Помоги проекту - поделись книгой:
– К тому ж в ремесле они рабочие, а не художники, – добавил Путешественник, – для этого у них недостает вкуса и воображения.
– Надо заставить их заниматься физическим трудом, – выкрикнул Купец. – Пусть землю пашут.
– Иными словами, – сформулировал я по-немецки, – мы предлагаем, чтоб еврей возделывал землю собственными еврейскими руками. Продажа же водки в сельской местности должна быть евреям воспрещена.
Услышав это мое предложение, барон обрадованно закивал и сказал:
– Вы внесете резолюцию о русском крестьянстве, а мы о немецком. Господа, если погибнет германский крестьянин, то вместе с ним погибнет и германское государство. Потому что, господа, государство, неспособное сохранить себе производительное самостоятельное крестьянство, осуждено на падение.
– Современный либерализм, – сказал Генрици, – разорвал естественный союз и разрушил необходимую солидарность общественных групп, а через это предал каждое отдельное лицо в произвол еврейских и объевреившихся эксплуататоров. Величайшее зло нашего времени – это недостаток организации…
– Как хорошо, – заметил Купец, – как верно… Я слыхал, бухарский раис пророчит: Аллах вразумит магометан извести евреев… В Пруссии – антисемитская лига, в России – антиеврейский союз… И пошатнется воздвигаемое Израилем здание всемирного владычества.
Позднее, разговаривая со мной, Путешественник заметил, что приглашение Купца на антисемитический конгресс было ошибкой. Этот из тех простых, славных, может, русских людей, с которыми можно поговорить о жидах за блинами, но которых нельзя привлекать к серьезному решению еврейского вопроса. Я согласился, что Купец, конечно, в культурном отношении – натура невежественная, но его, пусть простонародное, знание экономических проблем интересно в плане разбираемого вопроса. И действительно, если капитал показывает опасность евреев для человечества, то аграрные, сельские проблемы показывают к тому же их, евреев, бесполезность…»
IX
Остановимся и мы на аграрных проблемах России, которые в конечном итоге изменили ее социальный строй. Крепостное государство всегда чувствовало неприязнь к торговле и ремеслам, а если и вынуждено было прибегать к ним, то с отвращением. Единственно полезным трудом считалось земледелие. Как верно сказано в одной из статей: «Замкнутое крепостное хозяйство покупки для производства не знало, оно знало лишь покупку для потребления, покупку, требующую денег и не возвращающую их. Торговец и ремесленник для него поэтому наймит, живущий богатством деревни. Исключение делалось для экспортной торговли, потому что она приносила помещику деньги». Поэтому небольшая часть состоятельного, способного к торговле еврейства привлекалась помещиками ради коммерческих прибылей, привлекалась к торговле сельхозпродуктами. Все это более или менее известно. Гораздо менее известна тяга еврейских масс, особенно из бедноты, к земледельческому крестьянскому труду и многочисленные указы и контруказы правительства на этот счет. Еще в 1802 году под руководством поэта и государственного деятеля Державина был создан комитет для приобщения евреев к единственно производительному, по понятиям феодально-крепостной эпохи, труду – земледелию. Занятие земледелием требует, как правило, традиций, передачи навыков из поколения в поколение, в отличие от труда городского, и известно мало случаев перехода городского – русского ли, немецкого ли, иного ли – населения из городов и приобщения его к сельскому труду, хоть обратный процесс перехода от сельского труда к городскому весьма распространен. Тем не менее положение еврейской бедноты было так тяжело, что она с готовностью соблазнилась тридцатью десятинами земли, которые ей обещали, готовая даже ехать в малонаселенные южные и юго-восточные губернии для занятий крестьянским трудом. Но насаждение свободного крестьянского труда не было в интересах дворянства, в крестьянскую же общину евреев не принимали вовсе. Поэтому, когда последовал контруказ о выселении евреев из деревень, мотивируя это все тем же шинкарством и спаиванием евреями крестьян, триста тысяч душ, примерно столько же, сколько было изгнано в свое время из Испании, триста тысяч оказались совершенно бездомными «по неимению земель ни помещичьих, ни казенных, на коих можно было водворить шестьдесят тысяч семейств, не имеющих никакой собственности. Города и местечки могут приютить только часть выселяемых евреев. К тому же во многих местечках – как доносил министр внутренних дел Кочубей – нет ни промыслов, ни торговли и других к пропитанию способов, и поэтому евреи, не допускаемые в деревни, бродят и скитаются».
Совершенно ясно, что триста тысяч чисто физически не могли заниматься шинкарством. Но к занятию шинкарством и проблемам спаивания народа мы еще вернемся. Что касается занятий евреев земледелием, то, когда в 1835 году у правительства вновь возникла идея воспользоваться евреями для земледельческого труда в Сибири, бедная, обездоленная еврейская масса откликнулась на это сразу же, а многие просто пустились в путь на собственный риск. И снова последовал контруказ, очевидно, из-за боязни «объевреить» Сибирь. Ту самую Сибирь, которую волжский разбойник Ермолай, известный по кличке Ермак – Мельничный жернов, используя против местного населения незнакомое ему огнестрельное оружие, во искупление своих грехов перед Москвой за прошлые грабежи, вместе со своей шайкой превратил в исконно русскую землю. Так обстояло дело с еврейским земледельческим трудом. Еврей-ремесленник (кстати, при кочевом образе жизни передаваемые по наследству ремесла требуют не столько физических сил, сколько умения и способности быть использованными в любой местности, а это именно ремесла сапожников, портных и т.д.), итак, еврей-ремесленник или мелкий торговец имели мало шансов стать в короткое время заправскими землепашцами, но нужда в черте оседлости гнала их, и всякий раз они убеждались, что христианская проповедь «о нравственном перевоспитании людей бесполезных» лишь укрывала полный произвол в обращении с евреями, при этом настолько самоуверенный и наглый произвол, что, казалось, коренному (читай, захватившему эти участки Божьей земли огнем и мечом) населению этот произвол был дарован небом.
А как же шинкарство, как спаивание евреями народа? Федор Достоевский, писатель, утверждает, что евреи-шинкари спаивали русский народ. Тюгенбах-Росбах, барон, то же самое утверждает относительно немецкого народа. Но киевский губернатор граф Гудович, который специально организовал комитет по изучению этой проблемы, имеет на данный счет иное мнение. О еврее-шинкаре он сообщает: «Шинкари не имеют насущного с семействами их пропитания, поелику, по здешнему обыкновению, шинкарю платится из прибылей от продажи вина самая превосходная часть десятая, а по большей части – пятнадцатая». А где же остальные девять десятых или четырнадцать пятнадцатых прибыли? На это даст ответ все тот же авторитетный комитет, созданный киевским губернатором. «Доколе у белорусских и польских помещиков (добавим, и иных дворян-винокуров) будет существовать теперешняя система экономии, основанная на продаже вина, доколе помещики не перестанут, так сказать, покровительствовать народному пьянству, дотоле зло сие, возрастая год от года, никакими усилиями не истребится и последствия будут все те же, кто бы ни был приставлен к продаже вина, еврей или христианин». Надо лишь добавить, что и подбор евреев-шинкарей велся, конечно, не международным еврейским кагалом, а самими же христианами-винокурами и предпочтение делалось тем, кто ради пропитания готов был на любую аморальную верную службу.
Нужда вообще была уделом подавляющего большинства еврейского населения. Когда же нужда становилась всеобщей, когда те или иные губернии России поражал голод, положение евреев становилось ужасающим, может, еще хуже, чем при погромах. Создаваемые земством и прочими общественными организациями комитеты помощи голодающему населению в основном проявляли полное равнодушие к гибели, к вымиранию целых семей, целых местечек. Брошенные на произвол судьбы, евреи бродили, как описано в либеральной газете тех лет, «по полям, ища пропитания наподобие голодных собак, они целыми массами питались кочерыжками, брюквенной и картофельной шелухой и умирали тысячами от тифозной горячки». Здесь асемитизм, полное безразличие к судьбе евреев со стороны земства, проявлял себя не менее жестоко, чем обычный, знакомый всем антисемитизм – вражда к евреям со стороны крепостника-консерватора. Но и в обычные, бытовые, то есть никакими крайними бедствиями не отмеченные, годы положение основных слоев еврейского населения было на границах нищеты. У еврея была отнята возможность стать не только крестьянином, но и пролетарием, ибо он был лишен самого важного для фабричного рабочего вида свободы – свободы передвижения. Еврейский ремесленник, запертый в черте оседлости, постоянно оставался без работы. Еврейский мелкий лавочник-торговец по сути был все тем же полунищим. Вот описание одного из французских комитетов по изучению бытового положения евреев в России:
«Мы посетили в Кременчуге, Елизаветграде, Одессе эти несчастные лачуги из сгнивших досок, где по два семейства в пять-шесть человек в каждом ютятся в одной комнате в девять квадратных метров без перегородки. Мы видели гомельские ямы, которые заключают в себе сто двадцать подобных мазанок, построенных в уровень с землей, где ветру предоставляется широкий простор, где живет до двух тысяч человек, причем в некоторых из них единственная комната служит в одно время и жилым помещением, и кухней, и лавкой. Мы видели в Вильне подвалы, или, вернее, подподвалы, в которые можно попасть не иначе как опустившись на два этажа ниже поверхности земли. Пять тысяч семейств, то есть двадцать тысяч человеческих существ, живут в этих логовищах. В одном из них, состоящем из комнаты в пять квадратных метров, мы видели двадцать совершенно чужих друг другу детей, женщин в отрепьях, голодных мужчин. Полный мрак наполнял этот погреб. В середине дня, при палящем солнце, мы должны были зажечь свечу, чтобы видеть эту картину ужаса и разрушения».
Так жили «эксплуататоры – поработители коренного христианского населения», так жила основная масса народа, который, по словам последователя Дюринга Генрици, «весь является капиталистическим». Надо ли удивляться, что все мало-мальски сохранившее свое достоинство поднималось из этих подвалов в революцию? У начальника охранного отделения Зубатова были свои представления о революции, но основные причины притока еврейства в революцию он понял твердо, хоть и безуспешно пытался это объяснить таким философам действительности, как Шульгин и Пуришкевич. Не то чтобы это трудно было понять, это невыгодно было понять деятелям подобного направления. И вот когда прошло шестьдесят лет нового, созданного революцией строя, философ действительности, некто Бегун (мы называем фамилию этого идеологического членистоногого не потому, что она чем-то возвысилась над ему подобными, а потому, что все ему подобные бегут в том же направлении), итак, Бегун назвал в своей книге, изданной тиражом в сто пятьдесят тысяч экземпляров, подобные, приведенные выше описания дореволюционной жизни евреев, «сионистскими всхлипываниями» и сочинил буквально следующее: «Еврейское население России, несмотря на политическое неравноправие, стояло выше коренного (опять знакомый термин) населения черты оседлости по уровню благосостояния, грамотности, образованию и другим важнейшим социально-экономическим показателям, о чем известно из материалов статистики». Иными словами, и при царе евреи жили лучше остального населения России. И все это основано на материалах статистики. Какой статистики? И тут он приводит цитату (Бегун вообще любит цитировать, словно чувствуя, что его личным словам доверять нельзя, но «обратите внимание, что говорят другие, что, в конце концов, говорят они сами»), итак, приводит цитату некоего, как он утверждает, американского сиониста Д. Шуба: «До Октябрьской революции процент грамотных евреев в любом местечке был значительно выше грамотности великороссов, украинцев или белорусов». Никаких цифр не приводится, одни лишь фразы. Но допустим, действительно, если анализировать культурный уровень России не через Петербург или Москву, а через местечки, то на три грамотных еврея, умеющих читать, писать, приходилось два грамотных великоросса, украинца или белоруса. Как сказал Чехов, «наши читальни в провинции пустуют, в них можно встретить одних лишь молодых евреев». Однако об основном социально-экономическом показателе, упоминаемом Бегуном, о еврейском благосостоянии в царской России, которое выше благосостояния «хозяев-славян», далее ничего не говорится и ничего не цитируется. Оно и понятно. Ведь несмотря на всю отвечающую требованию момента идеологическую маскировку Бегуна, на его бенгальский огонь в адрес бяк-антисемитов, на его цитаты из Шолом-Алейхема, ясно, что идеологический маскхалат сделан из маркизета и через этот прозрачный материал видно естественное тело современного философа действительности во всех его стыдных подробностях, соответствующих тем «личным причудам», которые обнаруживает Энгельс в расовом социалисте Дюринге. Но следует заметить, что, в отличие от сталинского государственного антисемитизма, в лице бегунов на разные идеологические дистанции мы наблюдаем возрождение антисемитизма общественного, который под прикрытием антисионистских цитат вытаскивает на страницы советской печати правые черносотенно-монархические, по сути белогвардейские антисоветские идеи. Ибо все большее число русских националистов-черносотенцев, которые в сталинские времена примкнули к советской идее, ныне прямо или косвенно опять переходят на старые антисоветские позиции Шульгина и Пуришкевича…
Но вернемся к еврейской бедности. Вернее, закончим с еврейской бедностью и поговорим о еврейском богатстве… Исторически оно всегда представляло из себя корову, которая пасется на чужом лугу, немецком ли, французском ли, русском ли, испанском ли, то есть на том участке Божьей земли, который в свое время, в соответствии с законами человеческой истории, был захвачен той или иной частью «коренного населения». Еще в средние века христианские юристы создали для евреев специальную ступень феодальной лестницы: они – крепостные короны – servi camerae, а отсюда, согласно римскому учению о рабстве, следовало, что все принадлежащее евреям составляет собственность императора. Сама личность еврея есть имущество короны и лишь в такой форме находит себе защиту. Но защита эта дорого оплачивалась и редко приходила вовремя. Еврейская корова перерабатывала ту или иную «национальную» траву в межнациональное космополитическое богатство – деньги, естественно, нагуливая и себе бока. Но едва она становилась слишком тучной, как владельца луга тянуло с молочной на мясную пищу, и тогда он объединялся с нищим мясником, единственное имущество которого – нож. Богатство вообще бессильно перед союзом власти и нищеты. Это понял Дюринг, разрабатывая свою теорию насилия. Правда, это союз разрушителей. Но, в конце концов, на пустующие луга всегда можно загнать опять стадо тощих коров, или они придут сами, гонимые голодом.
Крестьянские восстания и крестовые походы Средневековья почти всегда начинались с избиения евреев и грабежа их имущества. Помимо религиозно-расовых и человеческих радостей, свойственных падшей человеческой натуре, они приносили и экономическую выгоду, освобождая должников разных слоев населения и давая возможность присваивать имущество убитых и изгнанных. Даже если такие выступления начинались по экономическим причинам, они обязательно принимали антисемитскую расовую форму. Кстати, о должниках и ростовщичестве, еще одном важном поводе для проклятия в адрес евреев. Ростовщичество явилось, как известно, результатом недостаточно развитой в Средние века финансово-кредитной системы и важным элементом, ее заменяющим. Ростовщиков проклинали, но без их услуг вряд ли могли обходиться кредитные операции в средние века и отчасти даже в более поздние времена. Но только ли евреи занимались ростовщичеством? Монастыри и епископы, князья и горожане, менялы и монетчики, ганзейские купцы в Англии и итальянцы во Франции – все старались увеличить доходы этим путем, не обращая внимания на запреты церкви, грозившей христианам отлучением за ростовщичество. Даже сам церковный рыцарско-тевтонский орден давал деньги в рост. Евреи, в отличие от христиан, просто могли производить этот промысел более открыто и более умело, не в смысле большего, чем христиане, ущемления кредиторов, а в смысле соблюдения больших личных выгод, связанных с оборотом капитала. Когда в 1236 году Людовик IX во Франции хотел запретить евреям кредитные операции, его бароны запротестовали, заявив: «Евреи-ростовщики лучше ростовщиков-христиан, которые еще более притесняют своих должников». Конечно, нравственно-моральный облик и тех, и других был далек от совершенства, но здесь мы видим одну из аксиом антисемитизма: переложение общераспространенных человеческих слабостей и дурных свойств на еврейского козла отпущения. То же и при экономическом развитии в более позднюю эпоху, когда феодализм, отметаемый капитализмом, перекладывал хозяйственные проблемы и причины разорения феодального хозяйства с капитала вообще на еврейский капитал, с которым легче было бороться внеэкономическими средствами.
Однако крики о еврейском могуществе и еврейском капитале возымели странное воздействие на еврейские торгово-промышленные круги в конце XIX – начале XX века и, создается впечатление, действительно убедили их, что в либеральное время проблема еврейской тучной коровы и нищего мясника, владеющего лишь острым ножом, более не существует. Подобно Фридриху Энгельсу, они восприняли расовые теории социалиста Дюринга как «личную причуду». В то же время они слишком уповали на консерватора Бисмарка, весьма точно назвавшего антисемитизм «социализмом дураков». Но когда в середине тридцатых годов XX века еврейские банкиры и промышленники начали мыть зубными щетками берлинские тротуары, они поняли слишком поздно, за кем была если не природная, то противоположная ей историческая правота и каков вообще вес дурака в человеческой истории. Власть левых социалистов-антисемитов во главе с философом действительности Адольфом Гитлером существовала крайне недолго и почти все время в чрезвычайных военных условиях. Поэтому твердо о ее экономической структуре сказать трудно. Однако даже на первый взгляд нельзя утверждать, что в гитлеровском социалитате существовал капиталистический строй в полном смысле этого слова. Существование капиталистов еще не значит существование капиталистического строя. Так же как упразднение капиталистов еще не значит упразднение капиталистического строя. Это возможно лишь при упразднении капиталистического производства, основанного на разделении труда. Когда в наше время азиатский социализм попытался это сделать, то есть перевести промышленность на кустарные рельсы, такая промышленность оказалась попросту разрушенной. В этом ценность экономической теории Энгельса, но в этом и ценность политической теории Дюринга, пусть отрицательная, но ценность, которая объясняет, как посредством теории насилия можно создать социалистический способ распределения при сохранении капиталистического способа производства. Создается своего рода экономический гермафродит, при котором свойства капитализма существуют наряду со свойствами социализма. Другое дело, что природные экономические процессы при этом отменить невозможно, и здесь правота Энгельса полнейшая. Но результаты этих природных экономических процессов, действующих против созданных политическим насилием экономических уродств, сказываются не сразу и зависят от многих факторов: национальных, географических, общеисторических и т.д.
Ярким результатом подобных природных экономических процессов, пришедших в столкновение с навязанным политическим насилием порядком вещей, является революция в России и приведшие к ней предреволюционные противоборства. Главным источником революционного брожения являлся в те времена не национальный вопрос, как бы остро он и тогда ни стоял, а вопрос аграрный – центральный вопрос всякого феодально-крепостнического государства. Именно аграрный вопрос был той многовековой хронической болезнью царской России, которая в конце концов свела ее в могилу. И когда кадет Маклаков, выступая в Государственной думе, заявил: «Дальше так жить нельзя», – то по форме с ним согласились многие. По форме, но не по сути. Все понимали, что существующий в России порядок вещей гибнет, но никто не хотел взять на себя ответственность за эту гибель. И тогда русские философы действительности в который раз нашли выход в еврее. В еврее-революционере и еврее-капиталисте, хотя даже на уровне четырех арифметических действий ясно, что никакое национальное меньшинство, тем более в массе бесправное, не способно даже при желании ни создавать, ни решать фундаментальные проблемы такого большого колониально-империалистического государства, как Россия. Многие представители правящего сословия не хотели это понять, но некоторые поняли, и среди них такой по сути консерватор и антисемит, как П.А. Столыпин. Столыпин понял, что трагическое положение в русской деревне, ведущее к трагическому положению России в целом, смешно сваливать на Dorfjuden. Но его идеи о разрушении крестьянской общины, о создании «отрубов», о наделении части крестьян землей из земли общекрестьянской хоть и были ударом по феодальным отношениям, хоть и были шагом в правильном капиталистическом направлении, решающего значения, поворотного значения иметь не могли. Тем не менее даже и за это его убили. Кто убил? «Меня убьют, и убьют члены охраны», – сказал Столыпин незадолго до смерти.
Существовал и существует еще и сейчас, особенно в определенных эмигрантских кругах, миф о процветающем дореволюционном сельском хозяйстве России, которая, мол, была житницей Европы. Россия действительно вывозила хлеб, но делала она это, поражаемая постоянно голодом, не от избытка. Русский помещик-дворянин, несмотря на все его декламации и патриотические слезы, всегда ставил свои интересы выше интересов отечества. Но главная суть помещика-дворянина как подлинного хозяина дореволюционной России и ее подлинного губителя все-таки не в этом. Не в вывозе хлеба из голодной России и не в дурных моральных свойствах. Тем более что в правящем дворянском сословии, может, не определяя его облика, но все-таки существовали люди и высокой морали, и серьезной ответственности перед страной. Поэтому мы при анализе будем исходить не из моральных критериев Дюринга, а из экономических критериев Энгельса. Дюринг, проповедуя свои социалистические взгляды на сельское хозяйство, утверждает со свойственной ему пышностью изложения, что «господство над природой и хозяйственное использование земельной собственности на больших пространствах» – дело естественное, неестественен лишь «труд порабощенных людей». Оно и понятно, ибо в будущем социалитате Дюрингу надо перейти к своему сельскому коллективному хозяйству – хозяйственной коммуне, где также используются большие земельные пространства, но где, по ироническому замечанию Энгельса, «царит небесная атмосфера равенства и справедливости на основе уравнительного социализма г-на Дюринга». Отсюда его убеждение, что обработка земли на больших пространствах является наиболее естественной еще с древних времен. В ответ Энгельс приводит слова римского историка Плиния: «latifundia perdidere Italiam», то есть латифундии погубили Италию. Ибо в Риме земля была освоена для земледелия зажиточными крестьянами, которые и составляли основную экономическую и политическую силу Рима. Когда же крупные помещичьи хозяйства-латифундии вытеснили крестьянина, объединили его участки в большие комплексы и заменили крестьянский труд трудом рабов, экономическая сила Рима, а вместе с ней и политическая сила были подорваны. «В Северной Америке, – пишет Энгельс, – значительнейшая часть земельной площади была приведена в культурное состояние трудом свободных крестьян, тогда как крупные помещики Юга со своими рабами и своей хищнической системой хозяйства истощили землю до того, что на ней стали расти только ели, а культура хлопка вынуждена была передвигаться все дальше на Запад». Таким образом, всюду, где появлялся крупный землевладелец, следовало хищническое разграбление земли, хищническая распашка пустошей и пастбищ или, наоборот, хищническое превращение пахотной земли в пастбища, а то и просто в парки для крупной дичи. Истощая землю, помещик-дворянин рубил сук, на котором сидит. Но в таких земледельческих аграрных странах, какими были в XIX веке Россия и отчасти Германия, они рубили сук, на котором держался государственный порядок вещей. И прежде чем в русских «дворянских гнездах» наступило лирическое умирание, прежде чем лопахины начали рубить вишневые сады раневских, раневские вместе со своими рабами-крестьянами несколько веков подряд рубили, корчевали, высасывали, истощали богатые Божьи пространства, названные Русской империей.
Что же представляет из себя помещичье хозяйство и его социалистический прообраз – сельская коллективная хозяйственная коммуна Дюринга? Почему при всем своем экономическом уродстве они существовали в феодально-крепостнической России несколько столетий, почему они существуют и в социалитате? Потому что они представляют из себя прежде всего не форму выгодного экономического хозяйствования, а форму выгодного политического господства. В помещичьем хозяйстве, как и в хозяйственной коммуне, политика довлеет над экономикой путем насилия. Богатый помещик и нищий малоземельный крестьянин – вот главные разорители земли. И если П.А. Столыпин действительно попытался бы провести аграрную реформу в России, чтоб предотвратить социальную революцию, ему надо было бы сокрушить помещичье-дворянское сословие, частью которого он сам, саратовский помещик, был. Мы знаем, что даже за ничтожно меньшее желание это сословие убило своего именитого отщепенца. Так какие уж тут Dorfjuden, какие уж тут евреи-социалисты, когда речь шла о разрушительных процессах, проистекающих из самого фундамента русской государственной жизни. Для того чтоб Столыпину предотвратить социальную революцию, вряд ли можно было наделить одних крестьян за счет других крестьян землей, надо было наделить все крестьянство за счет всей конфискованной помещичьей земли. То есть начать все ту же социальную революцию с другого конца, ибо в таком деле Столыпин вряд ли мог бы обойтись без ЧК или подобного учреждения, предназначенного для насилия. Это особенно ярко проявилось в половинчатом характере Февральской революции, которая не выполнила главной поставленной перед ней задачи, поскольку главной задачей всякой буржуазной революции является, как известно, не свержение монархии, а сокрушение феодального дворянско-помещичьего сословия. Вряд ли его можно было сокрушить мирными средствами, как всякое, впрочем, правящее, но впавшее в паразитизм сословие. Во всяком случае, история, как правило, не отпускает на это времени. Временное правительство было слабым, бессильным именно потому, что не смогло выступить против дворян-феодалов на стороне крестьянства и капиталистов. Если б оно решилось на это, а для этого оно должно было включать в свой состав совершенно других людей, которых либо не было, либо было ничтожно мало среди революционной интеллигенции, то тогда оно обрело бы подлинную силу и подлинную власть, которая позволила бы ему довести до конца ту самую буржуазно-демократическую революцию, о необходимости которой еще в начале века говорил марксист Плеханов.
Используя образ г-на Дюринга – Робинзона со шпагой – в качестве символа правящего сословия, Энгельс пишет: «Если Робинзон мог достать себе шпагу (а даже на фантастических островах робинзонад шпаги до сих пор не растут на деревьях), то в одно прекрасное утро Пятница является с заряженным револьвером в руке, и тогда все соотношение «насилия» становится обратным…»
Беря «насилие» в кавычки и по своему обыкновению подтрунивая над своим, хоть и нерадивым, но собратом по социализму, Энгельс пишет: «Мы просим читателя извинить нас за постоянные возвращения к истории Робинзона и Пятницы, которым, в сущности, место в детской, а не в науке. Но что делать? Мы вынуждены добросовестно применять аксиоматический метод г-на Дюринга, и не наша вина, если мы постоянно вращаемся в сфере чистого ребячества». Наукой, конечно, и не пахло, когда в одно прекрасное утро (вернее, в один прекрасный вечер, мы даже знаем, в какой именно, и помним его дату) Пятница с заряженным револьвером в руке явился к обанкротившемуся Робинзону с дворянско-помещичьей шпагой. Но было ли это ребячеством? Тем более что на следующей странице «Анти-Дюринга» сам Энгельс пишет, что «введение огнестрельного оружия повлияло революционизирующим образом не только на само ведение войны, но и на политическое отношение господства и порабощения. Чтоб иметь порох и огнестрельное оружие, нужна была промышленность и деньги… Огнестрельное оружие было с самого начала направленным против феодального дворянства…» А как попал заряженный револьвер из рук незрелого русского капиталиста, так и не сумевшего совершить в феврале буржуазную революцию, в руки Пятницы, Энгельс показывает, разбирая это в несколько неожиданном для политэкономии разделе «Тактика пехоты и ее материальные основы»: «Введенная во Франции в 1777 году, заимствованная у охотничьего ружья изогнутость ружейного приклада, представлявшего раньше совершенно прямое продолжение ствола, позволила целиться в определенного человека, не делая промаха. Без этого последнего усовершенствования нельзя было бы при помощи старого ружья применять стрельбу в рассыпном строю». Следовательно, увеличение эффективности действия пехоты приводит к созданию революционной системы вооружения народа. Правда, из этого Энгельс делает вывод: «А это означает взрыв милитаризма и вместе с ним всех постоянных армий изнутри». Но мы опять отнесем этот вывод за пределы плодотворного для диалектика процесса в идеалистический Абсолют. Мы знаем, что именно пехота из крестьян составила основу революционной силы в России. Изогнутый приклад, заимствованный у охотничьего ружья, позволил ей целиться в определенного человека, не делая промаха. Лозунги социалиста Дюринга, заимствованные у Прудона, – «Собственность есть кража» и «Грабь награбленное» – были ее (пехоты) теоретической основой. А присутствовали ли при этом евреи-социалисты или евреи-капиталисты, является деталями второстепенными, как бы их ни пытались раздувать с разных концов…
Однако пора возвращаться к нашим антисемитам, которые в принципе со стороны выглядят весьма забавными ребятами человеку непредвзятому, то есть для которого наука превыше всего. Такому человеку антисемиты могут пролепетать по-ребячьи массу смешных вещей о социальных проблемах наций, о новых путях экономического развития и даже о новых законах национальной физики и химии. Мы знаем, как рассмешил Энгельса основоположник научного расового социализма левый антисемит Дюринг. Энгельс пишет: «Сконструированный по этим новым законам физики прибор послужил бы единственно для измерения невежественной заносчивости г-на Дюринга». Но в ответ на этот остроумный язвительный смех Энгельса мы скажем: Дюринг еще не успел изложить основной части своих воззрений на социалистическое будущее как переходную стадию к будущему коммунистическому через хозяйственную коммуну. Когда он начнет их излагать, а вы по своему обыкновению начнете их насмешливо критиковать, то мы еще посмотрим с точки зрения реального практического социализма, кто из вас оппортунист и с кем социалисты-практики будут смеяться последними. Вам, Фридрих Энгельс, тогда не поможет даже ваше близкое знакомство с Карлом Марксом.
X
«Вот письмо, полученное от Марьи Васильевны, которое прочитала нам, русским делегатам конгресса, Надежда Степановна. Письмо это помимо того что оно подчеркивает самоотверженность и моральную чистоту наших первых женщин, общественных деятелей антисемитического движения, заставляет задуматься и о будущих национальных путях русского антисемитизма.
«Милая Надежда Степановна! 21 августа истекло ровно двадцать лет, как известная вам большая икона Божьей Матери, моя неизреченная радость и неизглаголенная благость, оставила храм Саввинской церкви и перешла к нам в дом. Этот день всегда был мне дорог и праздновался мною наравне с самыми великими праздничными днями Рождества и Светлого Христова Воскресенья. Я убрала Мать Божию свежими новокупленными цветами, у меня был еще привезен из Харькова прекрасный церковный ставник – свеча. Были заказаны большие всенощные хлебы для посвящения и большой графин церковного вина. У меня было привезено с собой церковного вина полведра. Потом Всенощная – это подобие древнего христианского вечера любви. Был у меня настоящий радостный великопраздничный стол. Одно жаль, что нет вас, милая Надежда Степановна, рядом. Ах, Надежда Степановна, вспомнилось мне, как мы с вами молодыми девушками ездили на Волынь навестить простой народ, страдающий от притеснения жидов. Помните угощение, которое мы устроили для детей бедных поселян, отцы которых были задержаны и посажены в каталажку местными властями за то, что чаша их терпения от еврейской эксплуатации переполнилась. Мы с вами усадили христианских наших детей за длинный стол. Посреди стола свежие яблоки, а по углам четырьмя пирамидами конфеты, орехи и двух сортов пряники. По обоим концам стола стояли вазы с вареньем, с заказными превкусными булками, изюмскими хлебцами и плюшками. А помните, Надежда Степановна, нашу совместную встречу моего светлого праздника пять лет назад? Какая у нас рыба была! Как будто сама Матерь Божья выбрала всю лучшую из Донца и прислала нам для торжества. И, начиная с осетрины и до бланманже, все лучшее было у нас на столе. За десертом, который тут же был соединен с чаем, пробка не хлопнула, но белое донское зашипело в бокалах, и, обратясь к радостно сияющей иконе, я сказала не английским спичем, а нашим русским, пришедшим на душу словом… Милая Надежда Степановна! Не смотрите на пятна. Эти строки письма закапаны моими слезами в минуту писания…»
– В общем, дальше личное, – сказала Надежда Степановна и, чтоб справиться с волнением, вышла в соседнюю комнату.
Они с Павлом Яковлевичем снимали большую квартиру в английской части Дрездена.
– Да, – сказал Павел Яковлевич тихо, – как бы Европа ни пыталась в соответствии с новой модой заменить в борьбе с евреями Христа наукой, а нам, русским, ни в чем, а в особенности в антисемитизме и патриотизме, без Христа не обойтись…
– Это не мода, – пытался я возражать мягко, – развитие идет, и обновление касается всего, в том числе и проблем, связанных с решением еврейского вопроса. Впрочем, женский антисемитизм никогда, наверное, не сможет обойтись без религии.
– Как это вы можете борцов с врагами христианского общества делить по признакам пола, – возражал Павел Яковлевич.
– Евреи прежде всего враги не христианского общества, – мягко возражал я, – а арийской расы, к которой мы с вами, уважаемый Павел Яковлевич, принадлежим. А понятие раса связано с физиологией. Физиология же меж мужчинами и женщинами неизбежно разная. Но в этом не только нет беды, а как раз наоборот, польза. Женский антисемитизм вносит облагораживающий и искренний иррациональный элемент, тогда как мужской антисемитизм вносит рациональную основу.
– Именно так, – поддержал меня Путешественник. – Когда сенат послал на утверждение императрице Елизавете Петровне представление об использовании еврейской торговли с выгодой для страны и казны, она наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли».
– Ныне не то, – сказал Павел Яковлевич. – Ныне сплошной меркантилизм… Помню, лет десять назад пришлось мне участвовать в одной возмутительной тяжбе… В городе Кременчуге местный торгаш, христианин-домовладелец, продал еврейской общине дом для иудейской молитвенной школы рядом с христианским храмом. А ведь согласно статье 150-й церковного устава еврейские синагоги и молитвенные дома должны быть не менее ста саженей от православных церквей… И представьте, пока Синод не вмешался, дело рассматривалось в пользу торгаша… Или возьмем другой прискорбный факт… Согласно статье 1416 Уложения о наказаниях, евреям запрещено присвоение христианских имен. Однако сплошь и рядом среди евреев, особенно образованных, попадаются то Петр, то Борис, то Григорий…
Надежда Степановна вернулась в столовую умытая и успокоенная. Подали устриц и бургундское вино.
– Мы местное немецкое пиво не употребляем, – сказал Павел Яковлевич. – Да и еда у них тяжелая… Наде нельзя, а я не люблю.
– Эх, соскучился я по русскому обеду, – сказал Купец. – Не люблю ни здешней еды, ни здешних ресторанов. Даже голубого угря с трудом ем… Лучшие рестораны в России, господа, это не при гостиницах, а на волжских пароходах… Ни один знаменитый ресторан Петербурга, Москвы, Киева или Варшавы не променяю.
– Совершенно с вами согласен, – сказал Путешественник, – взять самолетный пароход «Некрасов». Билет первого класса тридцать рублей, на пятые сутки в Астрахани. Прислуга расторопная с приличным тоном хорошего дома. Обед из четырех блюд: щи, осетрина, рябчики и мараскиновый крем – рубль.
– А на Нижегородской ярмарке, – заметил Купец, – обед из четырех блюд полтора рубля, и прескверный обед…
Я люблю, когда русские люди ведут между собой такие разговоры. Мы в России слишком измучены проблемой, а ведь как раз беспроблемные разговоры часто указывают на то, что нация крепка и уверена в себе. Вот и сейчас, в момент такого беспроблемного отдыха, мне приятно наблюдать за нашей делегацией русских антисемитов со стороны. Надежда Степановна сияет мягкой, хоть и несколько увядающей уже русской красотой. Павел Яковлевич заложил по-аристократически салфетку за воротник. У него свежий, задушевный юношеский тембр, какой бывает у людей верующих и увлекающихся. У Путешественника умная бритая физиономия профессорского типа и нервно-живая речь. Купец говорит спокойно и безапелляционно, как всякая искренняя, но малокультурная натура.
– В Тифлисе вывески на русском языке, – говорит Купец, – но фамилии все туземные и как будто располагают к чиханию… адзе… одзе… инцы… анцы… чиритахчирахачианцы… – Купец хохочет, как может хохотать лишь русское, крепкое физическое здоровье…
Действительно, передает он все эти нерусские названия смешно и по-русски беззлобно. Мы тоже смеемся и окончательно настраиваемся на легкий лад.
– В Тифлисе, – говорит в тон Купцу Путешественник, – в гостинице «Северные номера» приносит мне грузин чужой чемодан и говорит: «Жимодан твой?» – Я разозлился: «Варвары, – кричу, – Азия!»
– А дороговизна, – говорит Купец, – рюмка кахетинского двугривенный… Ессентуки дешевле в Москве стоят… Спрашиваю, сколько номер стоит – «рубь тризит пять». – Он опять заразительно хохочет.
– Всюду тайна чужой души, – говорю я, – и все-таки в глазах инородцев нет такой затаенной вражды, которую питает к нам, русским, еврей.
– Мне один отставной солдат сказал, – говорит Надежда Степановна, распоряжаясь одновременно за столом как радушная хозяйка, – я когда в местах народных восстаний против евреев бываю, всегда люблю записывать народные мысли.. Солдат сказал: «Шамиль супротив русского оружия не устоял. Много крови нашей выпил, двадцать лет пил, а не устоял. Так еврей и подавно не устоит».
– Нет, – отвечает Купец, – тут, Надежда Степановна, дело посложней… Еврейский элемент постепенно проникает на Волгу. В Царицыне их уже немало.
– Я отмахал по России пять тысяч верст, – замечает Путешественник своим умным, нервно живым профессорским говорком, – и ни разу не мог убежать от еврейских клопов.
– Если евреи разольются вокруг страшным потоком, вся колонизаторская энергия России пойдет прахом, – говорю я. Эта моя мысль есть краткий тезис речи, с которой я намерен выступить на конгрессе.
– Вся беда в том, – говорит Купец, брезгливо отодвигая от себя блюдо с устрицами, – что наш капитал лежачий. Как писал один литератор, с подвижным капиталом и на окурках можно миллион нажить. Сила еврея в деньгах. Пока деньги у евреев, нижегородские спасители отечества нас, русских коммерсантов, знать не желают. Был бы я, например, еврей, и была бы у меня фамилия, ну допустим, – он поднимает глаза вверх, силясь представить себя евреем и подобрать себе какую-нибудь еврейскую фамилию понеобычней, – ну допустим, Жукенплейш, – озорно выпаливает Купец и хохочет, как всегда смеется русский человек, видя или воображая что-либо еврейское, над которым он чувствует свое превосходство, даже будучи беден и зависим от еврейского богатства, превосходство, которое не покупают, а которое получают в жилы свои от родительской славянской крови, – Жукенплейш, – повторяет Купец, довольный выдумкой, однако, снова став серьезным, он твердо заявляет: – Деньги у евреев надо отнять. На конгрессе господин Генрици правильно об этом говорил.
– Дело не только в деньгах, но и в умении, – говорит Путешественник. – Например, по вину Россия вполне может составить конкуренцию многим. Мы производим двенадцать миллионов ведер вина, но держим его в бурдюках. А если сравнить это с успехами сахарозаводчиков…
– Сахарозаводчики выскочили в люди, связавшись с еврейским капиталом, – покраснев, заявляет Купец.
Нет, русский человек все-таки долго еще не может вести распространенный в Европе легкий, непринужденный разговор. Даже отдых его наполнен проблемами. Слишком тяжелы и многообразны эти наши проблемы. Спор перескакивает с проблемы на проблему и становится сугубо коммерческим, экономическим, по-настоящему понятным лишь Купцу и Путешественнику, который владеет в нескольких местах России доходными имениями.
– Наша русская пшеница, – говорит Купец, – всегда считалась на европейском рынке самой дешевой, а теперь мы ее вынуждены продавать по 35 – 40 копеек пуд. Вот и будьте добры, потеряли заграничные рынки. Конечно, Европа нашла других поставщиков. Теперь извольте отвоевывать рынки. Что в год потеряешь, в десять не вернешь. Дешевле продавать невыгодно, а по такой цене у нас никто не берет.
– Отчего ж так? – спрашиваю я.
– Урожаи в поместьях все хуже, – отвечает за Купца Путешественник, – землю высосали, а агрономией заниматься не хотят… А вы, – обращается он к Купцу, – бросьте торговать пшеницей, займитесь виноградом. Мне прошлогоднее «Каберне» дало 75 тысяч чистого дохода. Вино, как ни мал сбор, дает 20 тысяч рублей чистоганом.
Я, видя, что спор этот скучен для хозяев – Надежды Степановны и Павла Яковлевича, решил перевести разговор в более живое и понятное для всех русло. Тем более что страсти обострились и Купец крикнул Путешественнику:
– Россия – это не вино, а пшеница. Это русский продукт, а чем попало торговать мы не намерены. Лишь бы выгода – это еврейский подход.
– Как насчет торговли вином или пшеницей, – сказал я, улыбаясь, – тут мы с Надеждой Степановной не специалисты, но виноград в Крыму выращивают отменный.
– Да, да, – сказала Надежда Степановна, – Марья Васильевна пишет, она в Ялте только виноградом в основном и питается. Так врачи предписали – виноград и ялтинский воздух.
Однако Купец, распаленный спором, все еще не мог избавиться от желания во всем и всем противоречить и делал это сообразно своей простой, искренней, отчасти даже до бестактности искренней натуре.
– Виноград? – живо переспросил он, точно ожидая, что кто-либо похвалит крымский виноград, и заранее приготовив слова, чтобы его обругать. – Дерут невозможно. Фунт винограда по 15, 18, 25 копеек… Это в сентябре… А в Киеве пуд винограда три рубля.
– Ну как можно сравнивать киевский виноград с крымским? – сказал Павел Яковлевич.
Последние дни он не только сам старался не раздражать Надежду Степановну, но даже трогательно оберегал ее от посторонних раздражений. Позднее я выяснил, что Павел Яковлевич узнал об интересном положении своей гражданской супруги и был очень счастлив. Но Купец вел свою линию.
– Конечно, – говорил он, – в Киеве покислей, попроще, но зато три рубля пуд… Да и вообще в Крыму дерут невозможно, а номеров свободных все равно никогда нет… Ни в «России», ни во «Франции», ни в «Гранд-отеле» номера не найдешь… А почему? Питерские и московские истерички и психопатки приезжают и нанимают себе проводников– татар… А татары все альфонсы. Недаром говорят: в оны времена в Сибири очень модны были обезьяны, а теперь в Ялте татары… Абдулки…
Я видел, что Надежда Степановна нехорошо покраснела и хотела как-то остановить, перебить Купца, но он, что случается с нашим русским торговым простым человеком, вошел в раж.
– И больные цену набивают… Куда ни посмотришь, желчно-геморроидальные или малокровные столичные физиономии… В прошлом году я номер достал только в «Центральной»… Цена два рубля… Маленькая комната, на обоях пятна… Думаю, Господи, может, еще вчера там лежал чахоточный или чахоточная, выплевывая чахоточные палочки вместе с виноградной шелухой… А я теперь этим воздухом дышу…
Сцена, после этого случившаяся, была крайне неприятна. Надежда Степановна встала и заткнув рот кружевным платком, чтоб сдержать рыдания, поспешно ушла вновь из столовой. Однако на этот раз решительно, ибо приняла все сказанное за намек на свою подругу Марью Васильевну. Намека, конечно, не было, но от этого неловко и не к месту сказанные слова не могли исчезнуть. Наступила тишина.
– Тэк-с, – только и произнес Павел Яковлевич, но произнес таким образом, что Купец, все поняв, ответил:
– Ежели я кажусь вам пьяным, то могу уйти.
И, холодно кивнув, вышел.
С этого прискорбного и нелепого, я бы даже сказал, несчастного случая нас, русских делегатов, на антисемитском конгрессе осталось четверо. Купца я как-то видел издали на улице, но он, очевидно, также заметив меня, поспешил ретироваться. Потом он исчез, очевидно уехал назад, в Россию. Но нет худа без добра. С уходом Купца наша делегация русских антисемитов стала более однородной, сплоченной, культурной, и это способствовало дальнейшему успеху наших выступлений на конгрессе.
XI
Между тем конгресс приближался к своему апогею, каковым я, да и многие иные делегаты и публика считают выступление лидера народных антисемитов Виктора Иштоци. Принятием тезисов Штеккера были удовлетворены только консервативные или политические антисемиты. Я слышал, что они на этом хотели и закончить конгресс, но встретили отпор со стороны большинства и по сути превратились хоть временами и в сочувствующих, но в основном в молчаливых зрителей. На первый план выступают народные радикальные антисемиты. Желание политических антисемитов повлиять своей антисемитской пропагандой на правительственные круги нашло свое выражение в хладнокровно обдуманных, строго взвешенных «Тезисах». Стремление антисемитов народных возбудить своими антисемитскими речами народ – в «Манифесте» Иштоци. Эти два документа так же различны между собой, так же непохожи друг на друга, так же противоположны в своем виде и характере, как личный характер и национальный тип их составителей. Тезисы бранденбуржца и проповедника при дворе могли быть прочитаны кем угодно на конгрессе и могут быть читаемы в печати, ничего не теряя и не выигрывая от того, при каких условиях с ними знакомятся читатели или слушатели. «Манифест» производит полное впечатление, только когда читается его автором. Но зато что это за впечатление! Это был поистине великий день на конгрессе, великий день в моей жизни. В этот день я окончательно решил посвятить всю мою жизнь святому делу международного антисемитизма.
– Правительствам и народам христианских государств, которым угрожают евреи! – При этих первых словах «Манифеста» правая рука Иштоци выступила вперед плавным движением, и этот единственный жест оратора-чтеца, исполненный той «грандецци», которая свойственна только испанцам и мадьярам, вызвал бешеные рукоплескания и крики, как будто рука Иштоци потрясала мечом и указывала на врага.
– Как в прежние века, – продолжал Иштоци, – существованию христианских народов угрожали попеременно арабы, татары и турки, народы чуждой расы и религии, которые в свое время были победоносно отражены европейским христианским оружием, так и в наши дни христианской Европе угрожает чуждое племя, не только не менее опасное, но, судя по его целям и средствам, еще более опасное, чем все прежние завоеватели. И это чуждое опасное племя – племя еврейское!
Снова рукоплескания, снова крики.
– Правильный инстинкт европейских христианских народов до самого последнего времени не давал воли этому заклятому наследственному врагу, относительно которого все законодательные меры защиты оказывались всегда недостаточными. Но это положение с началом нынешнего века в большей части государств изменилось радикально. Победившие с Французской революцией идеи свободы, равенства и братства прорвали все преграды, воздвигнутые для защиты христианских народов от евреев. Начало свободы было применено к племени, которого главная мысль и стремление – заковать все другие народы в материальные и нравственные цепи рабства, так как по его религиозным и национальным преданиям все эти народы созданы только для того, чтобы служить евреям. Начало равенства было применено к племени, которое согласно Торе считает себя за избранный Богом народ, остальное же человечество за низшие нечистые существа…»
Это – одна из основополагающих антисемитских формулировок, получившая особое распространение в новейшее время и которую особенно интересно слышать из уст тех, кто объявляется на высшей ступени расовой и иерархической лестницы, помещая на низшую ступень еврея не на основании Торы (шестой век до нашей эры), а на основании научных открытий. Впрочем, уже упомянутый философ действительности из академии общественных наук Бегун (XX век нашей эры) тоже копается в Торе, чтоб сделать современные выводы подобного рода. По странному совпадению, он выдвигает против «сионистов» тот же набор обвинений, буквально слово в слово, мы в этом уже убедились и в дальнейшем убедимся еще более, тот же набор, который «честные» антисемиты всегда выдвигают против евреев. Под словом «честные» в данном случае имеется в виду метод, а не моральные качества. Таким образом, одно из двух: либо свойства евреев вообще перешли ныне к сионистам, либо свойства антисемитов перешли к «интернационалистам» бегунам, прыгунам и прочим идеологическим акробатам. Что же касается формулировки об избранности, то всякое религиозное построение предусматривает возвышение своего народа. В такой же, если не в большей степени это можно обнаружить в мусульманском Коране. Христианство было создано не христианами, а иудеями, которые весь пыл своего богостроительства вложили в Пятикнижие. Но многочисленные многовековые комментарии теологов-христиан наполнены чувством своей богоизбранности и превосходства над не-христианами. Даже магизм и атрибутивизм первобытных или сохранивших свою дикость до наших дней племен ставит свои идолы, дух своих предков и тех, кто им поклоняется, выше всех иных людей. Дело тут не в национально-племенном превосходстве, а в том духовном качестве, ради которого вообще была создана религия, – стремлении выделить себя из стадного бытия. Если приверженец каждой религии чувствовал себя выше других, низших, – а сравнивать себя человек может только с человеком, – то в древнем, лишенном еще гуманистических представлений мире все они чувствовали себя индивидуальностями. Конечно, лишенный всех прав, запертый в гетто, лишенный национальной жизни еврей мог возвращаться мыслями к изначальным религиозным построениям, к мечтам о своей избранности, чтобы хоть как-то утешить душу и почувствовать свою индивидуальность, и поэтому, чтобы в своих целях использовать «еврейский империализм», антисемиты испокон веков обращались к древним религиозным книгам, к научно-философским трудам. Однако практический империализм и колониализм, в частности арийско-христианский и иной, можно обнаружить в обычных учебниках истории или даже в газетах. Поэтому была выдумана всемирными антисемитами и Дюрингом научно обоснованная версия о финансовом закабалении евреями мира, то есть порабощении с помощью денег. Но передадим слово по этому вопросу такому авторитету, как Иштоци.
«…Современный либерализм все более отождествляет себя со стремящимися вперед евреями. Он стал лжелиберализмом и служит ныне евреям послушным орудием для осуществления их замыслов. Евреи повсюду достигли безграничного господства над денежным рынком, они царят на бирже, где они определяют по произволу цену денежных знаков и ценностей, сырых продуктов, мануфактурных изделий и распоряжаются таким образом кошельком капиталистов, как и плодом землепашца и ремесленника. Они владеют банками, открывают путем кредита пути своим соплеменникам и закрывают их по своей прихоти всем, кто не угождает евреям. Обыкновенная тактика, которая наилучшим образом объясняет удивительные успехи евреев, состоит в беспощадном преследовании раз обиженного ими человека, обиженного ими христианина. Опасаясь мщения с его стороны, они травят его, не выпускают из своих когтей, пока он не предастся им совсем, на их волю или не погибнет материально и нравственно. Естественное последствие этой травли есть монополизирование денежного рынка. В результате крупный землевладелец, крестьянин, фабрикант, купец, рабочий пришли в материальную зависимость от евреев и сделались покорнейшими слугами тех, прихоти которых должно подчиняться их существование. К сказанному присоединяется еще то обстоятельство, что евреи дают в банковых, железнодорожных и других учреждениях должности с большим жалованием людям, преимущественно влиятельным в обществе или в администрации, которые таким образом поступают к евреям на содержание, становятся их вассалами и действуют в законодательных учреждениях и в правительственных кругах как верноподданные слуги еврейского господства. Венец этого экономического и финансового здания составляет ротшильдовская династия, сделавшаяся кредитором всех государств, нуждающихся в кредите, и без согласия которой вряд ли можно было бы вести войну… Да, господа, еврейский капитал является источником всех современных войн, и, пока он существует, мир на земле невозможен»
Снова раздался гром аплодисментов, хотя я видел, что правые антисемиты во главе со Штеккером проявляют нервозность. После слов Иштоци о виновности еврейского капитала в войнах молчавший до этого, но много записывающий, как и я, и, очевидно, желающий, как и я, издать о конгрессе книгу американец из Канады Голдуин Смит, длинноносый блондин, заявил:
– Нам известно, что евреи агитировали против освободительных войн славян на Балканах. Еврейская пресса в Вене постоянно занимала антиславянскую, протурецкую позицию.
Тут не выдержала милая Надежда Степановна. Американец из Канады Голдуин Смит коснулся ее больного места. Вскочив, она горячо произнесла:
– Турки раненого русского офицера обвертели соломой и сожгли… Вот истинная смерть славянского мученика… А Европа, окаянная ненавистница славян, в то время поддерживала антихристиан турок…
Последних слов Надежды Степановны я, естественно, не перевел, и немцы не поняли. Но Иштоци, по-моему, смысл их понял, ибо дух русского языка гораздо ближе мадьярам, чем немцам. Поэтому, когда Иштоци едва заметно, интимно кивнул Надежде Степановне, а она улыбнулась ему в ответ, милый Павел Яковлевич беспокойно заерзал и ревниво поморщился. И действительно, в тот момент только женщина с ледяным сердцем не влюбилась бы в Виктора Иштоци, стройной богатырской фигуре которого недоставало только лат да рамы, чтоб быть принятым за портрет средневекового витязя.
– Всякая война, – продолжал он, – увеличивает еврейские капиталы, миллиарды Ротшильда и эксплуатирует даже национальное несчастье, все более и более сосредотачивает богатство европейских народов в руках еврейского племени. Чем же объясняется абсолютное бездействие правительства в еврейском вопросе и его как бы враждебное отношение к интересам собственных народов в угоду евреям? – В этом месте Иштоци, говоривший негромко, медленно, каждую минуту борясь с трудностями произношения мало ему знакомого языка, но нисколько этим не смущаясь, в этом месте Иштоци повысил голос. – Правительства отдельных задолжавших государств упали до значения простых еврейских агентов, органов взимания налогов в пользу евреев… До агентов золотого еврейского интернационала…
Среди всеобщего шума и аплодисментов слов Штеккера вначале не было слышно, и потому Пинкерту пришлось приложить усилия, чтобы восстановить тишину.
– Я повторяю, – сказал Штеккер, – от себя и от имени правых политических антисемитов, что подобные заявления приведут к разрушению международного антисемитизма как культурной силы… Поэтому мы, правые антисемиты, не можем взять на себя подобной ответственности и покидаем конгресс.
Тут, желая, очевидно, выступить примирителем, пастор Толлора заявил:
– Прежде всего, как христиане мы должны дать себе отчет, в чем источник бедствий самих евреев. В манифесте господина Иштоци ошибочно названа Тора. Не Тора, а Талмуд, утвердивший еврейскую религию как единственную.
– Нет, – ответил Иштоци, – не Талмуд, а Тора, особенно Пятикнижие, утвердившее в евреях веру прежде всего в избранность их народа, а не в избранность их религии…
В этот спор антисемита-поэта Иштоци и антисемита-теолога Толлора вмешался антисемит-философ, антисемит-ученый Генрици.
– Первый и самый радикальный теоретик антисемитизма Дюринг, – заявил он, – желает очищения религии, как и жизни арийских народов, от всякого семитического влияния. Этому стремлению обязано движение своим именем. Оно направлено не против религии, а против расы. Поэтому вы, господин, Штеккер, и вы, господин Толлора, не имеете права называть себя антисемитами. Организуйте свое движение, не антисемитское, а антиеврейское, антииудейское, это будет правильно, это будет отвечать вашей сути.
– Нет, это вы, господа Иштоци и Генрици, не имеете права называть себя антисемитами, – бросил в ответ Штеккер, – ибо придаете естественно возникшему антисемитизму, как мирному разумному способу объединить все культурные силы христианских народов против евреев, варварские черты…
Сказав это, Штеккер во главе кучки его сторонников покинул конгресс…»
Судьба Штеккера – яркий пример бесплодия всякой умеренности в радикальном по своей сути движении. В данном случае бесплодия «антисемитизма с человеческим лицом». Рано или поздно перед такими «умеренными» ставится дилемма: или отойти от движения, или встать на радикальные позиции. Но где же вообще источник так называемой умеренности в радикализме, как возникает конфликт внутри радикального движения и откуда берутся в данном случае «антисемиты с человеческим лицом»? Либеральный антисемитизм изучен гораздо менее радикально, а между тем он играет значительную роль в антисемитизме, хотя и заранее обречен на поражение от своего более ясного собрата. Антисемитизм вообще привыкли рассматривать как явление однородное, а между тем с момента придания ему современных идейных черт внутри его постоянно велась и ведется борьба, так же как она велась и ведется внутри всякого современного идейного движения. Примером такой борьбы может служить предреволюционный русский антисемитизм. В одной из статей о предреволюционном русском периоде сказано: «Дело в том, что антисемитизм, чтоб не потерять своего влияния, должен все время подогреваться. А между тем все возможное в этом отношении уже сделано».
Поделиться книгой: