была ее полная дискредитация даже в глазах правоверных антисемитов, не потерявших еще брезгливости и элементарного понимания действительности».
Но, отделяя себя от антисемитов-радикалов, умеренный антисемит пытался стать на позиции «антисемитизма с человеческим лицом», или «асемитизма». Такими «асемитами» в России были, в частности, писатель Чириков или деятель кадетской партии Струве.
«Асемитизм гораздо более благоприятная почва для решения еврейского вопроса, – писал Струве. – Евреям полезно увидеть открытое национальное лицо той части русского конституционного и демократически настроенного общества, которое этим лицом обладает и им дорожит. И наоборот, для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо есть только у антисемитского изуверства». Сказано достаточно ясно и насчет иллюзий к месту. Однако иллюзии здесь как раз и состоят в стремлении противопоставить внееврейские националистические тенденции антиеврейским тенденциям. Радикальный антисемитский нигилизм, как всякий радикальный идеологический нигилизм, имеет свои внутренние законы, и он не оставляет для умеренных деятелей место в своей среде. Либо он их вытесняет, либо он их постепенно обращает в свою веру. Примером этому служит речь Виктора Иштоци, не оставившая на конгрессе умеренным антисемитам никаких возможностей.
«Холодное равнодушие, с которым некоторые правительства взирают на борьбу своих народов с еврейством, – продолжал Иштоци, – лишний раз подтверждается тем, что в вопросах печати правительственные чиновники становятся на сторону евреев, позволяют захватывать им в свои руки все средства борьбы, так что свобода прессы, право сходок и ассоциаций и свобода речи делаются монополией евреев. Я не буду подробно касаться засилия евреев в печати и культуре, ибо об этом специально скажет Иван Шимони, замечу лишь, что именно путем прессы подкапываются евреи все более и более под христианскую религию, сделавшуюся особою, расовою, я подчеркиваю, расовою религией европейско-арийских народов. Христианство вообще возникло как могущественная реакция против еврейских и вообще семитских замыслов, и потому понятно, что евреи сделались заклятыми врагами не только основателя христианской религии, но и всех его последователей».
Тут снова встал пастор Толлора и заявил:
– Как миссионер, посвятивший свою жизнь обращению евреев в христианство, я не могу согласиться с объявлением христианской религии расовой и замкнутой, ибо это противоречит учению Христа. Я согласен, что евреи, стоящие на ложных позициях своей иудейской религии, являются врагами христиан, но картина возникновения самой христианской религии антиисторична.
Тогда снова вскочил Шредер, председатель антисемитского форейна саксонских сапожников, и крикнул пастору Толлоре под общий смех:
– Вы еще не ушли?! А я думал, что на нашем конгрессе нет больше ни одного оппортуниста…
Даже Пинкерт, который всячески старался сохранить объективность, не мог сдержать улыбки, когда Толлора под смех и шутки публики и даже некоторых делегатов начал пробираться к выходу. А Шредер, подойдя к Иштоци, крепко пожал ему руку, и гром рукоплесканий скрепил это великое рукопожатие. В этом рукопожатии поэзия антисемитизма и его мускулатура подали друг другу руки.
– Еврей-космополит, – вдохновенный поддержкой, продолжал Иштоци, – не может быть патриотом, не может с преданностью стоять на земле, не может ее возделывать в поте лица. Даже если еврей там и сям занимается сельским хозяйством, то это не что иное, как хищническое хозяйство, которое вырубает леса, истощает производительность почвы и делает ее бесплодною. Но еврей-барышник не берет в руки плуг или косу. Его орудие труда – это деньги. Поэтому деньги должны быть изъяты из еврейских рук, так же как мы выбивали оружие из рук турок или арабов.
– Читайте Дюринга, – бросил с места Генрици, – только социалистическая система хозяйства может отнять деньги у евреев. Жизнь показала, что надежда на ныне существующие правительственные меры в этом направлении есть пустые мечты.
И вновь в который раз под сводами пивного зала прозвучали аплодисменты, разгоняя клубы дыма от дешевых сигар…
XII
Как же представляет себе Евгений Дюринг проблему денег после того, как они отняты будут из рук евреев и оевреившихся капиталистов, и какова, по Дюрингу, связанная с проблемой денег проблема распределения в будущем социалитате?
«Стоимость есть цена», – утверждает Дюринг. Энгельс по этому поводу замечает: «Если б Гегель не умер уже давно, он бы повесился». Однако опять, в который раз Энгельс не учитывает Робинзона со шпагой, а вернее Пятницу с револьвером. При экономическом уродстве практического социализма стоимость товара действительно равна цене, которая устанавливается не путем свободного рынка, а путем политического насилия над экономикой. «Закон, на котором покоится стоимость, – утверждает Дюринг, – выражающая ее в деньгах цена зависят только от производства, но не зависят от распределения, которое вносит в понятие стоимости лишь второй элемент».
«Распределение, но мнению г-на Дюринга, – пишет Энгельс, – определяется не производством, а простым актом воли». Таким образом, Дюринг переходит к плановому хозяйству: «Все отдельные хозяйственные коммуны заменят мелкую торговлю вполне планомерным сбытом… Даже если кто-либо действительно имел бы в своем распоряжении избыток частных средств, то он бы не был в состоянии найти для этого избытка никакого капиталистического применения».
«Таким образом, – пишет насмешливо Энгельс, – хозяйственная коммуна как будто благополучно сконструирована. Посмотрим теперь, как она хозяйствует». И после некоторых экономических цифровых расчетов Энгельс поясняет, что в конце года, как и через сто лет, такая коммуна г-на Дюринга будет не богаче, чем в самом начале. И что «в течение всего этого времени она не будет даже в состоянии предоставлять г-ну Дюрингу умеренную прибавку для нужд потребления, если она не хочет затронуть для этого фонд своих средств производства. Накопление совершенно забыто». А какой же выход? Выход есть, и Энгельс его сам подсказывает для того, чтобы его тут же с негодованием отбросить. Но многое, что создается и отбрасывается социализмом Маркса-Энгельса как социалистический брак, социализмом Дюринга заботливо подбирается и пускается в дело.
«Или же, – пишет Энгельс, – шестичасовой труд каждого члена коммуны будет оплачиваться продуктом не шестичасового труда, а меньшего количества часов, скажем четырех. То есть вместо двенадцати марок коммуна будет платить восемь марок, оставляя цены товаров на прежней высоте. В этом случае коммуна прямо накапливает открытую Марксом прибавочную стоимость, оплачивает чисто капиталистическим способом труд своих членов ниже произведенной им стоимости, расценивая в то же время по полной стоимости товары, которые они могут приобретать только у нее. Таким образом, хозяйственная коммуна только в том случае может образовать резервный фонд, если она разоблачит себя как облагороженную truck system на самой широкой коммунистической основе». И, делая сноску, Энгельс поясняет: «Truck system называется в Англии хорошо известная также и в Германии система, при которой фабриканты сами являются владельцами лавок и заставляют рабочих приобретать нужные им товары в этих лавках». В данном случае коммуна заменяет фабрикантов еще в более широком плановом масштабе, так что производителю, он же и потребитель, деваться некуда.
А как же деньги, это основное орудие еврейского и оевреившегося капитала, орудие порабощения евреями человечества? Деньги, отнятые у евреев и оевреившихся капиталистов, «останутся в социалитате, но в обмене между коммуной и ее членами они отнюдь не будут функционировать в качестве денег, – пишет Энгельс, – они служат всего лишь рабочими квитанциями или, говоря словами Маркса, они лишь констатируют «индивидуальную долю участия производителей в общем труде и долю его индивидуальных притязаний на предназначенную им для потребления часть общего продукта» и в этой своей функции «имеют с деньгами так же мало общего, как, скажем, театральный билет». Одним словом, и в обмене между хозяйственной коммуной и ее членами деньги функционируют просто как оуэновские «рабочие деньги», единицей которых служит часть труда… Будет ли марка обозначаться количеством выполненных «производственных обязанностей» и приобретенных за них «прав на потребление», клочком бумаги, жетоном или золотой монетой – это для данной цели совершенно безразлично. Обмен является натуральным».
Далее Энгельс показывает, что подобная подмена дает повод к злоупотреблению и эксплуатации большинства членов коммуны ее меньшинством, ибо деньги, принимаемые коммуной в уплату за жизненные средства, становятся опять тем, чем они являются в современном обществе – общественным воплощением человеческого труда, действительной мерой труда, всеобщим средством обращения. «Все «законы и административные нормы в мире» так же бессильны изменить это, как не могут они изменить таблицу умножения или химический состав воды, – пишет Энгельс. – Господа, захватившие в свои руки производство и самые средства производства, хотя бы эти последние продолжали фигурировать номинально как собственность хозяйственной и торговой коммуны, становятся также господами самой хозяйственной и торговой коммуны… Под их контролем и для их кошельков коммуна будет самоотверженно изнурять себя работой, если она вообще когда-нибудь возникнет и будет существовать». Ну, последняя фраза для нас, которые старше Энгельса на сто лет, уже несущественна, так же как и его извинения: «Впрочем, пусть читатель все время не упускает из виду, что мы здесь отнюдь не занимаемся конструированием будущего. Мы просто принимаем условно предположения г-на Дюринга и только делаем неизбежно вытекающие из них выводы… Робинзон со шпагой или Пятница с револьвером могут отнять деньги, но они не могут изменить природу денег, которые в отличие от оуэновских трудовых марок Дюринг вводит как действительные деньги, но хочет запретить им функционировать иначе как в качестве трудовых марок». И тогда «прокладывает себе путь имманентная, не зависящая от человеческой воли природа денег: деньги добиваются здесь свойственного им нормального употребления наперекор тому злоупотреблению, которое г-н Дюринг хочет навязать им в силу своего собственного непонимания природы денег». Из всего вышесказанного Энгельс делает вывод, что Дюринг «хочет сохранить современное общество, но без его отрицательных сторон».
Можно, однако, и продолжить этот вывод Энгельса, сказав, что Дюринг путем политического и идеологического насилия хочет упразднить положительные стороны капитализма, а отрицательные стороны капитализма объявить положительными сторонами социализма. При капитализме работодатель на рынке труда платит за труд деньгами и взимает за продукты труда тоже деньгами. Противоречие состоит лишь в том, что капиталист стремится заплатить за труд поменьше, а за продукты труда взять побольше. При социализме Дюринга, при котором рынок труда и капитала отсутствует, работодатель за труд платит талонами в форме денег, но за продукты труда берет подлинные деньги. Это значит, что цену за труд предлагает только покупатель, а цену за продукты труда только продавец. Но, как известно, при социализме Дюринга и покупатель труда, и продавец продуктов труда есть одно лицо, которому Дюринг дает наименование хозяйственной коммуны.
Теперь, когда со слов социалиста Генрици нам ясно, из чьих рук должны быть деньги отняты, а со слов вождя расового социализма Дюринга ясно, в чьи руки они должны быть переданы, мы можем продолжить слушание оратора от народных антисемитов Иштоци.
«Граждане различных государств, особенно угрожаемых евреями, – продолжал Иштоци, – по званию своему члены парламентов, духовные, офицеры, чиновники, адвокаты, медики, ученые, профессора, художники, журналисты, сельские хозяева, фабриканты, ремесленники, купцы – все те, которые имели случай изучать годами еврейский вопрос в теории и испытать на себе его бедственное влияние в практической жизни, – собрались в большом количестве в сентябре 1882 года на международный конгресс в городе Дрездене, где они сделали еврейский вопрос предметом обстоятельного обсуждения и, между прочим, решили в качестве сведущих в этом вопросе людей обратиться к правительствам и народам приведенных евреями в опасность христианских государств с этим нашим воззванием. Мы взываем к правительствам, то есть к христианским советникам христианских государей, дабы они не ставили искусственных препятствий к легальной самозащите их народов против еврейства, а напротив, поддерживали в ней свои собственные народы, плоть от их плоти, кровь от их крови. К христианским же народам, более или менее утесняемым евреями, взываем мы, дабы они повсюду начали и организовывали свою законную самозащиту против евреев. В парламентах, в окружных и общественных собраниях и советах, в печати и в публичных собраниях надо развернуть живую антиеврейскую агитацию. В городах и селах надо создавать оборонительные союзы. Для руководства же последними пусть образуют в каждом государстве центральные комитеты, которые бы установили общую связь и учредили бы для борьбы с Alliance Israelite Universelle – Alliance Chretienne Universelle. И если этот наш призыв не останется гласом вопиющего в пустыне, то в скором времени будет смыто с чела девятнадцатого века постыдное пятно материальной и нравственной тирании семи-восьми миллионов антикультурного еврейского племени над 450-миллионным арийским или посредством христианства ариизированным – расою, которая призвана вследствие ее физического и умственного превосходства распространить свое семя вместе с выработанной ею цивилизацией на все пять частей света. За работу, христианские братья!»
Когда Иштоци кончил и утихли аплодисменты, овации, восторги, все присутствующие одним возгласом потребовали, чтобы он читал еще раз. Но поскольку оратор читал более часу, то желание это могло быть исполнено только на другой день, и те же самые слушатели присутствовали другой раз, испытывая впечатление, совершенно подобное первому. Никогда в жизни моей, ни в каком собрании публичном или частном не видел я такого успеха! Эти строки представляют очень слабый отголосок пережитых тогда всеми нами минут, отголосок возникшего у нас впечатления о силе противоеврейского движения и о значении Виктора Иштоци, его международного вождя. Слышавшему Иштоци однажды трудно не сделаться антисемитом на всю жизнь!
В сильном возбуждении мы, делегаты русских антисемитов, покинули пивной зал на Johannisstraße и принялись бродить по городу, чтобы как-то остыть и успокоиться. Надежда Степановна, почему-то стыдливо кашляя в кулак, как влюбленная девушка, сказала мне:
– Я знаю, вы лично знакомы с господином Иштоци, передайте ему, что благодарю его с улыбкой и слезой. Подобный душевный восторг я испытала в последний раз в прошлом году во время крестного хода от храма Спасителя, еще даже не оконченного, но уже прекрасного, в Кремль.
– Именно, – сказал Путешественник, – я тоже испытываю легкий озноб от сильного нервного возбуждения, как при посещении храма Спасителя.
Мы шли мимо ярких витрин роскошных дрезденских магазинов, гуляли по центральной городской площади, вышли к набережной, освещенной ровной цепочкой фонарей.
– Мне кажется, – сказал Павел Яковлевич, – что после речи Иштоци все споры на конгрессе утихнут. Как же теперь можно спорить, когда сказана такая объединительная речь и когда еврейский общий враг так ярко обозначен.
– Да и вообще, – сказал Путешественник, – все эти споры кажутся мне не более чем разговорами о стиле. Они напоминают мне споры между сторонниками Владимирского собора и Андреевской церкви в Киеве. Византийцы называют Андреевскую церковь беседкой или киоском, рококисты – Владимирский собор сахарницей или чайницей. А я в искусстве оппортунист.
– Ну уж, – улыбнулся Павел Яковлевич, – вы и оппортунист.
– Да, – сказал Путешественник, – там, где творчеству дана воля, где оно самобытно, оригинально, все стили хороши. Так же как и в общественно-политических движениях. Потому я и в антисемитизме оппортунист.
– Нет, дорогой Путешественник, – сказал я, – настоящий оппортунизм – не многообразие стилей, а примирение с дурным стилем. Если бы подлинные оппортунисты от антисемитизма не вынуждены были бы покинуть наш конгресс, вряд ли Иштоци удалось бы так успешно прочесть свой манифест и вряд ли он был бы встречен так единодушно. А сейчас, господа, мне пора, чтоб по свежим следам отредактировать стенограмму, ибо считаю своим национальным долгом русского антисемита как можно полнее передать это историческое выступление русской публике.
Однако, очутившись у себя в номере отеля, я понял, какой тяжелый труд мне предстоит. Пораженный глубиной мысли и силою чувств «Манифеста», я не сообразил, что «Манифест» попросту немыслим без читающего его Иштоци, как сам Иштоци немыслим для меня теперь без исторического документа, в который он вложил свою душу. Передо мной, правда, были корректурные листы «Манифеста», которые я заранее взял у самого Иштоци и которые за свой счет в миллионах экземпляров намеревался издать берлинский книгопродавец Шульце. Но вот уж когда можно было вспомнить итальянскую пословицу «Traduttore – traditore» (переводчик – изменник). В переводе «Манифест» написан таким варварским слогом, что сам автор и его немецкие и венгерские друзья исправляли этот слог, приведя в отчаяние немецких стилистов. Мне оставалось лишь одно: выбрать из различных корректур, а также из того, что я успел записать вслед за Иштоци. Конечно, я понимал, что не в состоянии передать этого пламенного чувства человека, целая жизнь которого привела его к антисемитским убеждениям, изложенным в этом охлаждаемом и ослабляемом всякой передачей документе. Поэтому, невзирая на то что Иштоци был утомлен своим чтением, я осмелился обратиться к нему, благо он жил в том же отеле, что и я. Вернее, я специально остановился в отеле Stadt Berlin, хоть он несколько дороговат, узнав, что там же остановился и Иштоци.
Иштоци принял меня радушно, хоть и был действительно утомлен, даже опечален, как я узнал позднее, не без веской причины. Этот всемирный человек, этот страшнейший из врагов, каких имеют евреи, в домашней обстановке производил впечатление кроткое, даже какое-то провинциальное. Трудно было поверить, что еще несколько часов назад его слова воспламеняли и объединяли несколько сотен людей. Действительно, это был сейчас средневековый рыцарь на отдыхе, снявший латы и надевший домашние туфли и стеганый халат.
– Виктор, – сказал я ему, – я понимаю, что ваш «Манифест» есть продукт чисто венгерской мысли и жизни, но значение его общеевропейское, а может, и общечеловеческое. К счастью, мы, славяне, не только ближе, чем немцы, чувствуем мадьярское национальное сознание – язык наш, образ мыслей более способен выразить дух мадьяр, нежели немецкий язык. Поэтому я не буду бороться с немецкой конструкцией, не стану ее распутывать, а хочу передать главным образом то, что записал с ваших слов.
– Да, – сказал Иштоци, – немцы уже раз десять изнасиловали мой Манифест. О, эти немецкие стилисты. Они все время хотят втиснуть мой бедный Манифест в грубые формы немецкой грамматической конструкции… Только, я надеюсь, вы не передадите этот наш разговор доктору Генрици… Это замечательный человек, но он пруссак, берлинец, и этим все сказано. Мне кажется, пруссаки вместе со своим умом и порядком вносят в антисемитизм слишком много мещанства… Впрочем, дело сейчас совсем в другом, – с печалью в голосе сказал Иштоци и протянул мне газету.
Это была местная газета
– Они опять стреляют в народ, – тихо и гневно сказал Иштоци.
– Кто? – растерянно спросил я.
– Жандармы Франца-Иосифа стреляют в венгерский народ, поднявшийся на защиту против еврейского насилия… Читайте… Это, правда, написано оевреившимся правительственным агентом, но тем не менее вы поймете, о чем речь и что происходит.
Я развернул газету и прочел:
«Антисемитские беспорядки в Пресбурге. 27 сентября вечером на некоторых населенных евреями улицах стали появляться многочисленные толпы народа, перебившие окна в некоторых еврейских домах. Беспорядки были вскоре прекращены полицией. На следующий день вечером огромная толпа народа с криками “Да здравствует Иштоци!” начала появляться в предместьи Цукер Мантель и направляться оттуда на еврейские улицы. Отряд полицейских, пытавшихся разогнать толпу, был вскоре окружен со всех сторон и забросан камнями, так что пришлось вызывать на помощь войска. Прежде чем подоспели солдаты, толпе, насчитывающей несколько тысяч человек и над которой реяли национальные венгерские и красные социалистические флаги, удалось разбить окна и поломать оконные рамы в синагоге. Отсюда толпа направилась на другие улицы, разбила все окна в домах и выломала во многих лавках двери. Войска, подоспевшие к тому времени, стали действовать штыками и оцепили некоторые улицы. Тем не менее толпа продолжала бить окна и буянить. Некоторое время спустя появился городской голова, уговаривавший толпу разойтись. Толпа разошлась, однако с целью возобновить буйство в других кварталах. Около полуночи все окна в еврейских домах были перебиты. В некоторых местах толпа врывалась в дома и уничтожала все, что попадало под руки. Сильнее всего буйствовали поляки в предместье Блументаль. Беспорядки произвели панику среди евреев. Многие семейства покинули город и спаслись в Вену, Пешт и другие города. Члены муниципального совета подверглись оскорблениям со стороны буянов. Беспорядки явно напоминают социалистический бунт, связанный с грабежами. Стало известно, что с железнодорожного склада украден ящик динамита. Говорят о задержании иностранных агитаторов-немцев и об изъятии антисемитских социалистических прокламаций. Император Франц-Иосиф отдал распоряжение о применении огнестрельного оружия для восстановления порядка».
– Вот что значит, – сказал Иштоци, когда я кончил чтение, – пресса в руках евреев. Евреям удалось забрать непосредственно в свои руки большую часть ежедневной печати или поставить ее под свое влияние. Пресбург – родной город Ивана Шимони, и там только
– То же и у нас в России, – сказал я. – Всякая против евреев восходящая жалоба, как бы основательна она ни была, каждая статья, даже издали опасная для еврейского господства, кладется под сукно. Но теперь как будто положение меняется к лучшему.
– Мы не двинемся вперед, пока не отнимем у евреев прессу, – сказал Иштоци. – Об этом и будет говорить Шимони в своем докладе. Это очень важно… В принципе нам бы надо выехать на родину и быть среди восставшего народа и вместе с ним подвергать себя опасности. Я венгр.
– Вы не только венгр, – сказал я дрогнувшим от волнения голосом, – вы вождь международного антисемитизма. Простите, если я говорю пышно, но это так. Вы должны быть там, где решается судьба не только Венгрии, но и всего мира.
– Не хотите ли пройтись, – помолчав, сказал Иштоци, – я чувствую, что в эту ночь мне не заснуть.
Мы вышли под моросящий дождь. По улицам двигалось факельное шествие по направлению к театру, где, согласно сообщениям газет, император вручал орден Черного Орла одному из саксонских министров. Перед театром молодежь с красными фонариками в руках выстроилась, изображая букву W.
– Генрици прав, – тихо сказал мне Иштоци. – Еврейский вопрос не может быть решен, пока не будет уничтожен существующий порядок.
– Читальня уже закрыта, – сказал я. – Но давайте зайдем в
В «Московских ведомостях» Каткова в маленькой заметке сообщали:
«Императорский комиссар Экельфалуши принимает меры для предотвращения новых беспорядков в Пресбурге. В беспорядках принимали участие и крестьяне, прибывшие из соседних деревень в целях грабежа. Драгунам отдан приказ в случае нужды применять огнестрельное оружие. Одна еврейка умерла от побоев. Сто пятьдесят бунтовщиков арестовано».
– И этот человек смеет называть себя русским патриотом-националистом, – сказал я. – Катков занимал такую же по сути проеврейскую позицию и во время восстания в прошлом году против евреев в русских губерниях, где еврейское засилье особенно сильно, оправдывая это требованием соблюдения законов государства… Иное дело другой наш известный издатель – Суворин, в котором русский патриотизм сочетается с элементами критики существующих порядков, унаследованных от разночинцев, из среды которых он вышел, и от пламенной страсти Белинского, горячим сторонником которого он был… Это все качества, которые необходимы русскому антисемиту.
– Члены конгресса, – сказал Иштоци, – имеют довольно темное понятие о происходящем в России. Я, может, более других знаю русские проблемы, но ведь и я знаю не слишком много. Тем не менее, по аналогии мы понимаем, что народ одной с нами расы – арийской – и одной религии и культуры – христианской должен много страдать от присутствия на его земле большинства всего еврейского племени, и эти страдания, доведенные до крайней степени, необходимо должны были вызвать народную реакцию, так же как и у нас сейчас в Пресбурге.
– О русских народных антиеврейских выступлениях лучше всего расскажет Надежда Степановна, – сказал я, – это первая сознательная женщина-антисемит… Она специально посещала места народных выступлений.
– Завтра, – сказал Иштоци, – после второго чтения Манифеста, я внесу резолюцию о международном сочувствии русским христианским братьям в их борьбе с евреями.
– От этих ваших слов, Виктор, – сказал я, не в силах скрыть волнение, – меня еще больше охватывает радость и счастье от того, что я русский, ариец, христианин, ваш брат по расе, – и в едином порыве мы горячо пожали друг другу руки, как бы благословляя друг друга на спасительную антиеврейскую миссию, которую каждый должен был выполнить в своей стране и в христианском мире в целом.
XIII
И действительно, следующий день конгресса можно с полным правом назвать русским днем. Окончив вторично чтение «Манифеста», выждав, когда стихнут аплодисменты, такие же горячие, как и после первого чтения, Иштоци не ушел с трибуны, а сказал:
– Господа, мы, антисемиты средней Европы, верим, в противоречие с почти всей печатью своих стран, что антиеврейские беспорядки в России произошли не от злокачественности или варварской жестокости русского народа и не от возбуждения их русскими общественными патриотическими деятелями, как это твердит либерал со слов еврейских журналистов и ораторов, а от действий самих евреев. Вчерашние события у нас в Пресбурге только подтверждают это…
Тут же Генрици, пламенный трибун, ученый-философ, внес в эти замечательные слова Иштоци конкретность и окончательную ясность.
– Если мы не примем меры, – сказал он, – чтоб сделать евреям пребывание среди нас неприятным и неприбыльным (ungemütlich und unrentabel), то нам всем, подобно венграм, придется последовать примеру наших русских братьев, которые вынуждены открытою силою отвоевывать от евреев свою родную землю!
При этих словах вся зала потряслась от рукоплесканий и восторженных возгласов. Мы, делегаты русских антисемитов, встали, несколько растерянные и смущенные, но полные гордости за свою отчизну и свой народ, которому аплодирует Европа, приветствуя его самоотверженность в борьбе с общим еврейским врагом. У Павла Яковлевича и Путешественника на глазах были слезы, Надежда Степановна открыто плакала от восторга, даже я, человек более остальных рациональный, хладнокровный, приложил платок к углам глаз.
– Господа, – начала свое выступление Надежда Степановна, – при посещении мест народных выступлений во всех четырех губерниях еврейского царства нам пришлось столкнуться с большими трудностями, о которых я хочу сообщить делегатам конгресса и публике. Сотни арестов, произведенных властями, кладут печать молчания на людские рты. Люди словно забыли, отчего пороли еврейские перины и почему евреи так противны и ненавистны им. Дело в том, что власти воспользовались антиеврейскими выступлениями народа, чтоб расправиться с теми, кто им не угождает и перед ними не раболепствует. Признаюсь, мне самой пришлось покинуть пределы дорогой моей русской отчизны именно после этой поездки и открытого заявления протеста губернатору… Вот записи разговоров и впечатлений, сделанные прямо по свежим следам, – Надежда Степановна развернула клеенчатую тетрадь и прочла:
– Разговоры в народе: «Ну, Ивана схватили, несдобровать молодцу, жиды его давно недолюбливают… Петрова под арест взяли. Вспомнили, как два года назад исправнику нагрубил, Пинскому, богатому жиду, свиное ухо показал».Так власти сами рвут связи с народом и вселяют в народ недоверие к себе… Хлеб и вода в остроге, сечение гуртом, военный суд – вот чем ответили власти христианам в их борьбе с евреями… Если пройти по городу, где произошли бескровные расправы с евреями и кровавые с народными бунтовщиками, то услышишь всякое. Одни говорят: «Бесполезно разорять жидов, они убытки втрое взыщут». Другие говорят: «Разве дома еврейские виноваты? Жидов, вот кого надо бить». Третьи шутят: «Глупый мы народ, даем жидам случай новые перины шить». А есть шутники, которые говорят: «Просто совестно за наш город. Везде бьют, а у нас тихо, точно мы глупее других».
Когда я перевел эти народные слова, приведенные Надеждой Степановной, в зале раздался смех и веселые аплодисменты. Вдохновленная подобным приемом, Надежда Степановна продолжала чтение своих записок:
– Еду на извозчике. Возница со смехом указывает на один из домов с выбитыми окнами: хозяйскую дочку вместе с фортепьяной выбросили… Это гинзбурговские… Тут такая музыка шла… Ай, жги, говори… Перины пороть – дело привычное, а жидовскую фортепьяну в окно – это, скажу по совести, удовольствие… Гинзбург обманом взял у солдата закладную… – Значит, солдат и привел? – спрашиваю. – Зачем, – поясняет извозчик, – все знают, как этот дом Гинзбургу достался… А вон тот, где крыша рухнула, жиды зажигать хотели. Зуб за зуб по-жидовски, значит… Татарина-огородника дом… Жиденята у него овощи крали, он их высек, они его и спалили… – А почему же не судили еврея за поджог, – спрашиваю. – Их осудишь, – с недоверием говорит извозчик, – да и доказательств не было. – Так, может, не евреи спалили, – задаю испытывающий вопрос. – Ну как же не евреи, если ночью загорелось… С сарая загорелось… – Значит, татарин привел? – Нет, татарин уехал в свою сторону. Мы сами жидам этот грех вспомнили. Старый жид плакать. Вот смех. А ему в ухо да в ухо…
Когда Надежда Степановна закончила чтение своих записок, встал Павел Яковлевич и сказал:
– Из всех приведенных здесь фактов, господа, не следует делать вывод, что русский народ – враг царя и властей. Он выступает против тех или иных правительственных чиновников лишь там, где эти чиновники, связанные взятками с еврейскими гешефтмахерами, действуют в защиту своих антинародных интересов вместе с евреями. Но и тогда народ помнит о государе. Известен такой случай: когда толпа ворвалась в дом богатого еврея, где висел портрет покойного государя Александра II, то она стала громить лишь после того, как портрет был снят со стены и передан на хранение дворнику. К тому ж сообщения о грабежах преувеличены. Толпа громила, но не крала. Надо, однако, признаться, что бабы действительно шли за толпой и брали… Когда им активисты пытались разъяснить неправильность поведения, они отвечали: зачем зря добру пропадать… Конечно, повторяю, мы не одобряем положения, когда каждый, взяв в руки палку, становится капралом. Но войск было мало, а юнкера были заняты экзаменами. Тем не менее во время особенно, казалось, сильных беспорядков избито было не более тридцати человек, убито пять. Незначительное количество избитых и убитых объясняется тем, что евреи, благодаря своей пантофельной тайной почте и всемирному своему израильскому союзу, были заранее предупреждены и мгновенно прятались, кто в погреб, кто на чердак, кто вовсе выбирался из города. А теперь, когда все стихло, вернулись и опять запрудили улицы… Что касается еврейских детей, то они практически не пострадали. Дети с чрезвычайной осторожностью выводились и выносились из домов с помощью родителей, прежде чем имущество евреев, да и самих евреев-родителей, начинали бить и громить…
Надо заметить, что если выступление Надежды Степановны был пламень, то выступление Павла Яковлевича – лед, как это вообще водится в их взаимоотношениях. Выступление Павла Яковлевича было более умеренным, но и менее живым и ясным. Чувствовалось, что говорит он с чужих слов либо по несвежим своим впечатлениям. Тем не менее оба выступления дополнили друг друга и позволили сделать Генрици вывод:
– Слушая русских делегатов, лишний раз убеждаешься в справедливости слов Дюринга, что насилие вообще и насилие против еврейского врага в частности только тогда по-настоящему плодотворно, когда оно отказывается от анархической бессистемности, как бы искренни ни были народные стремления, и опирается на твердые понятия социалистической морали и социалистического права…
Шестнадцать лет спустя, когда салонный французский антисемитизм со своим национальным запахом смоченных дорогими духами потных подмышек вырвался на парижские мостовые и толпа орала: «Смерть Дрейфусу! Готовьте виселицы для Израиля! Смерть Золя!» – один из французских социалистов сказал: «Золя – буржуа. Нельзя же нашей партии идти на поводу у буржуазного писателя». Тогда социалист Жюль Гед с горечью ответил своему коллеге по социалистической партии: если мы когда-нибудь возьмем власть, сможем ли мы что-либо сделать с опустившимся народом, развращенным существующими порядками…
Жюлю Геду было от чего прийти в отчаяние, ибо он понял, что антисемит-погромщик является составной частью революционной массы, на которую приходится опираться социализму любого направления. И действительно, как бы ни пытались классовые социалисты и либералы-гуманисты каждый со своей стороны представить рост антисемитизма в России, например, в 1881 или в 1905 году, главным образом как реакцию правительства на революционные выступления масс и попытку отвлечь эти массы от революции, в действительности рост антисемитизма является как раз составной частью революционных масс и антисемитизм всегда растет вместе с революционным энтузиазмом толпы. Правительство может лишь использовать этот энтузиазм в своих интересах. Это, кстати, соответствует весьма точному определению, которое дал антисемитизму Энгельс: «народное суеверие». Выступление рабочих и крестьян, особенно в западных губерниях, как правило, было связано с антисемитскими погромами.
Всякая устойчивая власть по своей сути консервативна, народ же по своей сути революционен, но процесс этот взаимосвязан. Чем более консервативна и твердолоба власть, тем более революционен народ, и наоборот, чем консерватизм более гибок, тем народ менее революционен. Идет борьба. Либо власть путем умелой, гибкой политики распространяет консерватизм на народ, либо народ революционизирует твердолобую власть, делает ее менее устойчивой, более авантюристической. Такая революционно-авантюристическая власть воцарилась в России накануне революции. Это можно проследить по ряду ее действий, но если уж держаться нашей темы, то это видно по изменившемуся взаимоотношению между властью и народом во время антисемитских погромов. Ярким примером может служить совершенный на «святую православную пасху» кишиневский погром 1903 года, или, как его назвал Толстой, «злодейство, совершенное в Кишиневе». Вот что пишет Л. Толстой:
«Я понял весь ужас совершившегося и испытал тяжелое смешанное чувство жалости к невинным жертвам зверства толпы, недоумение перед озверением этих людей, будто бы христиан, чувство отвращения и омерзения к тем так называемым образованным людям, которые возбуждали толпу и сочувствовали ее делу, и главное, ужас перед настоящими виновниками всего – нашим правительством со своим одуряющим и фантазирующим людей духовенством и со своей разбойничьей шайкой чиновников…»
Кишиневский погром ясно продемонстрировал, на что способен опустившийся народ, развращенный существующими порядками. Разорванные пополам младенцы, гвозди, вбитые во лбы жертв, языки, отрезанные у жертв и вставленные им в расстегнутые штаны, и прочие народные фольклорные фантазии… Все это совершалось при попустительстве власти, полиция и чиновники которой выступали в роли зрителей кровавой оперетки и при активном руководстве так называемых «образованных людей», вызывающих у Л. Толстого омерзение. И действительно, руководство погромом взял на себя православный разночинец-интеллигент. Студенты, учителя и чиновники, гимназисты на велосипедах объезжали погромные толпы, руководя ими и создавая общий тактический план. Это было уже ближе к замыслам г-на Дюринга, это был шаг вперед от патриархальных наивных погромов 1881 года, когда погромщики, прежде чем начать бить родителей, помогали родителям выносить в безопасное место детей. Но все-таки это еще не соответствовало подлинным идеям социалистического насилия. Ибо практические насилие Дюринга требует опоры на теоретически обоснованные мораль и право. Ну а труд по обоснованию такой морали и такого права, разумеется, Дюринг берет на себя. Но создание всякой теории, в том числе и теории погромов, как мы знаем, требует метода. Каков же метод расового социалиста Дюринга?
«Метод его, – пишет Энгельс, – состоит в том, чтоб разлагать каждую группу объектов познания на их якобы простейшие элементы, применять к этим элементам столь же простые, якобы самые очевидные аксиомы и затем оперировать добытыми таким образом результатами».
«Вопросы из области общественной жизни следует решать аксиоматически, – заявляет Дюринг, – на отдельных простых основных формах, как если бы дело шло о простых формах математики». «И таким образом, – иронизирует Энгельс, – применение математического метода к истории, морали и праву должно и здесь обеспечить нам математическую достоверность добытых результатов, должно придать этим результатам характер подлинных, неизменных истин».
И действительно, отрезанные языки и вбитые в живое тело гвозди еще могут опираться на расхожие эмоциональные лозунги, но отравление в камерах газом миллионов уже не может обойтись без «подлинных неизменных истин». Кто же помогает найти Дюрингу эти истины и передать их в дальнейшее пользование немецким и прочим философам действительности? Два мужа, о которых мы уже упоминали и которые служат Дюрингу простейшими элементами в его арифметических расчетах морали и права.
«Эти два призрака, – пишет Энгельс, – должны, разумеется, делать все, что от них потребует их заклинатель». То есть г-н Дюринг. В первом своем арифметическом расчете Дюринг вполне в духе человеколюбия, гордости человеческим званием и прочими побрякушками, которыми любят позванивать подобные господа, доказывает идею полного равноправия «обеих воль», «общечеловеческой суверенности», «суверенности индивида». Мы не будем останавливаться на этих расчетах, подобные которым можно найти в любых декларациях современного общественного гуманизма, отправной точкой которого служит величие человека. Итак – «человек – это звучит гордо», как сказали г-н Дюринг и Максим Горький. Более того, «итак, мы все теперь совершенно равны и независимы, – как добавляет Фридрих Энгельс, – все ли? Нет, все-таки не все». Дело, оказывается, не в теореме, где Дюринг крайне гуманен, но крайне неоригинален и стоит в одном ряду со знаменитыми гуманистами, обожествившими человека. Дело в отступлениях от теоремы, то есть не в правилах, а в исключениях, которые и создают моральную и правовую основу теории насилия г-на Дюринга.
Отступление номер один. «Там, где в одном лице соединены зверь и человек, можно поставить от имени второго вполне человеческого лица вопрос, должен ли его образ действия быть таким, как если бы друг другу противостояли, так сказать, только человеческие личности… Поэтому наше предположение о двух морально неравных лицах, из которых одно причастно в каком-то смысле к собственно звериному характеру, является типической основной формой для всех тех отношений, которые могут, согласно этому различию, встречаться внутри человеческих групп и между такими группами».
Прочтя это отступление номер один, Энгельс спрашивает у Дюринга: «Как далеко может пойти человечный человек против человека-зверя, как далеко может он применять по отношению к последнему недоверие, военную хитрость, суровые и даже террористические средства, а также обман, – нисколько не поступаясь при этом обыкновенной неизменной моралью?» Так спрашивает Энгельс. Но нам, которые старше Энгельса на целый век, не о чем спрашивать г-на Дюринга.
Отступление номер два. «Если один поступает сообразно с истиной и наукой, а другой сообразно с каким-либо суеверием или предрассудком, то… как правило, должны возникнуть взаимные трения… При известной степени неспособности, грубости или злых наклонностях характера всегда должно последовать столкновение… Насилие является крайним средством не только по отношению к детям и сумасшедшим. Характер целых естественных групп людей и целых культурных классов может сделать неизбежной необходимостью подчинить их враждебную, вследствие своей извращенности, волю с целью ввести ее в рамки общежития. Чужая воля признается равноправной и в этом случае, но вследствие извращенного характера ее вредной и враждебной деятельности она вызывает необходимость выравнивания, и если она при этом подвергается насилию, то пожинает лишь отраженное действие своей собственной несправедливости».
По этому поводу Энгельс замечает, что социалист Дюринг таким образом оправдывает любые колониальные зверства «вплоть до зверств русских в Туркестане, когда генерал Кауфман летом 1873 года напал на татарское племя иомудов, сжег их шатры и велел изрубить их жен и детей». При этом «Политиздат» очень мягко, деликатно косвенно несколько поправляет Энгельса, указывая в примечаниях, что «основным источником, из которого Энгельс заимствовал данные об этих событиях, явилась, очевидно, книга американского дипломата в России Юджина Скилера «Туркестан. Заметки о путешествии в русский Туркестан – Коканд, Бухару и Кульджу»». Энгельс, естественно, продолжает полемику не со своим посмертным издателем – «Политиздатом», а по-прежнему с г-ном Дюрингом. «Но только он (Кауфман) не был настолько жесток, чтоб вдобавок еще глумиться над иомудами и говорить, что истребляет их в целях морального выравнивания».
В этом существенная разница между насилием старым, берущим свое начало от Каина, и насилием новым, современным, берущим свое начало от философов действительности конца XIX – начала XX века.
«В этом конфликте, – пишет Энгельс, – люди избранные, поступающие якобы сообразно с истиной и наукой, – следовательно, в конечном счете философы действительности, – призваны решать, что такое суеверие, предрассудок, грубость, злые наклонности характера, а также решать, когда именно необходимы насилие и подчинение в целях выравнивания. Равенство, таким образом, превратилось теперь в… выравнивание путем насилия, и первая воля признается равноправной второй путем ее подчинения». И наконец, в отступлении номер три Дюринг, как пишет Энгельс, «сам разрушает столь аксиоматически установленное равенство… Он, ухитрившись построить общество с помощью двух мужей, вынужден, однако, для конструирования государства привлечь еще третьего, ибо, – вкратце излагая дело, – без этого третьего не могут состояться никакие постановления большинства, а без таких постановлений, следовательно, также без господства большинства над меньшинством – не может существовать государство… Он (Дюринг) сворачивает в спокойный фарватер конструирования своего социалитарного государства будущего, где мы еще будем иметь честь навестить его в одно прекрасное утро».
Эти последние строки Энгельса относятся ко времени, когда он еще не успел посетить хозяйственные коммуны, социалистическое планирование и прочие элементы социалитата. Мы, согласно нашему изложению, благодаря Энгельсу там уже побывали. Тем не менее мы будем ждать новых встреч и с другими важными элементами социалистического государства будущего, с его культурой, с его конституционным устройством, с его представлениями о социалистической семье. Разумеется, Энгельс, как классовый социалист и диалектик, заявляет, что вслед за «буржуазным требованием уничтожения классовых привилегий выступает пролетарское требование уничтожения самих классов», и тут же попадает в ловушку, которую готовит всякому диалектику Абсолют. «Требование равенства, – пишет Энгельс, – сводится к требованию уничтожения классов. Всякое требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно приводит к нелепости. Мы уже привели примеры подобных нелепостей, и нам придется еще указать немалое число их, когда мы дойдем до фантазий г-на Дюринга относительно будущего».
Энгельс, однако, не указывает нам (и как диалектик не может указать), где та точка, на которой могут остановиться требования классового равенства, то есть где они могут остановиться как процесс, не приведя к материализации «фантазии г-на Дюринга». Тем более что сам Энгельс несколько ранее указывает нам на опасное идеологическое орудие, с помощью которого г-н Дюринг и прочие философы действительности могут миновать (а мы знаем, что даже миновали) эту благоразумную точку классового равенства, на которой призывает остановиться Энгельс.
«Сперва из предмета, – пишет Энгельс, – делают себе понятие предмета. Затем переворачивают все вверх ногами и превращают отражение предмета, его понятие, в мерку для самого предмета. Теперь уже не понятие должно сообразовываться с предметом, а предмет должен сообразовываться с понятием». Далее Энгельс задает вопрос: «Что происходит, когда подобного рода идеолог конструирует мораль и право не из действительных общественных отношений окружающих его людей, а из понятий, или из так называемых простейших элементов «общества»?» Мы на этот вопрос ответ знаем. Мораль подменяется понятиями г-на Дюринга и прочих философов действительности о морали, право – их понятиями о праве, социализм – их же понятиями о социализме. Конечно, всякая идеология и всякая политическая система не свободна от извращений и подмен предмета понятием о предмете. Но именно поэтому Энгельс указывает на важнейшие достижения буржуазного развития, которое является наиболее эффективным способом борьбы с подобными подменами понятий, где бы они и при какой бы политической системе ни происходили. «Требование равенства, – пишет Энгельс, – приняло всеобщий, выходящий за пределы отдельного государства характер. Свобода и равенство были признаны правами человека». Причем «права человека» Энгельс выделяет курсивом. То есть свобода и равенство есть не то, что устанавливает для человека то или иное государство или общество, как было при феодализме, а то, что принадлежит человеку независимо от того, в каком государстве или в каком обществе он бы ни жил, как принадлежит ему собственное тело и собственная душа. Это величайшее достижение буржуазного общества, величайшее достижение буржуазной революции, и само буржуазное общество, невзирая на все свои извращения, неспособно это изменить. Таким образом, теперь, когда у нас сложилось более или менее полное впечатление о той социалистической морали и социалистическом праве, которые имел в виду г-н Генрици, мы можем вернуться в зал конгресса и послушать на этот счет новые соображения наших антисемитов.
XIV
Кульминацией русского дня конгресса, его выдающимся актом послужила резолюция, которую от имени Постоянного комитета конгресса зачитал Пинкерт.
«Конгресс выражает полное согласие и сочувствие, – торжественно произнес Пинкерт, – всем русским деятелям, которые защищают христианское население от эксплуатации евреев. Конгресс выражает соболезнование страданиям русских братьев, сочувствует попыткам ограждения их от эксплуатации евреями и сожалеет о недостаточности и непрочности этих попыток. Конгресс намерен разослать это заявление всем генерал-губернаторам и губернаторам губерний, населенных евреями, или тех губерний, где они пытаются поселиться».
Я выступил с ответным словом от имени русской делегации. Прежде всего я внес в резолюцию поправку, предлагающую разослать заявление конгресса о России не только генерал-губернаторам и губернаторам, но в особенности земствам тех губерний, где проживают евреи. После того как поправка эта была принята единогласно, я заявил:
– Для того кто жил по нашу сторону русской границы, особенно в последнее время, выражение теплых чувств к России само по себе представляет предмет удивления, которое увеличивается еще тем, что огромное большинство членов конгресса принадлежит к народу, уже давно и систематически натравливаемому евреями на Россию, – германцам. Остальные же – австро-немцы и мадьяры, при помощи евреев господствующие над славянами и воспитанные в потомственной ненависти к России. Можно сказать, что ни в средней, ни в западной Европе не нашлось бы никакого собрания от дипломатического до народного, которое почувствовало бы потребность и возымело смелость решиться на заявление сочувствия России. Это сделали германские, австро-немецкие и мадьярские националисты-патриоты. Это показывает столь же их силу убеждения, как и самостоятельность характера и нравственное мужество. От имени русской делегации я хочу заявить: первый антисемитический международный конгресс действительно чувствует себя международным, и он оказался на высоте своего призвания…
Выступление мое было встречено долгими теплыми аплодисментами, которые еще раз подчеркнули международную европейскую поддержку нашей русской борьбе с еврейскими эксплуататорами. После меня с краткой речью-справкой выступил Путешественник. Он сказал:
– Первое избиение евреев в Киеве было в 1092 году, то есть почти восемьсот лет назад. И за восемь веков это отношение к евреям не изменилось. То, что ранее могло быть названо суеверием и народной дикостью, повторяется в культурных странах: и у нас, и в Австрии, и в Германии.
Поделиться книгой: