Помоги проекту - поделись книгой:
Тут встал пастор Толлора (De La Rue), который сказал:
– Несправедливо, однако, забывать о существовании среди евреев культурной прослойки, всячески стремящейся к христианскому мировоззрению и презирающей Талмуд.
И тогда Виктор Иштоци, этот вождь практического антисемитизма, этот герой международного антисемитического движения, который почти еще не выступал, но, чувствовалось, копит силы к чему-то решительному и необычному и каждая реплика с места которого была великолепна, произнес:
– Либеральные евреи (Reformjuden), хоть и отличаются в частностях от массы своего народа, не отделяются от нее по общему характеру своей жизни и деятельности. Стремление же к разложению и подчинению себе христианского мира у них более сознательно и потому более опасно.
– Предлагаю включить эти замечательные слова, – блестя темными своими глазами, произнес Генрици, – в четвертый пункт полностью.
Штеккер не возражал, и, благодаря столь замечательной поправке Виктора Иштоци, четвертый пункт по сути стал центральным в программных тезисах. Пятый пункт был принят единогласно и без всяких поправок: «Эмансипация евреев в смысле не только равной правоспособности, но и полного гражданского и политического равенства – противоречие с сущностью еврейства, так же как и с идеей христианского государства. Она была глубокой и пагубной ошибкой. Начальнические должности не могут быть даваемы евреям, равно как и учительские места в христианских школах».
Шестой пункт вызвал, однако, вновь острую полемику между правыми и левыми антисемитами и в окончательной редакции, по сути, принадлежал не столько Штеккеру, сколько Генрици: «Представители бездушной денежной силы и часто эксплуататоры чужого труда, мало участвуя в производительной работе и сопряженных с ней общественных обязанностях, евреи составляют в нашу эпоху, дошедшую до кризиса ожесточенной борьбы между трудом и капиталом, социальную опасность первой степени (тут следует уже вставка от Штеккера) тем более, что вследствие свойственного им отрицания основания христианского государства они принимают участие во всяком движении, против него направленном».
Со второй половиной тезисов Штеккера Генрици согласился полностью: «Финансовое могущество еврейства, их биржевая деятельность – корень пагубного направления финансов и торговли. Их влияние на промышленность и ремесла через монополизирование торгового посредничества – основание разнообразных народных бедствий». Но при этом Генрици предложил дополнение, выделив его в особый седьмой пункт: «Вредные последствия еврейского влияния в торговле, промышленности и сельском хозяйстве должны быть устранены посредством закона, ограничивающего могущество капитала». Этот пункт был принят с дополнением Штеккера: «Христианам следует по возможности заводить деловые отношения только с христианами».
После принятия шестого и седьмого пунктов тезисов Генрици обратился к председательствующему Пинкерту с заявлением, что, считая эти пункты крайне важными, он просит конгресс позволить ему изложить взгляды государственных социалистов-антисемитов на проблемы труда и капитала и посредничества меж ними в том плане, как они развиваются в теоретических трудах вождя расового социализма Евгения Дюринга. Такая возможность Генрици была предоставлена, даже его постоянный противник Штеккер голосовал «за».
– Господа, – начал Генрици свою центральную речь на конгрессе, свою речь-программу, – господа, прежде всего я хотел бы сказать про прародителя капитализма. Это безусловно либерализм, возникший в результате Французской революции. Мы не можем осудить либерализм полностью и безоговорочно, он дал немало блестящих плодов, от которых человечеству трудно будет отказаться. Один из наиболее ценных плодов либерализма – это социализм, это, кроме того, свобода движения мысли, личная самостоятельность и предприимчивость. Однако либерализм, родив доброе, продолжал жить, и, как это бывает со всем, что живет слишком долго, либерализм этот начал сеять зло и давать плоды отрицательного характера. Разрушая устаревшую политическую и социально-экономическую организацию, либерализм этот не создал новой. Он освободил личность, но не обеспечил ее существование. Преобразившееся под влиянием начал либерализма европейское общество второй половины XIX века утратило почти все связи, скреплявшие его внутри, и держится соединяемое только внешним образом. Последовательное развитие главного принципа либерализма ведет на практике к накоплению крупных движимых богатств и сосредоточению их в руках немногих, которые, благодаря отсутствию непосредственной связи между частными интересами и общественными, становятся самой могущественной силой нашего времени. Обладатели этих богатств, капиталисты в собственном смысле слова, составляют уже повсюду в Западной Европе более или менее явно настоящий господствующий класс, в интересах которого делаются законы и ведется управление. Я не стану специально останавливаться на том, каким образом капиталисты управляют так называемым свободным общественным мнением. Эту тему должен развить в своем выступлении Иван Шимони, специально занимающийся социалистической антикапиталистической культурой и борьбой с евреями в области культуры и периодической печати. Скажу лишь, что капитализм, по сути, держит у себя в зависимости литературные силы и таланты в тех странах, где он господствует. Господство над современным обществом крупного капитала так несомненно, что оно несколько оправдывает выражение «капиталистический строй», хотя это состояние современного общества заслуживает названия не «строя», а скорей «расстройства».
Произнеся эту фразу, Генрици на мгновение замолк, словно бы переведя дух, как опытный оратор чувствуя место, где должны раздаться аплодисменты. И они действительно раздались и были весьма продолжительны. Я почувствовал на себе взгляд Путешественника. «Вот она, Европа, – как бы говорил этот взгляд. – Нам, русским, с нашим стадным провинциальным антисемитизмом еще учиться и учиться у Европы серьезности в антиеврейской науке». Я ответил Путешественнику таким же теплым взглядом и кивнул, приглашая слушать дальше.
– Члены этого господствующего слоя капиталистов, – продолжал Генрици, – не связаны между собою ни родовыми, ни политическими убеждениями, ни даже принадлежностью к той или другой стране. В него может вступить каждый, кто достиг как бы то ни было – случаем, игрою или преступлением – известного капитала, хотя бы капитал этот был даже мнимый. Капиталистов соединяет один общий интерес – эксплуатация остальных менее имущих и всех трудящихся слоев общества. Капиталисты выходят преимущественно из торговых и промышленных слоев. Но и каждый, к какой бы он ни принадлежал профессии и каковы бы ни были его занятия, может попытать счастья в денежной или фондовой спекуляции и пролагать этим себе путь не к богатству только, но и к общественному и политическому положению, которое оно теперь обуславливает. Это широкое демократическое основание капиталистического господства и многочисленные связи с самыми различными общественными слоями объясняют, почему его переносят современные народы и каким образом оно находит себе столько защитников. Положение изменяется, когда капиталисты становятся исключительными, когда крупнейшие, смелейшие и бессовестнейшие из них вступают меж собой в тесные монополистические союзы с целью присвоения себе главных орудий эксплуатации и обращения в свою пользу тех выгод, которые обыкновенно делятся между всеми членами капиталистического слоя. Такие круги (rings) нередко встречаются в Соединенных Северо-Американских Штатах и посредством коррупции целые года эксплуатируют, как какую-нибудь ферму, большие города и целые штаты… Вы знаете, господа, что еще в 1831 году произошло в Лионе первое выступление фабричных рабочих. С 1838 года по 1842 год – первое национальное рабочее движение, движение английских чартистов. В трудах целого ряда политических экономистов, таких как Рикардо и отчасти Маркс, показана неизбежность противоборства между трудом и капиталом. В своей рецензии на первый том «Капитала» еще в 1867 году, помещенной в
Снова в который раз пивной зал разразился аплодисментами, и снова в который раз, как во многих острых местах выступления пламенного Генрици, поднялся осторожный брандербуржец Штеккер.
– В интересах истины, – сказал он и поднял свой сухой палец вверх, как нередко делал, очевидно, на церковных проповедях, – в интересах истины следует, однако, сказать, что племя это было осуждено на исключительную роль торгово-коммерческих занятий историческими обстоятельствами и этот род занятий стал их монополией вследствие того, что народам, посреди которых это племя находило себе убежище, подобный род коммерческих занятий был воспрещен. Таким образом, вина за образование среди нас, согласен, чуждого еврейского племени, которое так и не приняло в массе своей христианство, вина лежит отчасти на предках современных европейцев, взрастивших их такими. Более того, в интересах истины следует сказать, что выгоды, происходившие от такого привилегированного, хоть и униженного положения, стали слишком очевидны, чтоб ими не захотели воспользоваться и христианские народы Западной Европы. Один за другим они учились у евреев различным видам их специальных занятий, хоть и не посвящали себя им исключительно. Господин Генрици, слишком увлеченный идеями государственного социализма и государственного антикапитализма, не желает замечать, что именно евреи были учителями западноевропейских народов в банковских и биржевых операциях, финансовых и торговых оборотах, без которых немыслимо современное государство.
– А вы, господин Штеккер, – сразу же ответил Генрици, – слишком увлечены желанием не рассердить правительство, бундесрат и Бисмарка и не желаете замечать, что именно евреи были учителями европейских народов в спекуляциях и гешефтмахерстве…
– Зная скандальное начало в вашем политическом методе, господин Генрици, – ответил Штеккер, – оставляю без внимания ваш упрек. Что касается гешефтмахерства, то это издержки, неизбежные в каждом серьезном деле… Я начал проповедовать против еврейского засилья гораздо раньше вас, господин Генрици, еще в 1878 году, и именно поэтому я настаиваю на том, что антиеврейское движение не должно выходить за рамки истины и разумной логики…
На мгновение четыреста человек делегатов и публики затихли. Вот-вот должна была разразиться буря, которая сломала бы творческий плодотворный ход конгресса. Однако во второй раз вмешался добрый гений конгресса, его вдохновитель и гостеприимный хозяин Пинкерт.
– Уважение к убеждениям (Respekt vor Überzeugung), – заявил он и, обернувшись к бледному от гнева Генрици, сказал: – Прошу вас продолжать…
– Прежде всего, – произнес тихим голосом, чтоб сдержать порыв гнева против оппортунизма Штеккера, Генрици, – прежде всего, хочу заметить, что евреи не только научили, но и объевреили своих нееврейских капиталистических учеников. Наследственная передача из рода в род капиталистических способностей среди евреев позволяла им и ранее успешно конкурировать со своими объевреившимися представителями господствующих народностей. Эмансипация евреев сделала конкуренцию совершенно невыгодной для нееврейского, хоть и объевреившегося капитала. Крупные ассоциации между эксплуататорами-неевреями редки и непрочны. Между евреями они имеют за собой две тысячи лет существования и обнимают несколько миллионов народа. Даже более, – и здесь Генрици вновь остро выбросил вперед руку, – весь еврейский народ составляет единую коммерческую, финансовую, банковскую ассоциацию. Только тридцать с небольшим лет прошло с их эмансипации в Средней Европе – евреи были признаны полноправными гражданами Пруссии, Австрии, Венгрии в 1848 году… В мелких германских государствах – позднее… Например, в Гессене и Саксонии только в 1867 году, то есть каких-нибудь пятнадцать лет назад, а теперь уже речь идет об эмансипации населения этих стран от евреев…
Бурные аплодисменты продолжались не менее пяти минут, то затихая, то вновь вспыхивая. Я видел, как стоя аплодировал Виктор Иштоци.
– Капиталисты-неевреи оказались неспособны при равных правах, – продолжал Генрици, выждав, пока стихнут аплодисменты, – выдержать конкуренцию с евреями. Как бы богаты, влиятельны, искусны ни были отдельные капиталисты или группы, они всегда слабее всего еврейского капиталистического народа… В Германии большинство капиталистов – евреи, и им принадлежит несоразмерно большое количество капиталов. В Австро-Венгрии капиталисты-неевреи весьма редки.
– Согласен с каждым вашим словом, господин Генрици, – сказал Иштоци, – хотел бы лишь добавить, что следует различать Австрию и Венгрию. Относительно законов и учреждений, экономических условий и народного быта – это два совершенно различных государства. Собственно, Австрия даже более сходна с Германией, нежели с Венгрией. Только в отношении к другим европейским государствам мы составляем одну Австро-Венгерскую монархию… Хочу также добавить, что собственно в Венгрии капиталистов-неевреев теперь совсем нет.
– Очень существенное замечание нашего венгерского друга, – сказал Генрици. – И тем не менее, евреи пользуются поддержкой в Венгрии со стороны старой аристократии, ощипанной ими буржуазии, правительства и части общественного мнения. Такую же, если не худшую, картину мы наблюдаем и в других западноевропейских странах вообще и в Германии в особенности. В чем же дело? Дело в том, и здесь мы тоже во многом обязаны научным исследованиям Дюринга, дело в том, что, несмотря на постоянное уменьшение участия в барышах, спекуляции и бирже для неевреев, все капиталисты и вся высшая буржуазия в Германии и Австрии стоят на стороне евреев, связаны с ними участием во множестве предприятий. Капиталисты-неевреи знают, что в случае разрыва они бы потеряли возможность увеличения или даже сохранения своего богатства…
Я чувствовал, что сейчас что-то произойдет. И действительно, несмотря на все старания Пинкерта, шум все нарастал. В разных местах пивного зала вспыхнули ожесточенные споры между делегатами и публикой по поводу последних слов Генрици. Правые политические антисемиты во главе со Штеккером встали со своих мест. И, возвысив голос, стараясь перекричать шум, повернувшись в сторону Штеккера, как бы бросая именно ему упрек, Генрици произнес:
– Члены аристократии и правительственные лица, часто наиболее выдающиеся между ними, нуждаются в кредите евреев, или находятся у них в неоплатном долгу, или живут на счет евреев, пользуясь выгодными синекурами, раздаваемыми евреями в различных предприятиях, которые они не перестают основывать.
– Браво, – крикнул Купец. – Господин немец (в запале он забыл или вовсе не помнил фамилию оратора) верно говорит… В Бессарабской губернии, в Сороках, например, пятнадцать тысяч населения, а ни одной христианской лавки. Местные симхи и мордки снабжают весь уезд, начиная бомондом и кончая крестьянами, браком варшавских, лодзинских и белостокских фабрик… А русский льняной товар гниет…
Он говорил так торопливо, что я едва успевал переводить. И, словно осмелев от такого, пусть наивного, но искреннего выступления своего товарища по делегации, встал Путешественник и по сути развил ту же идею, но в более культурной, осмысленной форме.
– Капитал, – сказал он, – это скопленный коллективный труд нации. И он должен оставаться в нации, а не использоваться с целью эксплуатации. Еврей, даже капиталист, не сидит прочно. Он все время в походном состоянии, он верит лишь в движимый капитал, который в любой момент можно увезти в какую-нибудь Америку. У них нет инстинкта оседлости, нет органической связи между ними и страной. Уважаемый господин Штеккер утверждает, что это человечество гонениями сплотило их в корпорацию, изолировало их. Но нельзя исключить и личных качеств расы, и в этом я согласен с господином Генрици. Конкуренция требует от каждого капиталиста возможной дешевизны производства. Но есть мера, грань порядочности, которую не решается переступить честный человек, патриот, христианин, ариец… Ее-то нет у еврея-космополита… Космополита не в смысле мирового братства, а согласно своим интересам… И таковым всегда был не только современный, но и исторический еврей…
После Путешественника выступил Штеккер. Окинув зал своим холодным взглядом обывателя-брандербуржца, но обращаясь тоже непосредственно к Генрици, он сказал:
– Я считаю, что подстрекательские антиправительственные речи наносят вред антисемитическому движению, которое благодаря нашему кропотливому труду все более и более поддерживается правительственными кругами и царствующими династиями. Если мы хотим побудить правительство к ограничительным мерам против евреев, то должны воздержаться от всего чрезмерного.
– Народ не может ждать, – выкрикнул Иштоци, – пока правительство поймет его нужды… Сам народ должен подняться на защиту против организованной эксплуатации его евреями…
Снова возник шум, и в этом шуме, не знаю, заметил ли кто-либо из присутствующих следующие слова Генрици:
– Истинное решение еврейского вопроса дал Дюринг. Оно в социальном государстве, в социальной экономике и в социальной культуре…»
VII
Поскольку главный вопрос, который в настоящее время дискутируется на конгрессе – экономический, то есть засилье евреев в экономической сфере, мы рассмотрим воззрения теоретика социалистического антисемитизма Евгения Дюринга на экономические проблемы и его положительные экономические идеалы в социалитарном государстве, свободном от капитализма вообще и от еврейского капитализма в особенности. Впрочем, расовый социализм Дюринга возможно проанализировать особенно тщательно в его полемике с классовым социализмом Маркса – Энгельса, поскольку они с разных сторон рассматривают одно и то же. Ну, прежде всего, воззрения обоих направлений в социализме на капитал. Дюринг утверждает, что любая сумма, достигшая определенного уровня, м о ж е т превратиться в капитал. В этом «м о ж е т» принципиальная разница меж двумя социалистическими воззрениями на капитал. Для того чтоб это понять, призовем опять на помощь Энгельса, в изложении которого Маркс становится более ясен, чем в своем собственном изложении. А для понимания сущности капитала Энгельс в свою очередь призывает на помощь не более не менее как французского императора Наполеона и его представления о сражении дисциплинированной французской кавалерии с лучшей в единоборстве, но недисциплинированной конницей мамлюков: «Два мамлюка, безусловно, превосходили трех французов, сто мамлюков равны по силе ста французам, триста французов обычно одерживали верх над тремястами мамлюков, а тысяча французов всегда побивала тысячу пятьсот мамлюков».
Далее Энгельс пишет: «Подобно тому как у Маркса определенная, хоть и меняющаяся минимальная сумма меновой стоимости необходима для того, чтоб сделать возможным ее превращение в капитал, точно так же у Наполеона определенная минимальная величина конного отряда необходима, чтоб дать проявиться силе дисциплины, заложенной в сомкнутом строе и планомерности действия, и чтобы эта сила дисциплины выросла до превосходства».
Иными словами, если Дюринг видит в капитале только количество, которое проявляет себя с помощью аморальных средств, то Маркс видит в капитале количество, переходящее в качество при помощи экономического умения. Капиталист выступает в качестве экспроприатора частной собственности, основанной на собственном труде, и таким образом происходит концентрация капитала в немногих руках и концентрация неимущих масс в городах. Социалист Дюринг считает это аморальным. Однако, как пишет Энгельс:
«Эта апелляция к морали и праву в научном отношении нисколько не продвигает нас вперед». Далее, правда, делая полшага навстречу Дюрингу, Энгельс пишет: «В нравственном негодовании, как бы оно ни было справедливо, экономическая наука может усматривать не доказательство, а только симптом». В том, что даже эти полшага навстречу Дюрингу опасны, мы убеждаемся сразу, ибо Энгельс пишет (и как мы, жители XX века, теперь уже знаем, не без основания пишет): «Мы едва ли ошибемся, если скажем наперед, что Дюринг (и дюрингианцы, добавим от себя) политическую экономию в конце концов сведет к окончательным истинам в последней инстанции, к вечным естественным законам, к тавтологическим, абсолютно бессодержательным аксиомам – и в то же время все положительное содержание политической экономии протащит с черного хода».
Что же тащит с черного хода расовый социализм Дюринга?
«Такие учреждения, как рабство и наемная кабала, к которым присоединяется их близнец – насильственная собственность, должны рассматриваться как формы социально-экономического строя, имеющие чисто политическую природу».
«Это положение, – полемизируя с расовым социалистом Дюрингом, пишет классовый социалист Энгельс, – играет роль фанфары, которая, подобно вагнеровскому лейтмотиву, должна возвестить нам выступление двух пресловутых мужей». О двух пресловутых мужах Дюринга, символизирующих нравственного юберменша и нравственного унтерменша, мы уже немало слышали на конгрессе, когда речь шла об арийце-христианине и семите-еврее. Но специально остановимся на них, когда будем разбирать представление о морали и праве в социалитате, которое иллюстрирует этими двумя мужами расовый социализм Дюринга. Что же касается положения о насильственной собственности, то, по Энгельсу, оно «представляет собой еще нечто большее – оно образует основную тему всей дюринговской книги». Вместе с тем мы подходим к одной из самых важных тем книги самого Энгельса, понимание которой было бы затруднительно без такого инструмента, как полемика между двумя формами социализма – расового и классового. Энгельс ясно заявляет: «Насилие только охраняет эксплуатацию, но не создает ее… Отношение капитала и наемного труда возникло чисто экономическим путем, а вовсе не путем насилия». Таким образом, прибавочная стоимость как основа капиталистической эксплуатации признается обоими социализмами. Но Дюринг считает, что она возникла путем простого насилия и в любой подходящий момент может быть отнята насилием. Энгельс тоже считает, что прибавочная стоимость может быть отнята насилием, но лишь когда в недрах капитализма для этого созреют экономические условия. Несколько ниже мы остановимся на том, что означает определение Энгельса об экономических условиях перехода от капитализма к социализму. Сейчас мы лишь приведем основной аргумент Энгельса против понимания теоретиком расового социализма Дюрингом частной собственности вообще и капиталистической в особенности как результата насилия и грабежа. «Он тем самым переносит всю теорию распределения с экономической почвы на почву морали и права, то есть из области прочных материальных фактов, в область более или менее шатких мнений и чувств. Ему, таким образом, нет больше надобности исследовать или доказывать, а достаточно только очертя голову пуститься в декламацию…»
(Добавим от себя: такой «нравственно-моральной» антикапиталистической и антисемитской декламации мы уже слышали на разбираемом нами конгрессе немало.)
«…Очертя голову пуститься в декламацию – и вот он уже выдвигает требование, чтоб распределение продуктов труда совершалось не сообразно его (распределения) действительным причинам, а в соответствии с тем, что ему, г-ну Дюрингу, представляется нравственным и справедливым. Однако то, что представляется справедливым г-ну Дюрингу, отнюдь не есть нечто неизменное, а следовательно, весьма далекое от того, чтоб быть подлинной истиной, ибо подлинные истины, по заявлению самого г-на Дюринга, «вообще неизменны»… Если бы наша уверенность относительно надвигающегося переворота в современном способе распределения продуктов труда, с его вопиющими противоположностями нищеты и роскоши, голода и обжорства, опиралась только на сознание того, что это распределение несправедливо, то наше положение было бы незавидно и нам пришлось бы слишком долго ждать».
И Энгельс легко доказывает, что несправедливость не есть монополия капиталистического общества, что она существует с давних рабовладельческо-феодальных времен. Однако мы видим, что ни Энгельс, ни Дюринг долго ждать не собираются. Причем оба по одной и той же причине: «Производительные силы, порожденные современным способом капиталистического производства, и созданная им система распределения материальных благ пришли в вопиющее противоречие…» Далее пути их расходятся. Дюринг считает – в противоречие все с той же нравственностью. Энгельс – с самим этим способом производства. Энгельс не собирается долго ждать, ибо он верит в скорую замену капиталистического способа производства социалистическим. Что означает капиталистический способ производства, Энгельс (под Энгельсом, как мы условились, понимается и Маркс) определяет достаточно четко: разделение труда и существование свободного рынка труда и капитала. Упразднение т о л ь к о какого-либо одного из этих двух основных факторов означает не ликвидацию капиталистического способа производства, а лишь экономическое уродство, которому приданы внешние социалистические черты.
Дюринг думает иначе. Энгельс весьма остроумно смеется над этим философом действительности и заявляет: «Коротко говоря, философия действительности оказывается в конечном итоге, употребляя выражение Гегеля, «самым жиденьким отстоем немецкого просветительства»». О философе действительности номер один, расовом социалисте Дюринге, Энгельс говорит: «Этот человек расхваливает свои фокусы и свои товары под гром литавр и труб не хуже самого заурядного базарного зазывалы». Энгельс – диалектик, представитель научного классового социализма, и его ожидание близкого конца капиталистического способа производства можно понять. Всякий диалектик правильно понимает процесс, но, подобно своему учителю Гегелю, неизбежно впадает в метафизику, когда речь идет о конце процесса, об Абсолюте, о бесклассовом обществе. Но как во всяком диалектическом учении, главное не его конечный результат, а его метод. Метод же Энгельса – это преобладание экономики над политикой и переход к социалистическому обществу, лишь когда в полном объеме созреет социалистический способ производства, основанный на ликвидации разделения труда в условиях высокой механизации и культуры, а также на ликвидации в связи с этим рынка труда и капитала. Энгельс верит в свой научный социализм так же, как химик верит в эквивалентный вес метана – СН4. А если подвергнуть его всяческим насильственным реакциям? Позвольте, – скажет химик, – тогда это уже не газ метан. Это твердое тело, образующее бесцветные кристаллы, плавящиеся при температуре 21° и кипящее при 278°. Это гексадекан С14Н34… Всякий, кто убеждает в обратном, может быть назван невеждой, и его невежество может быть подтверждено научно и документально. Однако история науки чужда диалектике, и в ней важны не практические процессы, а идеологические результаты. Дюринг понял это, выдвинув теорию насилия как основу всей своей социалистической идеи. Такие антидиалектические, антинаучные личности, как Дюринг, являются любимыми балованными детьми истории, этой самой лживой из наук, но в конечном итоге в человеческой судьбе все-таки торжествует не история, а природа. Поэтому, несмотря на историческую правоту Дюринга, мы будем уповать на природную правоту Энгельса в тех местах, где он выступает оппонентом Дюринга, а не там, где он сам переходит на позиции социалистического историка-метафизика. Дюринг утверждает: «Первичное все-таки следует искать в непосредственном политическом насилии, а не в косвенной экономической силе… До тех пор пока люди будут рассматривать политическую группировку не как существующую ради нее самой, не как исходный пункт, а исключительно как средство в целях насыщения желудка, – до тех пор во взглядах людей будет скрываться изрядная доза реакционности, какими бы радикально социалистическими и революционными эти взгляды ни казались».
Это камень расового социалиста Дюринга в огород классового социалиста Маркса, провозгласившего приоритет экономики над политикой. Но ведь это и политическая программа тех, кто под флагом марксизма провозглашает приоритет политики над экономикой. Энгельс пишет: «Такова теория г-на Дюринга. И здесь, и во многих других местах г-н Дюринг просто провозглашает ее – так сказать, декретирует… И даже если бы доказательства были так же дешевы, как ежевика (слова шекспировского Фальстафа), то и тогда г-н Дюринг не представил бы ни единого».
Действительно, как мы видим, весь опыт сводится к двум мужам. «Ведь вопрос уже решен знаменитым грехопадением Робинзона, который поработил Пятницу. Это был акт насилия, стало быть – акт политический». По Дюрингу, «порабощение – исходный пункт истории. Поэтому все экономические причины подлежат объяснению политическими причинами, а именно – насилием». Энгельс замечает по этому поводу: «Представление, будто громкие политические деяния есть решающее в истории, является столь же древним, как сама историография. Это представление было главной причиной того, что у нас сохранилось так мало сведений о том развитии народов, которое происходит в тиши, на заднем плане этих шумных выступлений и является действительной движущей силой». Полемизируя с тезисом Дюринга о том, что «история до наших дней может быть сведена к порабощению человека человеком», Энгельс заявляет: «Принуждение человека к подневольной службе во всех его формах предполагает, что принуждающий имеет в своем распоряжении средства труда, с помощью которых он только и может использовать порабощенного… Вообще возникновение частной собственности отнюдь не является результатом грабежа и насилия… Грабитель может присвоить себе чужое добро, насилие может сменить владельца имущества, но не может создать частную собственность как таковую…»
По вопросу о ложности теории насилия Энгельс говорит так много, так остроумно, так аргументированно, что невольно затрудняешься, какую из цитат использовать. Он объясняет расовому социалисту Дюрингу, что буржуазия достигла своего господства «только путем изменения хозяйственного положения, за которым, рано или поздно, добровольно или в результате борьбы, последовало изменение политического строя». Классовый социалист Энгельс, так же как и расовый социалист Дюринг, предрекает гибель капиталистического строя, но не дюринговским путем политического насилия над капитализмом, а путем его, капитализма, собственного экономического банкротства. Энгельс терпеливо объясняет это Дюрингу, который – и здесь Энгельс весьма к месту использует цитату из Гейне: «Все свое невежество приобретал сам себе» – объясняет, что «насилие не в состоянии делать деньги, а в лучшем случае может лишь отнимать сделанные деньги, да и от этого не бывает много толку, как мы опять-таки, к нашему прискорбию, знаем по опыту с французскими миллиардами». (Речь идет о французских репарациях во франко-прусской войне 1871 года. Но мы, которые старше и опытнее Энгельса на целое столетие, знаем это, к нашему прискорбию, и по более современным и более трагичным примерам.)
Энгельс объясняет, что если логически следовать за Дюрингом, то «наемный труд может быть понят только как смягченная форма людоедства, которое, как в настоящее время установлено, везде было первоначальным способом использования побежденных врагов». Энгельс объясняет Дюрингу, что «рост производительных сил, расширение обмена, развитие государства и права, создание искусства и науки – все это было возможно лишь при помощи усиленного разделения труда между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой». И, наконец, в который раз, указывая на аргумент Дюринга, будто «политический строй является решающей причиной хозяйственного положения», Энгельс прямо предостерегает от заблуждения, «что при помощи «первичного фактора», «непосредственного политического насилия» можно переделывать «факторы второго порядка», то есть хозяйственное положение и его неотвратимое развитие; что можно, следовательно, выстрелами из крупповских пушек и маузеровских ружей стереть с лица земли экономические результаты паровой машины и всех приводимых ею в движение современных машин, стереть с лица земли результаты мировой торговли и развития современных банков и кредита».
Какие цели преследует Энгельс? Он хочет включить социализм в общий ход развития человечества, сделать его более передовой экономической ступенью по сравнению с капитализмом, как капитализм был более передовой экономической ступенью по сравнению с феодализмом. Что утверждает Дюринг? Он отбрасывает все поступательное научное экономическое развитие и утверждает социализм не согласно экономическим законам, а согласно морали, им самим установленной. Лозунг Дюринга «грабь награбленное» становится практическим лозунгом масс в обеих социалистических революциях XX века: русской и немецкой – с той разницей, что в русской соблюдается классовый подход, а в немецкой – расовый подход. Несколько ниже, когда мы будем разбирать положительные идеалы социалистической экономики расового социалиста Дюринга, то убедимся, что по сути это сводится к одному и тому же… Для того чтоб лозунг «Грабь награбленное» имел хотя бы какую-нибудь, пусть псевдонаучную основу, Дюринг перетаскивает богатство из экономической области в моральную. Прудоновскому лозунгу «собственность есть кража» он придает современные практические черты. По Дюрингу, богатство как господство над вещами – хорошая сторона, но богатство как господство над людьми, то есть распределение богатства, – дурная сторона. Далее Дюринг дает вполне законченный принцип будущей социалистической экономики: к а п и т а л и с т и ч е с к и й с п о с о б п р о и з в о д с т в а п р и с о ц и а л и с т и ч е с к о м с п о с о б е р а с п р е д е л е н и я.
Энгельс называет это бессмыслицей, и как экономист он прав, ибо существует внутренняя связь между производством и распределением. Социалистический способ распределения и упразднения рынка труда и капитала возможен, лишь когда победит социалистический способ производства. (Добавим от себя – если он победит.) То есть когда будет устранен принцип разделения труда. «Настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии и когда человек, который в течение получаса давал указания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его деятельности как архитектора». Это и есть, по Энгельсу, социалистический способ производства. Дюринг в такого архитектора-тачечника не верит. Мы тоже, как бы мало нам ни был симпатичен Дюринг, становимся здесь на его сторону в полемике с Энгельсом. Во всяком случае, это проблема отдаленного будущего. Пока современная экономика идет по пути еще большей специализации и разделения труда. Но мы уже условились, что в Энгельсе нам, как во всяком диалектике, важны не его конечные выводы, а процесс его мышления. Политическое насилие над экономикой, по сути, позволяет Дюрингу осуществить свой практический социализм, используя капиталистическую экономику, то есть задолго до того, как в недрах капитализма созреют социалистические производственные отношения.
– Но это не социализм, – заявляет Энгельс, – у вас капиталистический способ производства, основанный на разделении труда… Где та экономическая сила, которая позволит вам перейти к социалистическому способу распределения?
– Человек со шпагой, – отвечает Дюринг.
На это Энгельс замечает: «Как только люди со шпагой пытались фабриковать «распределительную стоимость», они пожинали лишь расстройство в делах и денежные потери… Если шпага обладает той волшебной экономической силой, какую ей приписывает г-н Дюринг, то почему же ни одно правительство не могло добиться того, чтоб принудительными мерами надолго присвоить плохим деньгам «распределительную стоимость» хороших или придать ассигнациям стоимость золота? Да и где та шпага, которая командует на мировом рынке?»
Произнося свои веские и точные экономические тирады, Энгельс в тот момент словно забывает, к кому он обращается. Он забывает, что для расового социалиста Дюринга, по его собственному определению, «политическая группировка существует ради нее самой», а не «ради экономических проблем в целях насыщения желудка». (Разумеется, здесь имеется в виду чужой желудок.)
По Дюрингу, ось, вокруг которой движется вся экономика, политика и юриспруденция, – это насилие и труд. Т р у д п р о и з в о д и т, н а с и л и е р а с п р е д е л я е т.
Этим, как пишет Энгельс и цитирует литературный оборот самого Дюринга, «“говоря человеческим и немецким языком” и исчерпывается до конца вся экономическая мудрость г-на Дюринга».
А как же социализм? Как выглядят положительные экономические идеалы в социалитате? Как говорит Энгельс, перейдем к его, Дюринга, положительному творчеству, к его «естественной системе общества».
В социалитате существует федерация хозяйственных коммун, значение которых превосходит «ошибочные половинчатости, например, некоего Маркса». Будут, правда, существовать богатые и бедные коммуны, и их выравнивание будет происходить за счет притока населения к богатым и оттока от бедных. Конкуренция, следовательно, не из-за производства, а из-за производителей. Но распоряжаться производством или землей будет не коммуна, «а вся нация», то есть «народ»… (То есть г-н Дюринг или иной философ действительности.) «Если судить по тому, что сообщает нам г-н Дюринг, – пишет Энгельс, – все идет по-старому, с той лишь разницей, что место капиталиста заняла теперь коммуна». Тем более что Дюринг далее говорит: «В социалитате тоже будут существовать экономические разновидности людей, “различающихся по своему образу жизни”. Будут учитываться склонности людей. Но «удовольствие от выполнения именно этой и никакой другой вещи (тут Энгельса возмущает литературный стиль Дюринга – выполнение вещи!) в социалитате будет вызвано соревнованием между производителями».
«Таким путем, – пишет Энгельс, – хотят увековечить существование «экономических разновидностей» людей, испытывающих удовольствие от того, что они занимаются именно этим и никаким иным делом; они радуются своему собственному порабощению, своему превращению в однобокое существо». Иными словами, Энгельса возмущает, что капиталистический способ экономического порабощения человека трудом заменен в хозяйственной коммуне Дюринга способом морального порабощения человека трудом и выведением даже расовым хозяйственным коммунизмом особой породы людей, довольных этим своим рабским положением.
«Выходит, – пишет Энгельс, – что общество в целом должно стать господином средств производства лишь для того, чтоб каждый отдельный член общества оставался рабом своих средств производства, получив только право выбирать, какое средство производства должно порабощать его».
На этом многозначительном выводе классового социалиста Энгельса по поводу расового социализма как переходной стадии к расовому коммунизму мы пока остановимся. О сельском хозяйстве, торговле, деньгах – этом главном, по представлению расовых социалистов, орудии еврейского капиталистического засилия, – обо всех этих свободных от евреев и капиталистов формах хозяйственной деятельности в социалитате поговорим позже. Сейчас пора вернуться в зал конгресса, где близится к концу обсуждение тезисов правого антисемита-оппортуниста Штеккера.
VIII
«Общая атмосфера взаимного препирательства и недоверия, воцарившегося, к сожалению, на конгрессе между разными направлениями в мировом антисемитизме, привела к тому, что тезисы Штеккера были неожиданно атакованы не только слева, но и с противоположной стороны, то есть справа, одним из представителей христианско-социального форейна пастором Толлора (De la Rue), что внесло еще большую сумятицу. В несколько утихшем шуме Штеккер зачитал свой последний, восьмой пункт, а именно: «Христианские народы попали в зависимость от евреев только через отречение от идеи христианского государства и национальной мысли как в общественной жизни, так и в законодательстве. Следует поэтому просить правительство и законодательные учреждения…»
– А также воззвать к народам, – добавил по ходу Виктор Иштоци, и это не вызвало возражений.
– Следует поэтому просить правительство и законодательные учреждения, а также воззвать к народам, – прочел Штеккер новую редакцию, – дабы они взялись за защиту христианского духа и преодоление еврейского в литературе, ежедневной печати, в государственной и общественной жизни.
Толлора, который попросил слова тотчас же, как чтение окончилось, заявил:
– К положительной стороне тезисов я отношу их яркий вероисповедный оттенок. Однако все это налагает на нас особую ответственность. Мы христиане, господа, и даже к евреям, врагам Христа, должны относиться с любовью. Тезисы же недостаточно христианские в отношении евреев, и потому я предлагаю искать решение еврейского вопроса в Пятой Книге Моисея, Второзаконие. Именно там, господа, содержится предсказание о возвращении евреев сначала в Египет, а потом в Палестину. Следует поэтому просить правительство об облегчении евреям исполнения этого пророчества. С этой целью, господа, я предлагаю пригласить на конгресс двенадцать честных и непорочных евреев во имя двенадцати колен Израилевых.
Сцену, затем последовавшую, описать невозможно. Конгресс был в опасности превратиться в синагогу, и тогда б милая Надежда Степановна была бы права. Всеобщее возмущение делегатов и публики мыслями и предложениями миссионера Толлора было велико. В разных концах пивного зала раздались не только возмущенные крики, но и смех. Даже Штеккер, всегда сдержанный, в этот раз проявил свой темперамент, ничуть не уступая пламенному оратору Генрици.
– Уважаемый миссионер, – заявил Штеккер, – очевидно, забыл, что находится не в церкви своей, а на международном антисемитическом конгрессе. Я же как христианин и как пастор не считаю себя вправе вне церкви своей говорить проповеди и опираться исключительно на Писание. Христианский характер тезисов ясно выставлен в их редакции и признан как делегатами, так и публикой.
Возможно, инцидент был бы на этом исчерпан, ибо Толлора, как человек умный, увидев такую всеобщую единодушную оппозицию, не стал бы настаивать на своем. Но этот чисто теологический спор на политическом конгрессе, очевидно, переполнил чашу терпения народных антисемитов-радикалов. Я увидел, как из-за груды пустых и полных пивных кружек поднялся огромного роста, хоть и сутулый, рыжеволосый человек и гневным, бешеным взглядом окинул зал.
– Это Шредер, – шепнул мне Лацарус, – делегат одного из значительнейших антисемитских форейнов – форейна сапожников.
Я не могу сказать, что Шредер заговорил, скорей он страшно закричал, размахивая, как шилом, правой рукой.
– Все ваши партии, – кричал Шредер, – от правой до левой, – продажные шлюхи, которым наплевать на интересы народа! Антисемитов и самых решительных более всего между рабочими, – воскликнул он. – Но объявляю вам, что вы их не подвинете по политическому пути, пока будете стоять на почве религии!
Второй раз подряд на этом заседании с промежутком всего в несколько минут конгресс переживал критический момент. Я видел, как правые антисемиты во главе со Штеккером собирали свои бумаги и, несмотря на уговоры Пинкерта, готовы были покинуть зал.
– Мы не можем позволить, – услышал я сердитые слова Штеккера, обращенные к Пинкерту, – чтобы буяны и атеисты оттолкнули от антисемитизма культурные слои населения.
Пока длился шум, мой добрый гений, мой гид Лацарус, по моей просьбе рассказал мне о Шредере, фигуре для меня новой.
– Шредер, – сказал он, – явление исключительное. Сапожник по ремеслу, но радикал темпераментом. Сапожники играют немаловажную роль в партии реформы именно благодаря умеренному характеру, в то время как мы, портные, составляем ее крайне левое крыло. С точки зрения новейшей психологии сапожники склонны к углублению в религиозные вопросы, тогда как мы, портные, – к решению политических вопросов революции.
Шум меж тем не утихал, и я уж начал беспокоиться, не прервется ли на этом заседание, а вместе с ним и конгресс. Но в это время я увидел, как через зал к небольшой трибуне, с которой выступали ораторы, прошел человек, которого я, да и не только я, ранее не видел на конгрессе. Очевидно, он прибыл недавно, но разразившийся спор слышал полностью, как стало ясно из дальнейшего. Это был преклонных лет, однако, еще бодрый старик гордого вида и аристократических манер.
– Прежде всего, – сказал старик, – я хотел бы представиться делегатам и публике. Барон фон Тюнген-Росбах… Прошу извинить меня также за невозможность вовремя прибыть на уважаемый конгресс, а также извинить моего друга барона фон Фехенбаха-Лауденбаха за то, что он не смог прибыть, так что я буду говорить и от его имени…
Мне с трудом удалось записать труднопроизносимые и необыкновенно длинные фамилии обоих баронов, но должен с радостью отметить, что неторопливая, аристократическая, обаятельная манера барона охладила страсти.
– Мы оба, – продолжал барон, – не могли явиться на конгресс лично, поскольку в день открытия присутствовали на многочисленном христианском митинге на чистом воздухе в Росбахе, где было положено основание «франконского крестьянского союза» (Fränkischer Bauern-Verein) для защиты и поддержания крестьянского сословия от евреев и против евреев… Я, господа, в качестве председателя этого союза прошу принять его в состав федерации антисемитских союзов и партий, объединенных нашим конгрессом, – произнес он патетически и вызвал аплодисменты.
Однако радикал Шредер, распаленный собственным выступлением, не желал сдаваться.
– Все эти крестьянские форейны, – сказал Шредер сердито, – создаются местными помещиками с плохо скрытой целью проложить вам, аристократам, дорогу в ландтаг или рейхстаг…
– Молодой человек, – мягко ответил Шредеру барон, – я понимаю ваше недовольство и ваше недоверие. Я не могу согласиться с теми делегатами, – он посмотрел в сторону Штеккера, – которые обвиняют вас в буйстве и некультурном атеизме. Я знаю, как тяжела жизнь немецкого рабочего, немецкого ремесленника, эксплуатируемого еврейским или объевреившимся капиталистом. Правда и то, что городские рабочие не идут под религиозным знаменем, но под ним идут крестьяне, а это главные жертвы евреев. Мы, землевладельцы, друзья крестьян, хотим пролить совершенно новый свет на положение сельского населения в Германии. То, что положением сельского населения не интересуются либералы, и особенно социал-демократы, неудивительно. И те и другие либо евреи, либо связаны с евреями. Но то, что антисемитские патриотические силы мало уделяют внимания положению крестьян, прискорбно, господа. Я могу сказать это на основании опыта в Росбахе или в Гессене, где у меня тоже есть поместья. Однако убежден, что в каждом уголке Германии и в каждой стране, куда проникли евреи, крестьяне делаются их главными жертвами. Как ни трудолюбив, трезв, умерен немецкий крестьянин, он не может долго бороться с денежной и кредитной монополией еврея, получившего от своего кагала эту деревню в эксплуатацию и которого поддерживают все евреи страны. Эти Dorfjuden совершенно заменили в некоторых частях Германии прежних помещиков, которые принадлежат единой с крестьянами нации, которые знали их нужды и понимали, что кормятся одной и той же родной немецкой землей… Именно в результате еврейского господства крестьяне бегут с этой земли в большие города или в Америку… Мы не революционеры, господа. Помогать трем производительным сословиям – крестьянам, ремесленникам и рабочим, и защищать их многотрудные работы от эксплуатации – это консервативная политика… Мы консерваторы относительно монархического христианского государства, мы консерваторы относительно всего хорошего и справедливого, и здесь мы солидарны с господином Штеккером. Но мы радикальны и даже очень радикальны в устранении дурного и несправедливого, и здесь мы солидарны с господином Шредером. Создать порядок вещей, который стоило бы сохранить, – вот сущность наших стремлений.
– Что вы предлагаете? – спросил Пинкерт.
– Мы предлагаем, – ровным голосом продолжал барон, – от имени конгресса подать правительству петицию, о которой уже говорят в деревнях, просящую о воспрещении евреям быть землевладельцами или фермерами. Нет сомнения, что такая петиция покрылась бы сотнями тысяч подписей и ее вряд ли правительство могло бы положить под сукно.
– Я полностью поддерживаю подобную петицию, – заявил Генрици, – но считаю, что одним сельским хозяйством ограничиваться не следует. Я предлагаю внести в петицию требование, высказанное в трудах Дюринга, о медиатизации еврейских финансовых владений (Geldfürstenthümer), то есть о поступлении под надзор или в распоряжение государства еврейских банков и других капиталистических учреждений.
– Господа, – сказал Штеккер, – мы уже неоднократно высказывались против неосторожного определения конечных целей движения. Мы, господа, желаем того же, что и вы, но считаем, что постепенное вытеснение еврейства из всех позиций, завоеванных ими меж христианских народов, более благоразумно. Поэтому мы возражаем против петиции правительству по крестьянскому вопросу и, уж конечно, против предложения господина Генрици. Осуществление этой меры относительно одних лишь евреев может показаться в правительственных кругах несправедливым, так как большинство банкиров-неевреев уже достаточно объевреилось, чтобы быть причисленными к колену Израилеву.
– В таком случае подождем, – саркастически заметил Генрици, – подождем, пока эта мера будет принята в связи с преобразованием всего капиталистического строя.
– Господа, – сказал барон, – я не знаю, как и в какой форме, но мы обязаны защитить немецкого крестьянина сегодня… Сегодня, господа, я это подчеркиваю, – тут он задрожал от волнения и продолжил уже с рыданиями в голосе, – господа, мелкие собственники и фермеры-крестьяне в долгах у евреев и только по имени свободные люди и граждане. Им угрожает ежеминутное изгнание из жилищ. Они приняли на себя относительно евреев целый ряд обязательств, составляющих истинное рабство, – в этом месте барон вынул белоснежный платок и приложил его к глазам. – Господа, – произнес он после паузы, справившись с волнением и подняв руку, словно подчеркивая значение своих слов, – воздержанные по природе своей, немецкие крестьяне должны обязательно выпить ежедневно определенное количество продаваемой евреями водки, которое так по-еврейски хитро рассчитано, что оставляет за крестьянами силу работать, но не дает им вполне быть трезвыми.
– Святая истина! – выкрикнул Купец. – И я понял, что он наконец собрался с мыслями и хочет выступить.
– Господа, – произнес Купец. – Я здесь хочу выступить от имени православного русского промышленно-купеческого сословия. Главное, что я понял, – это то, что капиталы в руках евреев. Это беда. Дела пошатнулись, ни гроша в кредит не получишь. Евреи так солидарны, что лучше вас знают вашу кредитоспособность и ваши средства.
– Еще бы, – добавил с места Путешественник, – я убежден в существовании тайной еврейской переписки, охватившей весь запад России. Пантофельной еврейской почты…
– Вот-вот, – сказал Купец, – здоровая экономическая жизнь не может развиваться без привлечения русских коммерсантов. Наша экономическая жизнь могла бы регулироваться на национальных началах, и мы стали бы независимы от Европы, но еврей тянет нашу торговлю в Европу и усиливает наше экономическое рабство.
Этот момент выступления Купца я не перевел, дабы не внести элемент русско-европейских противоречий, который и без того назревал и который позднее, к прискорбию, разразился в полную силу. Вообще Купец, как человек дела, был неважный оратор, перескакивал с одной идеи на другую, и мне с трудом удавалось придавать его мыслям стройность.
– Одна половина России просит хлеба, – сказал Купец, – другая вывозит его за границу. На юге бутылка вина стоит двугривенный, и не знают, куда и как его сбыть, на севере она продается за рубль при пятикопеечной стоимости провоза. Этим пользуются жиды-корчмари и порабощают русского крестьянина, русского ремесленника, русского мастерового… Господа, приезжаешь в Москву, я там в 1879 году последний раз был… Невообразимая масса пьяных на тротуарах, на извозчиках, на конках… Некоторые карабкаются на империал. Смотришь, какой-то пьяный заснул возле, на скамейке империала, – в этом месте Купец засмеялся. У меня началось складываться впечатление, что он сам несколько перебрал то ли немецкого шнапса, то ли крепкого немецкого пива, – заснул пьяный на скамейке, господа, – продолжал со смехом Купец, – кондуктор привычно будит, и от кондуктора тоже пахнет водкой. В Москве, господа, нет улицы, где не было бы церкви… Все улицы и все церкви похожи друг на друга, – Купец опять засмеялся, – публика то и дело обнажает головы и крестится, – тут Купец перекрестился, – пьяные, господа, тоже водят бессильной рукой, пытаются перекреститься, ан мало каши ел, руку ко лбу поднести не может…
Делегаты в большинстве своем не понимали, о чем говорит Купец, я же переводил лишь отрывки, и то редактируя их. Но его шутовская манера была понятна, и, чтоб сгладить дурное впечатление, я от имени русской делегации внес конкретное предложение:
– Если ошибочно выставлять программы для одних образованных классов, то не менее ложны и программы для одних городских рабочих. Оставление без внимания сельского населения, все еще самого многочисленного и наименее способного к самозащите от евреев и от орудия порабощения – еврейской корчмы, – крупная ошибка, которую пора исправить.
– Евреи выдают себя за слабосильных, – снова поднялся Купец, – всю тяжелую работу на наши плечи… Ремесленники… Да и в ремесле они не плотники, каменщики, кузнецы, штукатуры… Нет, портные, шапочники, сапожники, часовщики, ювелиры…
Поделиться книгой: