Ленинградский дневник (сборник)

Февральский дневник

Поэма

1

Был день как день.Ко мне пришла подруга,не плача, рассказала, что вчераединственного схоронила друга,и мы молчали с нею до утра.Какие ж я могла найти слова,я тоже – ленинградская вдова.Мы съели хлеб,что был отложен на день,в один платок закутались вдвоем,и тихо-тихо стало в Ленинграде.Один, стуча, трудился метроном…И стыли ноги, и томилась свечка.Вокруг ее слепого огонькаобразовалось лунное колечко,похожее на радугу слегка.Когда немного посветлело небо,мы вместе вышли за водой и хлебоми услыхали дальней канонадырыдающий, тяжелый, мерный гул:то Армия рвала кольцо блокады,вела огонь по нашему врагу.

2

А город был в дремучий убран иней.Уездные сугробы, тишина…Не отыскать в снегах трамвайных линий,одних полозьев жалоба слышна.Скрипят, скрипят по Невскому полозья.На детских санках, узеньких, смешных,в кастрюльках воду голубую возят,дрова и скарб, умерших и больных…Так с декабря кочуют горожанеза много верст, в густой туманной мгле,в глуши слепых, обледеневших зданийотыскивая угол потеплей.Вот женщина ведет куда-то мужа.Седая полумаска на лице,в руках бидончик – это суп на ужин.Свистят снаряды, свирепеет стужа…«Товарищи, мы в огненном кольце».А девушка с лицом заиндевелым,упрямо стиснув почерневший рот,завернутое в одеяло телона Охтинское кладбище везет.Везет, качаясь, – к вечеру добраться б…Глаза бесстрастно смотрят в темноту.Скинь шапку, гражданин!Провозят ленинградца,погибшего на боевом посту.Скрипят полозья в городе, скрипят…Как многих нам уже недосчитаться!Но мы не плачем: правду говорят,что слезы вымерзли у ленинградцев.Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.Нам ненависть заплакать не дает.Нам ненависть залогом жизни стала:объединяет, греет и ведет.О том, чтоб не прощала, не щадила,чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,ко мне взывает братская могилана Охтинском, на правом берегу.

3

Как мы в ту ночь молчали, как молчали…Но я должна, мне надо говоритьс тобой, сестра по гневу и печали:прозрачны мысли и душа горит.Уже страданьям нашим не найтини меры, ни названья, ни сравненья.Но мы в конце тернистого путии знаем – близок день освобожденья.Наверно, будет грозный этот деньдавно забытой радостью отмечен:наверное, огонь дадут везде,во все дома дадут, на целый вечер.Двойною жизнью мы сейчас живем:в кольце, во мраке, в голоде, в печалимы дышим завтрашним,свободным, щедрым днем,мы этот день уже завоевали.

4

Враги ломились в город наш свободный, –крошились камни городских ворот…Но вышел на проспект Международныйвооруженный трудовой народ.Он шел с бессмертнымвозгласом в груди:«Умрем, но Красный Питерне сдадим!..»Красногвардейцы, вспомнив о былом,формировали новые отряды,и собирал бутылки каждый дом,и собственную строил баррикаду.И вот за это долгими ночамипытал нас враг железом и огнем…«Ты сдашься, струсишь, – бомбы намкричали, –забьешься в землю, упадешь ничком.Дрожа, запросят плена, как пощады,не только люди – камни Ленинграда!»Но мы стояли на высоких крышахс закинутою к небу головой,не покидали хрупких наших вышек,лопату сжав немеющей рукой.…Настанет день,и, радуясь, спеша,еще печальных не убрав развалин,мы будем так наш город украшать,как люди никогда не украшали.И вот тогда на самом стройном зданье,лицом к восходу солнца самогопоставим мраморное изваяньепростого труженика ПВО.Пускай стоит, всегда зарей объятый,так, как стоял, держа неравный бой:с закинутою к небу головой,с единственным оружием – лопатой.

5

О древнее орудие земное,лопата,верная сестра земли!Какой мы путь немыслимый с тобоюот баррикад до кладбища прошли!Мне и самой порою не понятьвсего, что выдержали мы с тобою…Пройдя сквозь пытки страха и огня,мы выдержали испытанье боем.И каждый, защищавший Ленинград,вложивший руку в пламенные раны,не просто горожанин, а солдат,по мужеству подобный ветерану.Но тот, кто не жил с нами, – не поверит,что в сотни раз почетней и труднейв блокаде, в окруженье палачейне превратиться в оборотня, в зверя…………………………………………………………

6

Я никогда героем не была,не жаждала ни славы, ни награды.Дыша одним дыханьем с Ленинградом,я не геройствовала, а жила.И не хвалюсь я тем, что в дни блокадыне изменяла радости земной,что как роса сияла эта радость,угрюмо озаренная войной.И если чем-нибудь могу гордиться,то, как и все друзья мои вокруг,горжусь, что до сих пор могу трудиться,не складывая ослабевших рук.Горжусь, что в эти дни, как никогда,мы знали вдохновение труда.В грязи, во мраке, в голоде, в печали,где смерть как тень тащилась по пятам,такими мы счастливыми бывали,такой свободой бурною дышали,что внуки позавидовали б нам.О да, мы счастье страшное открыли –достойно не воспетое пока, –когда последней коркою делились,последнею щепоткой табака;когда вели полночные беседыу бедного и дымного огня,как будем жить,когда придет победа,всю нашу жизнь по-новому ценя.И ты, мой друг, ты даже в годы мира,как полдень жизни, будешь вспоминатьдом на проспекте Красных Командиров,где тлел огонь и дуло от окна.Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод.Ликуя, плача, сердце позовети эту тьму, и голос мой, и холод,и баррикаду около ворот.Да здравствует, да царствует всегдапростая человеческая радость,основа обороны и труда,бессмертие и сила Ленинграда!Да здравствует суровый и спокойный,глядевший смерти в самое лицо,удушливое вынесший кольцокак Человек,как Труженик,как Воин!Сестра моя, товарищ, друг и брат,ведь это мы, крещенные блокадой!Нас вместе называют – Ленинград,и шар земной гордится Ленинградом.Двойною жизнью мы сейчас живем:в кольце и стуже, в голоде, в печали,мы дышим завтрашним,счастливым, щедрым днем –мы сами этот день завоевали.И ночь ли будет, утро или вечер,но в этот день мы встанем и пойдемвоительнице-армии навстречув освобожденном городе своем.Мы выйдем без цветов,в помятых касках,в тяжелых ватниках, в промерзшихполумасках,как равные, приветствуя войска.И, крылья мечевидные расправив,над нами встанет бронзовая Слава,держа венок в обугленных руках.Январь – февраль 1942

Ленинградская поэма

1

Я как рубеж запомню вечер:декабрь, безогненная мгла,я хлеб в руке домой несла,и вдруг соседка мне навстречу.«Сменяй на платье, – говорит, –менять не хочешь – дай по дружбе.Десятый день, как дочь лежит.Не хороню. Ей гробик нужен.Его за хлеб сколотят нам.Отдай. Ведь ты сама рожала…»И я сказала: «Не отдам».И бедный ломоть крепче сжала.«Отдай, – она просила, – тысама ребенка хоронила.Я принесла тогда цветы,чтоб ты украсила могилу».…Как будто на краю земли,одни, во мгле, в жестокой схватке,две женщины, мы рядом шли,две матери, две ленинградки.И, одержимая, онамолила долго, горько, робко.И сил хватило у меняне уступить мой хлеб на гробик.И сил хватило – привестиее к себе, шепнув угрюмо:«На, съешь кусочек, съешь… прости!Мне для живых не жаль – не думай».…Прожив декабрь, январь, февраль,я повторяю с дрожью счастья:мне ничего живым не жаль –ни слез, ни радости, ни страсти.Перед лицом твоим, Война,я поднимаю клятву эту,как вечной жизни эстафету,что мне друзьями вручена.Их множество – друзей моих,друзей родного Ленинграда.О, мы задохлись бы без нихв мучительном кольце блокады.

2

Вот предо мной письмо бойца.Он – с Ладоги, а сам – волжанин.Я верных рук ему не жала,не видела его лица.Но знаю – друга нет верней,надежней, преданней, бесстрашней,его письмо – письмо к жене –твердит о давней дружбе нашей.Он пишет: «Милая Наташа,прочти и всей родне скажи:спасибо вам за ласку вашу,за вашу правильную жизнь.Но я прошу, Наташа, очень:ты не пиши, как прошлый раз,мол, «пожалей себя для дочки,побереги себя для нас…».Мне стыдно речи эти слушать!Прости, любимая, пойми,что Ленинград ожег мне душусвоими бедными детьми.Я в Ленинграде, правда, не был,но знаю – говорят бойцы:там дети плачут, просят хлеба,а хлеба нет… А мы отцы…И я, как волка, караулюфашиста – сутками в снегу,и от моей свирепой пулипощады не было врагу.Лежу порою – до костейдостигнет снег. Дрожу, устану…Уйти? А вспомню про детей –зубами скрипну – и останусь.«Нет, – говорю, – позорный гад,палач детей, я здесь, я слышу.На, получай еще зарядза ленинградских ребятишек».…Наташа, береги Катюшу,но не жалей меня, жена.Не обижай тревогой душу,в которой ненависть одна.Нельзя дышать, нельзя, жена,когда дитя за хлебом плачет…Да ты не бойся за меня.А как я жить могу – иначе?»

3

О да – иначе не моглини те бойцы, ни те шоферы,когда грузовики велипо озеру в голодный город.Холодный ровный свет луны,снега сияют исступленно,и со стеклянной вышиныврагу отчетливо виднывнизу идущие колонны.И воет, воет небосвод,и свищет воздух, и скрежещет,под бомбами ломаясь, лед,и озеро в воронки плещет.Но вражеской бомбежки хуже,еще мучительней и злей –сорокаградусная стужа,владычащая на земле.Казалось – солнце не взойдет.Навеки ночь в застывших звездах,навеки лунный снег, и лед,и голубой свистящий воздух.Казалось, что конец земли…Но сквозь остывшую планетуна Ленинград машины шли:он жив еще. Он рядом где-то.На Ленинград, на Ленинград!Там на два дня осталось хлеба,там матери под темным небомтолпой у булочной стоят,и дрогнут, и молчат, и ждут,прислушиваются тревожно:«К заре, сказали, привезут…»«Гражданочки, держаться можно…»И было так: на всем ходумашина задняя осела.Шофер вскочил, шофер на льду.«Ну, так и есть – мотор заело.Ремонт на пять минут, пустяк.Поломка эта – не угроза,да рук не разогнуть никак:их на руле свело морозом.Чуть разогнешь – опять сведет.Стоять? А хлеб? Других дождаться?А хлеб – две тонны? Он спасетшестнадцать тысяч ленинградцев».И вот – в бензине руки онсмочил, поджег их от мотора,и быстро двинулся ремонтв пылающих руках шофера.Вперед! Как ноют волдыри,примерзли к варежкам ладони.Но он доставит хлеб, пригонитк хлебопекарне до зари.Шестнадцать тысяч матерейпайки получат на заре –сто двадцать пять блокадных граммс огнем и кровью пополам.…О, мы познали в декабре –не зря «священным даром» названобычный хлеб, и тяжкий грех –хотя бы крошку бросить наземь:таким людским страданьем он,такой большой любовью братскойдля нас отныне освящен,наш хлеб насущный, ленинградский.

4

Дорогой жизни шел к нам хлеб,дорогой дружбы многих к многим.Еще не знают на землестрашней и радостней дороги.И я навек тобой горда,сестра моя, москвичка Маша,за твой февральский путь сюда,в блокаду к нам, дорогой нашей.Золотоглаза и строга,как прутик, тоненькая станом,в огромных русских сапогах,в чужом тулупчике, с наганом, –и ты рвалась сквозь смерть и лед,как все, тревогой одержима, –моя отчизна, мой народ,великодушный и любимый.И ты вела машину к нам,подарков полную до края.Ты знала – я теперь одна,мой муж погиб, я голодаю.Но то же, то же, что со мной,со всеми сделала блокада.И для тебя слились в однои я, и горе Ленинграда.И, ночью плача за меня,ты забирала на рассветахв освобожденных деревняхпосылки, письма и приветы.Записывала: «Не забыть:деревня Хохрино. Петровы.Зайти на Мойку, сто один,к родным. Сказать, что все здоровы,что Митю долго мучил фриц,но мальчик жив, хоть очень слабый…»О страшном плене до заритебе рассказывали бабыи лук сбирали по дворам,в холодных, разоренных хатах:«На, питерцам свезешь, сестра.Проси прощенья – чем богаты…»И ты рвалась – вперед, вперед,как луч, с неодолимой силой.Моя отчизна, мой народ,родная кровь моя, – спасибо!

5

О, сквозь кольцо пробитый путь,единственный просвет в отчизну!Но враг хотел кольцо замкнутьсовсем. Отнять дорогу к жизни.Был Тихвин взят. Рыча и злясь,фашисты лезут к Волховстрою.Всё туже смертная петляна горле города-героя.Нет! Не дадим петлю стянуть!Дорогу к городу – не троньте!И бьются за последний путьсолдаты Северного фронта.Войскам приказ – идти в атаку.Заданье получает взвод,где командир Семен Потапов.Он говорит: «Бойцы, вперед!Сейчас рубеж займем. За нимвраги. Они хотят прорваться.Смелей, бойцы! Не предадимжелезный подвиг ленинградцев!»Огонь. Ползут. «Вставай!»Рванулись.«За мною!» – крикнул командири вдруг упал с немецкой пулей,с проклятой пулею в груди.Бойцы – к нему. Но промедленьев атаке – проигрыш, конец.И командир в самозабвеньекричит: «Не подходить ко мне!За Ленинград – вперед!»Неистовего приказ. И верен взвод.И, прыгая через него,летит вперед и мнет фашистов.Штыки вонзает на бегув черно-зеленые мундиры……А он остался на снегу,как сотни красных командиров,как сотни тех, кто вел и звал,к себе не ведая пощады,своею смертью смерть попрал,витавшую над Ленинградом.А он лежал в крови густой,ничком, с простертыми руками,как будто прикрывал собойпод ним распластанное знамя.И что же – верно: кровь своюон, точно стяг, легко и гордопронес в решающем боюза жизнь твою, любимый город.За дочку, за жену, за мать,в ком эта жизнь горит и бьется,кто будет ждать его – так ждать,как ждут того, кто не вернется.

6

Вот так, исполнены любви,из-за кольца, из тьмы разлукидрузья твердили нам: «Живи!»,друзья протягивали руки.Оледеневшие, в огне,в крови, пронизанные светом,они вручили вам и мнеединой жизни эстафету.Безмерно счастие мое.Спокойно говорю в ответ им:«Друзья, мы приняли ее,мы держим вашу эстафету.Мы с ней прошли сквозь дни зимы.В давящей мгле ее страданийвсей силой сердца жили мы,всем светом творческих дерзаний.Да, мы не скроем: в эти днимы ели клей, потом ремни;но, съев похлебку из ремней,вставал к станку упрямый мастер,чтобы точить орудий части,необходимые войне.Но он точил, пока рукамогла производить движенья,а если падал – у станка,как падает солдат в сраженье.Но люди слушали стихи,как никогда, – с глубокой верой,в квартирах черных, как пещеры,у репродукторов глухих.И обмерзающей рукой,перед коптилкой, в стуже адской,гравировал гравер седойособый орден – ленинградский.Колючей проволокой он,как будто бы венцом терновым,кругом – по краю – обведен,блокады символом суровым.В кольце, плечом к плечу, втроем –ребенок, женщина, мужчинапод бомбами, как под дождем,стоят, глаза к зениту вскинув.И надпись сердцу дорога –она гласит не о награде,она спокойна и строга:«Я жил зимою в Ленинграде».Гравер не получал заказ.Он просто верил – это надо.Для тех, кто борется, для нас,кто должен выдержать блокаду.Так дрались мы за рубежитвои, возлюбленная Жизнь!И я, как вы, – упряма, зла –за них сражалась, как умела.Душа, крепясь, превозмоглапредательскую немощь тела.И я утрату понесла.К ней не притронусь даже словом –такая боль… И я смогла,как вы, подняться к жизни снова.Затем, чтоб вновь и вновь сражатьсяза жизнь.Носитель смерти, враг –опять над каждым ленинградцемзаносит кованый кулак.Но, не волнуясь, не боясь,гляжу в глаза грядущим схваткам:ведь ты со мной, страна моя,и я недаром – ленинградка.Под эстафетой вечной жизни,тобой врученною, отчизна,иду с тобой путем единым,во имя мира твоего,во имя будущего сынаи светлой песни для него.Для дальней полночи счастливойее, заветную мою,сложила я нетерпеливосейчас, в блокаде и в бою.Не за нее ль идет война?Не за нее ли ленинградцамеще бороться, и мужаться,и мстить без меры?..Вот она:«Здравствуй, крестниккрасных командиров,милый вестник,вестник мира.Сны тебе спокойные приснятся –битвы стихлина земле ночной.Людинеба больше не боятся,неба, озаренного луной.В синей-синей глубине эфирамолодые облака плывут.Над могилой красных командировмудрые терновники цветут.Ты проснешьсяна земле цветущей,вставшей не для боя – для труда.Ты услышишьласточек поющих:ласточки вернулись в города.Гнезда вьют они – и не боятся!Вьют в стене пробитой, под окном:крепче будетгнездышко держаться,люди больше не покинут дом.Так чиста теперь людская радость,точно к миру прикоснулась вновь.Здравствуй, сын мой,жизнь моя,награда,здравствуй, победившая любовь!»Вот эта песнь. Она проста,она – надежда и мечта.Но даже и мечту врагихотят отнять и обесчестить.Так пусть гремит сегодня гимнодной неутолимой мести!Пусть только ненависть сейчас,как жажда, жжет уста народа,чтоб возвратить желанный часлюбви, покоя и свободы!ЛенинградИюнь – июль 1942

Севастополю

О, скорбная весть – Севастополь оставлен…Товарищи, встать, как один, перед ним,пред городом мужества, городом славы,пред городом – доблестным братом твоим!Но мы не хотим и не будем прощатьсяс тобой, не смирившийся город-солдат:ты жив,ты в сердцах москвичей,сталинградцев,дыханье твое бережет Ленинград.Мы знаем, на всех пламенеющих тропах,со всеми, кто бьет ненавистных врагов,идет Севастополь,родной Севастополь,и кровь, и огонь от его берегов…Промчится година железа и горя,мы кончим победою наши бои –у теплого моря, у синего моряон встанет опять из развалин своих.Нет, только не плачь – мы не чтим его память,и этой минуты великая тишьзатем, чтоб сказать:«Севастополь, ты с нами!Ты с нами,ты бьешься,ты победишь».3 июля 1942

«Подводная лодка уходит в поход…»

Капитану подводной лодки Грищенко

Подводная лодка уходит в походв чужие моря и заливы.Ее провожают Кронштадт и Кроншлоти встречи желают счастливой.Последний привет с боевых катеров,и вот уж нельзя разглядеть их,и мы далеко от родных берегови близко от славы и смерти.Нас мало, мы горсточка русских людейв подводной скорлупке железной.Мы здесь одиноки средь минных полейв коварной и гибельной бездне.Но вот над подлодкой идет караван,груженный оружьем проклятым.Ты врешь! Ни эсминцы твои, ни тумантебя не спасут от расплаты.Пора, торпедисты! И точно в упорвонзаются наши торпеды.Республика, выполнен твой приговорво имя грядущей победы!И с берега видит расправу с врагомземляк наш, томящийся в рабстве.Мужайся, товарищ, – мы скоро придем,мы помним о долге и братстве.Подводная лодка обратно спешит,балтийское выдержав слово.Ты долго ее не забудешь, фашист,и скоро почувствуешь снова…Заносит команда на мстительный счетпятерку немецких пиратов.И гордо подводная лодка идетв любимые воды Кронштадта.КронштадтАвгуст – сентябрь 1942

Ленинградская осень

Блокада длится… Осенью сорок второго года ленинградцы готовятся ко второй блокадной зиме: собирают урожай со своих огородов, сносят на топливо деревянные постройки в городе. Время огромных и тяжелых работ.

Ненастный вечер, тихий и холодный.Мельчайший дождик сыплется впотьмах.Прямой-прямой пустой Международныйв огромных новых нежилых домах.Тяжелый свет артиллерийских вспышекто озаряет контуры колонн,то статуи, стоящие на крышах,то барельеф из каменных знамени стены – сплошь в пробоинах снарядов…А на проспекте – кучка горожан:трамвая ждут у ржавой баррикады,ботву и доски бережно держа.Вот женщина стоит с доской в объятьях;угрюмо сомкнуты ее уста,доска в гвоздях – как будто часть распятья,большой обломок русского креста.Трамвая нет. Опять не дали тока,а может быть, разрушил путь снаряд…Опять пешком до центра – как далёко!Пошли… Идут – и тихо говорят.О том, что вот – попался дом проклятый,стоит – хоть бомбой дерево ломай.Спокойно люди жили здесь когда-то,надолго строили себе дома.А мы… Поежились и замолчали,разбомбленное зданье обходя.Прямой проспект, пустой-пустой, печальный,и граждане под сеткою дождя.…О, чем утешить хмурых, незнакомых,но кровно близких и родных людей?Им только б доски дотащить до домаи ненадолго руки снять с гвоздей.И я не утешаю, нет, не думай –я утешеньем вас не оскорблю:я тем же каменным, сырым путем угрюмымтащусь, как вы, и, зубы сжав, – терплю.Нет, утешенья только душу ранят –давай молчать…Но странно: дни придут,и чьи-то руки пепел соберутиз наших нищих, бедственных времянок.И с трепетом, почти смешным для нас,снесут в музей, пронизанный огнями,и под стекло положат, как алмаз,невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!Седой хранитель будет объяснятьпотомкам, приходящим изумляться:«Вот это – след Великого Огня,которым согревались ленинградцы.В осадных, черных, медленных ночах,под плач сирен и орудийный грохот,в их самодельных временных печахдотла сгорела целая эпоха.Они спокойно всем пренебрегли,что не годилось для сопротивленья,всё отдали победе, что могли,без мысли о признанье в поколеньях.Напротив, им казалось по-другому:казалось им порой – всего важнейохапку досок дотащить до домаи ненадолго руки снять с гвоздей……Так, день за днем, без жалобы, без стона,невольный вздох – и тот в груди сдавив,они творили новые законылюдского счастья и людской любви.И вот теперь, когда земля светла,очищена от ржавчины и смрада, –мы чтим тебя, священная золаиз бедственных времянок Ленинграда…»…И каждый, посетивший этот прах,смелее станет, чище и добрее,и, может, снова душу мир согреету нашего блокадного костра.Октябрь 1942

Отрывок

…Октябрьский дождь стучит в квадратоконный,глухие залпы слышатся вдали.На улицах, сырых и очень темных,одни сторожевые патрули.Мерцает желтый слепенький фонарик,и сердце вдруг сжимается тоской,когда услышишь:«Пропуск ваш, товарищ…»Как будто б ты нездешний и чужой.«Вот пропуск мой. Пожалуйста, проверьте.Я здешняя, и этот город – мой.У нас одно дыханье, дума, сердце…Я здешняя, товарищ постовой».…Но я живу в квартире, где зимоючужая чья-то вымерла семья.Всё, что кругом, – накоплено не мною.Всё – не мое, как будто б я – не я.И точно на других широтах мира,за целых два квартала от меня,моя другая – прежняя квартира,без запаха жилого, без огня.Я редко прихожу туда, случайно.Войду – и цепенею, не дыша:еще не бывшей на земле печальюбез слез, без слов терзается душа…Да, у печали этой нет названья.Не выплачешь, не выскажешь ее,и лишь фанерных ставенек стенаньенегромкое – похоже на нее.А на стекле – полоски из бумаги,дождями покороблены, желты:неведенья беспомощные знаки,зимы варфоломеевской кресты.Недаром их весною отдиралите, кто в жилье случайно уцелел,и только в нежилых домах осталисьбумажные полоски на стекле.Моя квартира прежняя пуста,ее окошки в траурных крестах.Да я ли здесь жила с тобой? Да я ликормила здесь когда-то дочерей?Меня ль, меня ль глаза твои встречалиу теплых, у клеенчатых дверей?Ты вскакивал, ты выбегал к порогу,чуть делались шаги мои слышны.Ты восклицал: «Пришла? Ну, слава богу!»А было тихо – не было войны.И странно: в дни обстрелов и бомбежек,когда свистела смерть на всех углах,ты ждал меня, ни капли не тревожась,как будто б я погибнуть не могла;как будто б я была заговореннойнесокрушимой верностью твоей.И тот же взгляд – восторженный,влюбленный –встречал меня у дорогих дверей.Я всё отдам – любовь, и вдохновенье,и славу, щедро данную войной, –за ту одну минуту возвращеньяк тебе, под кров домашний, старый, мой…Как будто я ослепла и оглохла:не услыхать тебя, не увидать.Я слышу только дождь: он бьется в стекла,и только дождь такой же, как тогда…Октябрь 1942

Сталинграду

19 ноября 1942 года началось наше наступление на Сталинградском фронте.

Мы засыпали с думой о тебе.Мы на заре включали репродуктор,чтобы услышать о твоей судьбе.Тобою начиналось наше утро.В заботах дня десятки раз подряд,сжимая зубы, затаив дыханье,твердили мы:«Мужайся, Сталинград!»Сквозь наше сердце шло твое страданье.Сквозь нашу кровь струился горячопоток твоих немыслимых пожаров.Нам так хотелось стать к плечу плечоми на себя принять хоть часть ударов!…А мне все время вспоминалась ночьв одном колхозе дальнем, небогатом,ночь перед первой вспашкою, в тридцатом,второю большевистскою весной.Степенно, важно, радостно и строгоготовились колхозники к утру,с мечтой о новой жизни,новом строе,с глубокой веройв новый, общий труд.Их новизна безмерная, тревожа,еще страшила…Но твердил народ:«Нам Сталинградский тракторный поможет…»«Нам Сталинград коней своих пришлет».Нет, не на стены зданий и заводов,проклятый враг, заносишь руку ты:ты покусился на любовь народа,ты замахнулся на оплот мечты!И встала, встала пахарей громада,как воины они сюда пришли,чтобы с рабочим классом Сталинградаспасти любимца трудовой земли.О том, что было страшным этим летом, –еще расскажут: песня ждет певца.У нас в осаде, за чертой кольца,все озарялось сталинградским светом.И, глядя на развалины твои(о, эти снимки в «Правде» и в «Известьях»!),мы забывали тяготы свои,мы об одном молили: «Мести, мести!»И пробил час. Удар обрушен первый –от Сталинграда пятится злодей.И ахнул мир, узнав, что значит верность,что значит ярость верящих людей.А мы не удивились, нет! Мы знали,что будет так: полмесяца назадне зря солдатской клятвой обменялисьдва брата: Сталинград и Ленинград.Прекрасна и сурова наша радость.О Сталинград,в час гнева твоегоприми земной поклон от Ленинграда,от воинства и гражданства его!24 ноября 1942

Песня о жене патриота

Хорошие письма из дальнего тыласержант от жены получал.И сразу, покамест душа не остыла,друзьям по оружью читал.А письма летели сквозь дымные ветры,сквозь горькое пламя войны,в зеленых, как вешние листья, конвертах,сердечные письма жены.Писала, что родиной стал из чужбиныдалекий сибирский колхоз.Жалела, что муж не оставил ей сына, –отца б дожидался да рос…Читали – улыбка с лица не скрывалась,читали – слезы не сдержав.«Хорошая другу подружка досталась,будь счастлив, товарищ сержант!Пошли ей, сержант, фронтовые приветы,земные поклоны от нас.Совет да любовь вам, да ласковых деток,когда отгрохочет война…»А ночью прорвали враги оборону –отчизне грозила беда.И пал он обычною смертью героя,заветный рубеж не отдав.Друзья собрались и жене написали,как младшей сестре дорогой:«Поплачь, дорогая, убудет печали,поплачь же над ним, над собой…»Ответ получили в таком же конверте,зеленом, как листья весной.И всем показалось, что не было смерти,что рядом их друг боевой.«Спасибо за дружбу, отважная рота,но знайте, – писала она, –не плачет, не плачет вдова патриота,покамест бушует война.Когда же сражений умолкнут раскатыи каждый к жене заспешит,в тот день я, быть может, поплачу, солдаты,по-женски поплачу, навзрыд…»…Так бейся же насмерть, отважная рота,готовь же отмщенье свое –за то, что не плачет вдова патриота,за бедное сердце ее…Ноябрь 1942, январь 1943

«…Третья зона, дачный полустанок…»

…Третья зона, дачный полустанок,у перрона – тихая сосна.Дым, туман, струна звенит в тумане,невидимкою звенит струна.Здесь шумел когда-то детский лагерьна веселых ситцевых полях…Всю в ромашках, в пионерских флагах,как тебя любила я, земля!Это фронт сегодня. Сотня метровдо того, кто смерть готовит мне.Но сегодня – тихо. Даже ветранет совсем. Легко звучать струне.И звенит, звенит струна в тумане…Светлая, невидимая, пой!Как ты плачешь, радуешься, манишь,кто тебе поведал, что со мной?Мне сегодня радостно до боли,я сама не знаю – отчего.Дышит сердце небывалой волей,силою расцвета своего.Знаю, смерти нет: не подкрадется,не задушит медленно она, –просто жизнь сверкнет и оборвется,точно песней полная струна.…Как сегодня тихо здесь, на фронте.Вот среди развалин, над трубой,узкий месяц встал на горизонте,деревенский месяц молодой.И звенит, звенит струна в тумане,о великой радости моля…Всю в крови,в тяжелых, ржавых ранах,я люблю, люблю тебя, земля!1942

Морякам-ладожцам

Посвящается морякам Ладожской военной флотилии

Споем, друзья, споем себе на радостьо той дороге синей, водяной.С Большой земли к герою Ленинградуона идет по Ладоге родной.Враги кольцом смертельным окружалилюбимый город, нашу колыбель.«Ты не умрешь, – сказали ладожане, –страна придет по Ладоге к тебе».Припев:Звени, как бубен, сияй, как радуга,любимой песней живи в сердцах,Дорога жизни, родная Ладога,оруженосец города-бойца!Споем, друзья, о наших капитанах:в грозу и шторм, и полночью и днемони бесстрашно водят караваныпод ураганным вражеским огнем.На берегах унылых и печальных,где жили чайки да заря,как в грозной сказке, выросли причалыи корабли бросают якоря.Припев:Звени, как бубен, сияй, как радуга и т. д.Здесь каждый грузчик не жалеет силы,он за погрузку бьется, как солдат.Пускай скорей дары со всей Россиис улыбкой счастья примет Ленинград.И хоть гремит под грохотом орудийвойна на том и этом берегу,но этот труд Россия не забудети ленинградцы в сердце сберегут.ПрипевЗвени, как бубен, сияй, как радуга и т. д.1942

«Ты слышишь ли? Живой и влажный ветер…»

Ты слышишь ли? Живой и влажный ветерв садах играет, ветки шевеля!Ты помнишь ли, что есть еще на светеземной простор, дороги и поля?Мне в городе, годами осажденном,в том городе, откуда нет путей,всё видится простор освобожденныйв бескрайней, дикой, русской красоте.Мне в городе, где нет зверей домашних,ни голубей – хотя б в одном окне, –мерещатся грачи на рыжих пашняхи дед Мазай с зайчатами в челне.Мне в городе, где нет огней вечерних,где только в мертвой комнате окнопорою вспыхнет, не затемнено,а окна у живых – чернее черни, –так нужно знать, что всё, как прежде, живо,что где-то в глубине родной странывсё те же зори, журавли, разливы,и даже города освещены;так нужно знать, что всё опять вернетсяоттуда, из глубин, сюда, где тьма, –что я, наверно, не смогла б бороться,когда б не знала этого сама!Март 1943

«Влажен ветер, и небо сине…»

Влажен ветер, и небо сине,древним счастьем душа полна.Это вновь на равнины России,торжествуя, приходит весна.С белой вербой, с грачами, с капелью,с буйным запахом темной земли,с деревянной пастушьей свирельюза березовой рощей вдали.Петухи кричат торопливо –солнце красное, глянь в окно,выйди, пахарь, на милую ниву,выйди, сеятель, кинь зерно.Ты приходишь такой же, как прежде,Ярославна, княгиня, весна.Только ныне ты в ратной одеждеи названье твое – Война.На огромные нивы Отчизны,где смертельные битвы прошли,выйди, пахарь, во имя жизни,ради жаждущей жизни земли.Выйди, пахарь, и встань, как воин,к плугу верному своему,ржавый Марс горит над тобоюв боевом весеннем дыму.Выйди, сеятель, горстью щедройживотворное брось зернов эти борозды, в эти недра,грозно вспаханные войной.Чтоб в росе, в золотистом глянце,не ломаяся под грозой,каждый колос встал новобранцем,рыжеусый и молодой.Плодоносный взыграет ветер,гордо радуги окружатнашу силу, наше бессмертье,наш воинственный урожай.Весна 1943 (?)

Моя медаль

3 июня 1943 года тысячам ленинградцев были вручены первые медали «За оборону Ленинграда».

…Осада длится, тяжкая осада,невиданная ни в одной войне.Медаль за оборону Ленинградасегодня Родина вручает мне.Не ради славы, почестей, наградыя здесь жила и всё могла снести:медаль «За оборону Ленинграда»со мной как память моего пути.Ревнивая, безжалостная память!И если вдруг согнет меня печаль,я до тебя тогда коснусь руками,медаль моя, солдатская медаль.Я вспомню всё и выпрямлюсь, как надо,чтоб стать еще упрямей и сильней…Взывай же чаще к памяти моей,медаль «За оборону Ленинграда».…Война еще идет, еще – осада.И, как оружье новое в войне,сегодня Родина вручила мнемедаль «За оборону Ленинграда».3 июня 1943

Победа

В сентябре 1943 года войска Ленинградского фронта заняли высоту около Синявино, с которой враг вел обстрел единственной железной дороги в Ленинград… Это было в дни блистательных наших побед на Украине.

Мой друг пришел с Синявинских болотна краткий отдых, сразу после схватки,еще не смыв с лица горячий пот,не счистив грязь с пробитой плащ-палатки.Пока в передней, тихий и усталый,он плащ снимал и складывал пилотку, –я, вместо «здравствуй», крикнула:«Полтава!»«А мы, – сказал он, – заняли высотку…»В его глазах такой хороший светзажегся вдруг, что стало ясно мне:нет ни больших, ни маленьких побед,а есть одна победа на войне.Одна победа, как одна любовь,единое народное усилье.Где б ни лилась родная наша кровь,она повсюду льется за Россию.И есть один – один военный труд,вседневный, тяжкий, страшный,невоспетый,но в честь него Москва дает салюти, затемненная, исходит светом.И каждый вечер, слушая приказиль торжество пророчащую сводку,я радуюсь, товарищи, за вас,еще не перечисленных сейчас,занявших безымянную высотку…22 сентября 1943

День января

Ты слышишь, товарищ, орудия бьют?О, это расплаты начало.Все ближе и ближе наш праведный суднад немцами-палачами.Высокую верность России храня –так знамя гвардейцы хранят, –давно дожидается этого дняистерзанный Ленинград.И в грозный день января –с утра –он вымолвил огненное: «Пора!»Врагам не уйти и следов не укрыть –мы всюду нагоним их. Мына Волковом кладбище будем судитьвиновников страшной зимы.Не будет суда справедливей, страшнейвозмездия в мире не будет:безмолвие гневное братских траншейпреступников к смерти присудит.В земле и железе, везде их найдем.Не спрячутся никуда.На угол Садовой мы их приведем,на горькую площадь Труда.Тех самых, что целились по ночам,как воры, во мраке скрываясьпо детским больницам, по спящим домам,по всем остановкам трамваев.Мы помним минута в минуту, когдаобрушились смерть и железо сюда.Товарищ, ты слышишь, орудья гремятуверенно и напряженно.Смелее преследуй фашиста, солдат.Мужайтесь, невесты и жены.Высокую верность и гордость храня,давно дожидались мы этого дня.Он грянул.И, гневом священным горя,орудия говорят:этот торжественный день январязапомни навек,Ленинград!20 января 1944

Наш сад

Ты помнишь ли сиянье Петергофа,дремучие петровские садыи этот влажный лепет, бред и вздохивсегда живой, хлопочущей воды?Так много было здесь тепла и света,что в городе зимою, в пору вьюг,всё мнилось мне: а в Петергофе – лето,алмазный, синий праздничный июль.Молчи – увы! Волшебный сад изрублен,мертвы источники с живой водой,и праздник человечества поругансвирепой чужеземною ордой.…Но мы пришли к тебе, земная радость –тебя не вытоптать, не истребить.Но мы пришли к тебе, стоящей рядом,тысячеверстною дорогой битв.Пришли – и, символом свершенной мести,в знак человеческого торжествавоздвигнем вновь, на том же самом месте,Самсона, раздирающего льва.И вновь из пепла черного, отсюда,где смерть и прах, восстанет прежний сад.Да будет так! Я твердо верю в чудо:ты дал мне эту веру, Ленинград.26 января 1944

Ленинградский салют

27 января 1944 года Ленинград салютовал 24 залпами из 324 орудий в честь полной ликвидации вражеской блокады – разгрома немцев под Ленинградом.

…И снова мир с восторгом слышитсалюта русского раскат.О, это полной грудью дышитОсвобожденный Ленинград!…Мы помним осень, сорок первый,прозрачный воздух тех ночей,когда, как плети, часто, мерносвистели бомбы палачей.Но мы, смиряя страх и плач,твердили, диким взрывам внемля:«Ты проиграл войну, палач,едва вступил на нашу землю!»А та зима… Ту зиму каждыйзапечатлел в душе навек –тот голод, тьму, ту злую жаждуна берегах застывших рек.Кто жертв не предал дорогихземле голодной ленинградской –без бранных почестей, нагих,в одной большой траншее братской?!Но, позабыв, что значит плач,твердили мы сквозь смерть и муку:«Ты проиграл войну, палач,едва занес на город руку!»Какой же правдой ныне стало,какой грозой свершилось то,что исступленною мечтой,что бредом гордости казалось!Так пусть же мир сегодня слышитсалюта русского раскат.Да, это мстит, ликует, дышитпобедоносный Ленинград!27 января 1944

Второй разговор с соседкой

Дарья Власьевна,соседка,здравствуй.Вот мы встретились с тобой опять.В дни весны желанной ленинградскойнадо снова нам потолковать.Тихо-тихо. Небо золотое.В этой долгожданной тишинемы пройдем по Невскому с тобою,по былой «опасной стороне».Как истерзаны повсюду стены!Бельма в каждом выбитом окне.Это мы тут прожили без сменыцелых девятьсот ночей и дней.Мы с тобою танков не взрывали.Мы в чаду обыденных заботбезымянные высоты брали –но на карте нет таких высот.Где помечена твоя крутаялестница, ведущая домой,по которой, с голоду шатаясь,ты ходила с ведрами зимой?Где помечена твоя дорога,по которой десять раз прошлаи сама – в пургу, в мороз, в тревогу –пятерых на кладбище свезла?Только мы с тобою, мы, соседка,помним наши тяжкие пути.Сами знаем, в картах или в сводкахих не перечислить, не найти.А для боли нашей молчаливой,для ранений – скрытых, не простых –не хватило б на земле нашивок,ни малиновых, ни золотых.На груди, над сердцем опаленным,за войну принявшим столько ран,лишь медаль на ленточке зеленой,бережно укрытой в целлофан.Вот она – святая память наша,сбереженная на все века…Что ж ты плачешь,что ты, тетя Даша?Нам еще нельзя с тобой пока.Дарья Власьевна, не мы, так кто жеотчий дом к победе приберет?Кто ребятам-сиротам поможет,юным вдовам слезы оботрет?Это нам с тобой, хлебнувшим горя,чьи-то души греть и утешать.Нам, отдавшим всё за этот город, –поднимать его и украшать.Нам, не позабыв о старых бедах,сотни новых вынести забот,чтоб сынов, когда придут с победой,хлебом-солью встретить у ворот.Дарья Власьевна, нам много дела,точно под воскресный день в дому.Ты в беде сберечь его сумела,ты и счастие вернешь ему.Счастие извечное людское,что в бреду, в крови, во мгле боевсберегло и вынесло простоесердце материнское твое.Апрель – май 1944

Молитва

Полземли в пожаре и крови,светлые потушены огни…Господи, прости, что в эти дниначала я песню о любви.Слышу стон людской и детский плач,но кого-то доброго молю:там, где смерть, и горе, и зола,да возникнет песнь моя светла,потому что я его люблю.Потому что я его нашлапрежде как солдат, а не жена,там, где горе было и зола,там, где властвовала смерть одна.Может быть, когда-нибудь казнишьтем, что на земле страшней всего, –пусть, я не скрываю – в эти днипожелала я любви его.Матери просили одного –чтобы на детей не рухнул кров;я вымаливала – сверх всего –неизвестную его любовь.Воины просили одного –чтоб не дрогнуть в тягостных боях,я вымаливала – сверх всего –пусть исполнится любовь моя.Господи, я не стыжусь – о нет, –ни перед людьми, ни пред тобой,и готова я держать ответза свершенную свою любовь…1944

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Памяти защитников[1]

Поэма

1

В дни наступленья армий ленинградских,в январские свирепые морозы,ко мне явилась девушка чужаяи попросила написать стихи…Она пришла ко мне в тот самый вечер,когда как раз два года исполнялосьсо дня жестокой гибели твоей.Она не знала этого, конечно.Стараясь быть спокойной,строгой, взрослой,она просила написать о брате,три дня назад убитом в Дудергофе.Он пал, Воронью гору атакуя,ту высоту проклятую, откудадва года вел фашист корректировкувсего артиллерийского огня.Стараясь быть суровой, как большие,она портрет из сумочки достала:«Вот мальчик наш,мой младший брат Володя…»И я безмолвно ахнула: с портретаглядели на меня твои глаза.Не те, уже обугленные смертью,не те, безумья полные и муки,но те, которыми глядел мне в сердцев дни юности, тринадцать лет назад.Она не знала этого, конечно.Она просила только: «Напишитене для того, чтобы его прославить,но чтоб над ним могли другие плакатьсо мной и мамой – точно о родном…»Она, чужая девочка, не знала,какое сердцу предложила бремя, –ведь до сих пор еще за это времяя реквием тебе – тебе! – не написала…

2

Ты в двери мои постучала,доверчивая и прямая.Во имя народной печалитвой тяжкий заказ принимаю.Позволь же правдиво и прямо,своим неукрашенным словомповедать сегодняо самомобычном,простом и суровом…

3

Когда прижимались солдаты, как тени,к земле и уже не могли оторваться –всегда находился в такое мгновеньеодин безымянный, Сумевший Подняться.Правдива грядущая гордая повесть:она подтвердит, не прикрасив нимало, –один поднимался, но был он – как совесть.И всех за такими с земли поднимало.Не все имена поколенье запомнит.Но в тот исступленный, клокочущий полденьбезусый мальчишка, гвардеец и школьник,поднялся – и цепи штурмующих поднял.Он знал, что такое Воронья гора.Он встал и шепнул, а не крикнул: «Пора!»Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся,он звал, и хрипел, и карабкался в гору,он первым взлетел на нее, обернулсяи ахнул, увидев открывшийся город!И, может быть, самый счастливый на свете,всей жизнью в тот миг торжествуя победу, –он смерти мгновенной своей не заметил,ни страха, ни боли ее не изведав.Он падал лицом к Ленинграду.Он падал,а город стремительно мчался навстречу……Впервые за долгие годы снарядына улицы к нам не ложились в тот вечер.И звезды мерцали, как в детстве, отраднонад городом темным, уставшим от бедствий…«Как тихо сегодня у нас в Ленинграде», –сказала сестра и уснула, как в детстве.«Как тихо», – подумала мать и вздохнула.Так вольно давно никому не вздыхалось.Но сердце, привыкшее к смертному гулу,забытой земной тишины испугалось.

4

…Как одинок убитый человекна поле боя, стихшем и морозном.Кто б ни пришел к нему,кто ни придет –ему теперь всё будет поздно, поздно.Еще мгновенье, может быть, назадон ждал родных, в такое чудо веря…Теперь лежит – всеобщий сын и брат,пока что не опознанный солдат,пока одной лишь Родины потеря.Еще не плачут близкие в дому,еще, приказу вечером внимая,никто не слышит и не понимает,что ведь уже о нем,уже к немуобращены от имени Державыпрощальные слова любви и вечной славы.Судьба щадит перед ударом нас,мудрей, наверно, не смогли бы люди…А он –он отдан Родине сейчас,она одна сегодня с ним пробудет.Единственная мать, сестра, вдова,единственные заявив права, –всю ночь пробудет у сыновних ногземля распластанная,тьма ночная,одна за всех горюя, плача, зная,что сын –непоправимо одинок.

5

Мертвый, мертвый…Он лежит и слышитвсё, что недоступно нам, живым:слышит – ветер облако колышет,высоко идущее над ним.Слышит всё, что движется без шума,что молчит и дремлет на земле;и глубокая застыла думана его разглаженном челе.Этой думы больше не нарушить…О, не плачь над ним – не беспокойтихо торжествующую душу,услыхавшую земной покой.

6

Знаю: утешеньем и отрадойэтим строчкам быть не суждено.Павшим с честью – ничего не надо,утешать утративших – грешно.По своей, такой же, скорби – знаю,что, неукротимую, еесильные сердца не обменяютна забвенье и небытие.Пусть она, чистейшая, святая,душу нечерствеющей хранит.Пусть, любовь и мужество питая,навсегда с народом породнит.Незабвенной спаянное кровью,лишь оно – народное родство –обещает в будущем любомуобновление и торжество.…Девочка, в январские морозыприбегавшая ко мне домой, –вот – прими печаль мою и слезы,реквием несовершенный мой.Всё горчайшее в своей утрате,всё, душе светившее во мгле,я вложила в плач о нашем брате,брате всех живущих на земле……Неоплаканный и невоспетый,самый дорогой из дорогих,знаю, ты простишь меня за это,ты, отдавший душу за других.Апрель – май 1944

Твой путь

Поэма

Аще забуду тебя, Иерусалиме, забудь меня, десница моя, прилипни, язык мой, к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главу веселия моего.

Псалом 136

Умри – и стань!

Гёте

1

…И всё осталось там – за белым-белым,за тем январским ледовитым днем.О, как я жить решилась, как я смела!Ведь мы давно условились: вдвоем.……………………………………………………А тот, который с августа запомнилсквозь рупора звеневший голос мой, –зачем-то вдруг нашел меня и поднял,со снега поднял и привел домой.Как в притчах позабытых и священных,пред путником, который изнемог,ты встал передо мною на коленои обувь снял с моих отекших ног;высокое сложил мне изголовье,чтоб легче сердцу было по ночам,и лег в ногах, окоченевший сам,и ничего не называл любовью…

2

Я знаю, слишком знаю это зданье.И каждый раз, когда иду сюда,все кажется, что вышла на свиданьесама с собой, такой же, как тогда.Но это больше, чем воспоминанье.Я не боюсь самой себя – вчерашней.На все отвечу, если уж пришла, –вот этой серой, беспощадной, страшной,глядящей из блокадного угла.Я той боюсь, которая однаждына Мамисоне[2]искрящимся днемглядела в мир с неукротимой жаждойи верила во всем ему, во всем…Но это больше, чем воспоминанье.Я не о ней.Я о гранитном зданье.Здесь, как в бреду, все было смещено:здесь умирали, стряпали и ели,а те, кто мог ещевставать с постелей,пораньше утром,растемнив окно,в кружок усевшись,перьями скрипели.Отсюда передачи шли на город –стихи и сводки,и о хлебе весть.Здесь жили дикторы и репортеры,поэт, артистки…Всех не перечесть.Они давно покинули жилищатам, где-то в недрах города,вдали;они одни из первых на кладбищапоследних родственников отвезлии, спаяны сильней, чем кровью рода,родней, чем дети одного отца,сюда зимой сорок второго годасошлись – сопротивляться до конца.Здесь, на походной койке-раскладушке,у каменки, блокадного божка,я новую почувствовала душу,самой мне непонятную пока.Я здесь стихи горчайшие писала,спеша, чтоб свет использовать дневной…Сюда, в тот день,когда я в снег упала,ты и привел бездомную – домой.

3

…По сумрачным утрамты за водой ходил на льдистый Невский,где выл норд-вест,седой, косматый, резкий,и запах гари стлался по дворам.Стоял, пылая, город.В семь утратемнел скелетГостиного двора.……………………………………………………….И на Литейном был один источник.Трубу прорвав, подземная водаоднажды с воплем вырвалась из почвыи поплыла, смерзаясь в глыбы льда.Вода плыла, гремя и коченея,и люди к стенам жались перед нею,но вдруг один, устав пережидать, –наперерез пошелпо корке льда,ожесточась пошел,но не прорвался,а сбит волной, свалился на ходу,и вмерз в поток,и так лежать осталсяздесь,на Литейном,видный всем, –во льду.А люди утром прорубь продолбилиневдалекеи длинною чредойк его прозрачной ледяной могиледо марта приходили за водой.Тому, кому пришлось когда-нибудьходить сюда, – не говори: «Забудь».Я знаю всё. Я тоже там была,я ту же воду жгучую бралана улице, меж темными домами,где человек, судьбы моей собрат,как мамонт, павший сто веков назад,лежал, затертый городскими льдами.…Вот так настал,одетый в кровь и лед,сорок второй, необоримый год.О, год ожесточенья и упорства!Лишь насмерть,насмерть всюду встали мы.Год Ленинграда,год его зимы,год Сталинградскогоединоборства.

4

В те дни исчез, отхлынул быт.И смелов права свои вступило бытие.А я жила.Изнемогало тело,и то сияло, то бессильно тлелосознание смятенное мое.Сжималась жизнь во мне…Совсем похоже,как древняя шагреневая кожас неистовой сжималась быстротою,едва владелец – бедный раб ее –любое, незапретное, простоеосуществлял желание свое.Сжималась жизнь…Так вот что значит – смерть:не сметь желать.Самой – совсем не сметь.Ну что же, пусть.Я все равно устала,я все равно не этого ждалана тех далеких горных перевалах,под небосводом синего стекла,там, где цветок глядел из-за сугроба,где в облаках, на кромке крутизны,мы так тогда прекрасны были оба,так молоды, бесстрашны и сильны……Всё превратилось вдруг в воспоминанье:вся жизнь,все чувства,даже я сама,пока вокруг в свирепом ожиданьестоят враги, безумствует зима,и надо всем –сквозь лед, и бред, и ночи,не погасить его, не отойти –рублевский лик и стынущие очитому, кому не сказано:«Прости!»Того, кто был со мной на перевале,на одиноком блещущем пути,и умер здесь, от голода, в подвале,а я –я не могла его спасти……Еще хотелось повидать сестру.Я думала о ней с такой любовью,что стало ясно мне: на днях – умру.То кровь тоскует по родимой крови.Но незнакомый, чей-то, не родной,ты ближе всех, ты рядом был со мной.И ты не утешал меня.Ночами,когда, как все, утратив радость слез,от горя корчась, я почти мычала,ни рук моих не гладил, ни волос.Ты сам, без просьб,как будто б стал на стражеглухого отчужденья моего;ты не коснулся ревностью егои не нарушил нежностию даже.Ты просто мне глоток воды горячейдавал с утра,и хлеба,и тетрадьи заставлял писать для передачи:ты просто не давал мне умирать…Не знаю – как, но я на дне страданья,о мертвом счастье бредя, о тепле,открыла вдруг, что ты – мое желанье,последнее желанье на земле.Я так хочу.Я так хочу сама.Пускай, озлясь, грозится мне зима,что радости вместить уже не сможетостаток жизни –мстительная кожа, –я так хочу.Пускай сойдет на нет:мне мерзок своеволия запрет.Я даже пела что-то в этот вечер,почти забытое, у огонька,цветным платком плотней укрыла плечии темный рот подкрасила слегка.В тот самый день сказал ты мне, смущаясь:«А все считают, ты – моя жена…»И люди нас не попрекнули счастьемв том городе,где бредила война.

5

Мы жили высоко – седьмой этаж.Отсюда был далёко виден город.Он обгоревший, тихий был и гордый,пустынный были весь, до пепла, – наш.А мы ходили в Летний по грибы,где, как в бору, кукушка куковала.Возили реже мертвых.Но гробыне появлялись: сил недоставалона этот древний горестный обряд.О нем забыл блокадный Ленинград.И первый гроб, обитый кумачом,проехавший на катафалке красном,обрадовал людей: нам стало ясно,что к жизни возвращаемся и мыиз недр нечеловеческой зимы.О нет, я не кощунствую!Так было!Нам всё о жизни яростно твердило,и, точно дар торжественный, – для насвсё на землеявилосьв первый раз.И солнце мы впервые увидали,и с наших крыш,постов сторожевых, –Большой Земли мерцающие далив румяных зорях,в дымке синевы.До стона,до озноба,до восторгамы вглядывались в эту синеву…Прекрасная!Нельзя тебя отторгнуть.Ты – это жизнь.Ты есть – и я живу.…Я помню час, когда, толкнув рукойокошко, перекрещенное слепо,я в одичавший зимний угол свойвпустила полднем дышащее небо.Я отойти не смела от окна!Слепорожденныйв первый день прозреньяглядел бы так,с таким же изумленьемна всё, что знал под именем «весна»!

6

…А в темноте, почти касаясь кровли,всю ночь снаряды бешеные шли,так метров семь над сонной нашей кровью,и рушились то близко, то вдали.Ты рядом спал, как спал весь город – камнем,сменясь с дежурства.Мы с утра в бою…Как страшно мне.Услышав свист, рукамия прикрываю голову твою.Невольный жест, напрасный – знаю, знаю…А ночь светла.И над лицом твоимс тысячелетней нежностью склоняясь,я тороплюсь налюбоваться им.Я тороплюсь, я знаю, что сосчитансвиданья срок.Разлука настает.Но ты не знай…Спи под моей защитой,солдат уставший,муж,дитя мое…Три выстрела – три грохота подряд.Поблизости… Пока не в наш квадрат……А рядом, в изголовье надо мною,охапка веток, полная весною, –ты с фронта, из Рыбацкого, принес…Как пахнут листья, господи, – до слез!Так ты вернулась, встала в изголовье,о молодость… твой запах узнаю.Сплети ж с моей сегодняшней любовьювсю чистоту и трепетность твою,верни мне всё…Свистит. Опять фугас!Сюда идет… Враг обнаружил нас,засек,нашел,сюда кладет снаряды,невидимый,нацелился в упороткуда-то из гатчинского сада,от царскосельских дремлющих озер, –сюда идет…В ночной молочной дымкея узнаю, безносый невидимка,тебя.Ты приходил ко мне зимой.Свистишь?Свисти.Я принимаю бой.Ты утопить хотел меня в отеке.Ты до костей обтягивал мне щеки.Ты мне глаза мои вдавил в глазницы,ты зубы мне расшатывал во рту,ты гнал меня в подвалы,в темноту,под свод психиатрической больницы…Но меж развалин горестных и дымных,в ожогах вся,в рубцах, в крови, в золе,я поднялась,как все, – неистребима,с неистребимой верностью Земле,и здесь, под этой обреченной крышей,нашла возлюбленного своего.Он рядом спит.Он жив.Он мирно дышит.Я ни за что не разбужу его.Что может враг? Разрушить и убить.И только-то?А я могу любить,а мне не счесть души моей богатства,а я затем хочу и буду жить,чтоб всю ее,как дань людскому братству,на жертвенник всемирный положить.Грозишь?Грози.Свисти со всех сторон.Мы победили.Ты приговорен.Обстрел затих.Зарею полон город,сменяются усталые дозоры,на улицах пустынно и светло.Сметают в кучи дворники стекло,и неустанным эхом повторенщемящий, тонкий, шаркающий звон,и радуги бегут по тротуарамв стеклянных брызгах.В городе весна,разбитым камнем пахнет и пожаром,в гранитный берег плещется волна,как сотни лет плескалась. Тишина.…О девочка с вершины Мамисона,что знала ты о счастии?Ононеласково,сурово и бессоннои с гибелью порой сопряжено.Пред ним ничто – веселье.Радость – прах.Пред ним бессилен враг,и тлен,и страх.Оно несет на крыльях лебединыхк таким неугасающим вершинам,к столь одиноким, нежным и нагим,что боги позавидовали б им.Я счастлива.И всё яснее мне,что я всегда жила для этих дней,для этого жестокого расцвета.И гордости своей не утаю,что рядовым вошлав судьбу твою,мой город,в званье твоего поэта.Не ты ли сам зимой библейски грознойменя к траншеям братским подозвали, весь окостеневший и бесслезный,своих детей оплакать приказал.И там, где памятников ты не ставил,где счесть не мог,где никого не славил,где снег лежал,от зарев розоватый,где выгрызал траншеи экскаватори динамит на помощь нам, без силы,пришел,чтоб землю вздыбить под могилы, –там я приказ твой гордый выполняла…Неся избранье трудное свое,из недр душия стих свой выдирала,не пощадив живую ткань ее…И ясно мне судьбы моей веленье:своим стихом на много лет впередя к твоему пригвождена виденью,я вмерзлав твой неповторимый лед.…А тот,над кем светло и неустанномне горевать, печалиться, жалеть,кого прославлю славой безымянной –немою славой, высшей на земле, –ты слит со всем, что больше жизни было –мечта,душа,отчизна,бытие, –и для меня везде твоя могилаи всюду – воскресение твое.Твердит об этомтрубный глас Москвы,когда она,колебля своды ночи,как равных – славит павших и живыхи Смерти – смертный приговор пророчит.Апрель 1945

Победа

Из цикла «Проход гвардейцев»

1

…Прости, но я сегодня не с тобой.Я с тем, кого увидеть не надеюсь.Я услыхала шаг его глухойсреди шагов вернувшихся гвардейцев.Его последний в этом мире шаг.Они пройдут. Потом наступит вечер.Всё кончено. Уже не будет встречи.Не увидать нигде его, никак…А после жизнь пойдет своей чредою,и я такой же буду, как была…Но нынче в город Гвардия вошла.Прости, но я сегодня не с тобою.

2

Полковник ехал на гнедом коне,на тонконогом, взмыленном, атласном.Вся грудь бойца горела, как в огне, –была в нашивках, золотых и красных.На темной меди строгого лицабелел рубец, как след жестокой боли,а впереди, держась за грудь отца,сидела дочка – лет пяти, не боле.Пестрей, чем вешний полевой цветок,с огромным бантом цвета голубого,нарядная, как легкий мотылек,и на отца похожа до смешного.Мы слишком долго видели детейседых, блуждающих среди углей,не детски мудрых и не детски гневных.А эта – и румяна, и бела,полна ребячьей прелести была,как русских сказок милая царевна.Мы так рукоплескали!Мы цветыбросали перед всадником отважным.И девочка народу с высотыкивала гордо, ласково и важно.Ну да, конечно, думала она,что ей – цветы, и музыка, и клики,ей – не тому, кто, в шрамах, в орденах,везет ее,свершив поход великий.И вот, глазами синими блестя,одарено какой-то светлой властью, –за всех гвардейцев приняло дитявосторг людской, и слезы их, и счастье.И я слыхала – мудрые словасказала женщина одна соседу:«Народная наследница права, –всё – для нее. Ее зовут Победа».8 июля 1945

«…Так вот она какая. Вот какой…»

…Так вот она какая. Вот какоймой город, воскресающий весной.Трава – зеленая. А неба куполне черный и не серо-голубой.Какой же я бесцветный мир нащупалнезрячею, неверною рукой.Прозревший недоверчив: он испуган,он так обжился в сумраке своем.Он опознать не сразу может другатого, что был его поводырем.Он быстро утомляется на пирецветов и света, правды и щедрот.Он долго одиночествует в миреи всё на ощупь пробует вперед…1945

«…О да – простые, бедные слова…»

…О да – простые, бедные словамы точно в первый раз произносили,мы говорили: солнце, свет, трава,как произносят: жизнь, любовь и сила.А помнишь ли, как с города ледниксдирали мы, четырежды проклятый,как бил в панель ногой один старики всё кричал: «Асфальт, асфальт, ребята!..»Так, милый берег видя с корабля,кричали в старину: «Земля, земля!..»1945

«Мне не поведать о моей утрате…»

Н. М.

Мне не поведать о моей утрате…Едва начну – и сразу на устав замену слов любви, тоски, проклятийхолодная ложится немота.Мне легче незнакомых, неизвестных,мне легче мир оплакать, чем тебя.И всё, что говорю, – одни подобья,над песней неродившейся надгробье…1945

«Я знала мир без красок и без цвета…»

Я знала мир без красок и без цвета.Рукой, протянутой из темноты,нащупала случайные предметы,невиданные, зыбкие черты.Так, значит, я слепой была от роду,или взаправду стоило прийтико мне такой зиме, такому году,чтоб даже небо снова обрести…1945

«…Не потому ли сплавила печаль я…»

…Не потому ли сплавила печаль яс подспудной жаждой счастья и любви,и песнь моя над кладбищем звучалапризывом к жизни,клятвой на крови?Не потому ли горечь, как усталость,доныне на губах моих осталась…Но кто солдат посмеет обвинитьза то, что искалечены они?..1945

Стихи о себе

…И вот в послевоенной тишинек себе прислушалась наедине.……………………………………………..Какое сердце стало у меня,сама не знаю – лучше или хуже:не отогреть у мирного огня,не остудить на самой лютой стуже.И в черный час зажженные войноюзатем, чтобы не гаснуть, не стихать,неженские созвездья надо мною,неженский ямб в черствеющих стихах……И даже тем, кто всё хотел бы сгладитьв зеркальной, робкой памяти людей,не дам забыть, как падал ленинградецна желтый снег пустынных площадей.И как стволы, поднявшиеся рядом,сплетают корни в душной глубинеи слили кроны в чистой вышине,даря прохожим мощную прохладу, –так скорбь и счастие живут во мне –единым корнем – в муке Ленинграда,единой кроною – в грядущем дне.И всё неукротимей год от годак неистовству зенита своегорастет свобода сердца моего –единственная на земле свобода.1945

Блокадная ласточка

Весной сорок второго года множество ленинградцев носили на груди жетон – ласточку с письмом в клюве.

Сквозь года, и радость, и невзгодывечно будет мне сиять одната весна сорок второго года,в осажденном городе весна.Маленькую ласточку из жестия носила на груди сама.Это было знаком доброй вести,это означало – «жду письма».Этот знак придумала блокада:знали мы, что только самолет,только птица к нам до Ленинградас милой-милой Родины дойдет……Сколько писем с той поры мне было!Отчего же кажется самой,что доныне я не получиласамое желанное письмо…Чтобы к жизни, вставшей за словами,к правде, влитой в каждую строку,совестью припасть бы, как устамив раскаленный полдень – к роднику.Кто не написал его, не выслал?Счастье ли? Победа ли? Беда?Или друг, который не отыскани не узнан мною навсегда?Или где-нибудь доныне бродитто письмо, желанное как свет,ищет адрес мой, и не находит,и, томясь, тоскует: где ж ответ?Или близок день – и непременнов час большой душевной тишиныя приму неслыханной, нетленнойвесть, идущую еще с войны?О, найди меня, гори со мноюты, давно обещанная мневсем, что было, – даже той смешноюласточкой – в осаде, на войне…1946

«Я никогда не напишу такого…»

Я никогда не напишу такого.В той потрясенной, вещей немотеко мне тогда само являлось словов нагой и неподкупной чистоте.Уже готов позорить нашу славу,уже готов на мертвых клеветатьгерой пропискии стандартных справок…Но на асфальте нашем –след кровавый,не вышаркать его, не затоптать…1946

Измена

Не наяву, но во сне, во снея увидала тебя: ты жив.Ты вынес всё и пришел ко мне,пересек последние рубежи.Ты был землею уже, золой,славой и казнью моею был.Но смерти назлои жизни назлоты встал из тысячсвоих могил.Ты шел сквозь битвы, Майданек, ад,сквозь печи, пьяные от огня,сквозь смерть свою ты шел в Ленинград,дошел, потому что любил меня.Ты дом нашел мой, а я живуне в нашем доме теперь, в другом,и новый муж у меня – наяву…О, как ты не догадался о нем?!Хозяином переступил порог,гордым и радостным встал, любя,А я бормочу: «Да воскреснет бог»,а я закрещиваю тебякрестом неверующих, крестомотчаянья, где не видать ни зги,которым закрещен был каждый домв ту зиму, в ту зиму, как ты погиб…О друг, прости мне невольный стон:давно не знаю, где явь, где сон…1946

«Как я жажду обновленья…»

Как я жажду обновленья,оправданья этих дней,этой крови искупленьясчастьем будущим детей!Но душа мне отвечает,темно-ржавая от ран:искупленья не бывает,искупление – обман.………………………………И когда меня зароютвозле милых сердцу мест –крест поставьте надо мною,деревянный русский крест!P. S….А было всё не так, как мне казалось.Еще страшнее было, не похоже.Потом Победа нам сполна досталась,ее священно-жаркий свет…И всё же –так мало в мире нас, людей, осталось,что можно шепотом произнестизабытое людское слово «жалость»,чтобы опять друг друга обрести.1940, 1946

Мой дом

А в доме, где жила я много лет,откуда я ушла зимой блокадной,по вечерам опять в окошках свет.Он розоватый, праздничный, нарядный.Взглянув на бывших три моих окна,я вспоминаю: здесь была война.О, как мы затемнялись! Ни луча…И всё темнело, всё темнело в мире…Потом хозяин в дверь не постучал,как будто путь забыл к своей квартире.Где до сих пор беспамятствует он,какой последней кровлей осенен?Нет, я не знаю, кто живет теперьв тех комнатах, где жили мы с тобою,кто вечером стучится в ту же дверь,кто синеватых не сменил обоев –тех самых, выбранных давным-давно…Я их узнала с улицы в окно.Но этих окон праздничный уюттакой забытый свет в сознанье будит,что верится: там добрые живут,хорошие, приветливые люди.Там даже дети маленькие естьи кто-то юный и всегда влюбленный,и только очень радостную вестьсюда теперь приносят почтальоны.И только очень верные друзьясюда на праздник сходятся шумливый.Я так хочу, чтоб кто-то был счастливымтам, где безмерно бедствовала я.Владейте всем, что не досталось мне,и всем, что мною отдано войне……Но если вдруг такой наступит день –тишайший снег и сумерек мерцанье,и станет жечь, нагнав меня везде,блаженное одно воспоминанье,и я не справлюсь с ним, и, постучав,приду в мой дом и встану на пороге,спрошу… ну, там спрошу: «Который час?» –или воды, как на войне в дороге, –то вы приход не осуждайте мой,ответьте мне доверьем и участьем:ведь я пришла сюда к себе домой,и помню всё, и верю в наше счастье…1946

Память

Стихи о любви

1

Взял неласковую, угрюмую,с бредом каторжным, с темной думою,с незажившей тоскою вдовьей,с непрошедшей старой любовью,не на радость взял за себя,не по воле взял, а любя.1942

2

Я тайно и горько ревную,угрюмую думу тая:тебе бы, наверно, иную –светлей и отрадней, чем я…За мною такие утратыи столько любимых могил!Пред ними я так виновата,что если б ты знал – не простил.Я стала так редко смеяться,так злобно порою шутить,что люди со мною боятсяо счастье своем говорить.Недаром во время беседы,смолкая, глаза отвожу,как будто по тайному следудалеко одна ухожу.Туда, где ни мрака, ни света –сырая рассветная дрожь…И ты окликаешь: «Ну, где ты?»О, знал бы, откуда зовешь!Еще ты не знаешь, что будуттакие минуты, когдатебе не откликнусь оттуда,назад не вернусь никогда.Я тайно и горько ревную,но ты погоди – не покинь.Тебе бы меня, но иную,не знавшую этих пустынь:до этого смертного лета,когда повстречалися мы,до горестной славы, до этойполсердца отнявшей зимы.Подумать – и точно осколок,горя́, шевельнется в груди…Я стану простой и веселой –тверди ж мне, что любишь, тверди!1947

3

Ни до серебряной и ни до золотой,всем ясно, я не доживу с тобой.Зато у нас железная была –по кромке смерти на войне прошла.Всем золотым ее не уступлю:всё так же, как в железную, люблю…1949

Феодосия

Юрию Герману

Когда я в мертвом городе искалату улицу, где были мы с тобой,когда нашла – и всё же не узнала………………………………………………..А сизый прах и ржавчина вокзала!…Но был когда-то синий-синий день,и душно пахло нефтью, и дрожаласедых акаций вычурная тень…От шпал струился зной – стеклянный,зримый, –дышало море близкое, а друг,уже чужой, но всё еще любимый,не выпускал моих холодных рук.Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров,ни милых встреч…И всё же будет год:один из нас приедет в этот городи всё, что было, вновь переживет.Обдаст лицо блаженный воздух юга,подкатит к горлу незабытый зной,на берегу проступит облик друга –неистребимой радости земной.О, если б кто-то, вставший с нами рядом,шепнул, какие движутся года!Ведь лишь теперь, на эти камни глядя,я поняла, что значит – «никогда»,что прошлого – и то на свете нет,что нет твоих свидетелей отныне,что к самому себе потерян следдля всех, прошедших зоною пустыни…Феодосия1935, 1947

«О, не оглядывайтесь назад…»

О, не оглядывайтесь назад,на этот лед,на эту тьму;там жадно ждет васчей-то взгляд,не сможете вы не ответить ему.Вот я оглянулась сегодня… Вдругвижу: глядит на меня изо льдаживыми глазами живой мой друг,единственный мой – навсегда, навсегда.А я и не знала, что это так.Я думала, что дышу иным.Но, казнь моя, радость моя, мечта,жива я только под взглядом твоим!Я только ему еще верна,я только этим еще права:для всех живущих – его жена,для нас с тобою – твоя вдова.1947

«На собранье целый день сидела…»

На собранье целый день сидела –то голосовала, то лгала…Как я от тоски не поседела?Как я от стыда не померла?..Долго с улицы не уходила –только там сама собой была.В подворотне – с дворником курила,водку в забегаловке пила…В той шарашке двое инвалидов(в сорок третьем брали Красный Бор)рассказали о своих обидах, –вот – был интересный разговор!Мы припомнили между собою,старый пепел в сердце шевеля:штрафники идут в разведку боем –прямо через минные поля!..Кто-нибудь вернется награжденный,остальные лягут здесь – тихи,искупая кровью забубённойвсе свои небывшие грехи!И соображая еле-еле,я сказала в гневе, во хмелю:«Как мне наши праведники надоели,как я наших грешников люблю!»<1948–1949 гг.>

Пусть голосуют дети

Я в госпитале мальчика видала.При нем снаряд убил сестру и мать.Ему ж по локоть руки оторвало.А мальчику в то время было пять.Он музыке учился, он старался.Любил ловить зеленый круглый мяч…И вот лежал – и застонать боялся.Он знал уже: в бою постыден плач.Лежал тихонько на солдатской койке,обрубки рук вдоль тела протянув…О, детская немыслимая стойкость!Проклятье разжигающим войну!Проклятье тем, кто там, за океаном,за бомбовозом строит бомбовоз,и ждет невыплаканных детских слез,и детям мира вновь готовит раны.О, сколько их, безногих и безруких!Как гулко в черствую кору земли,не походя на все земные звуки,стучат коротенькие костыли.И я хочу, чтоб, не простив обиды,везде, где люди защищают мир,являлись маленькие инвалиды,как равные с храбрейшими людьми.Пусть ветеран, которому от родудвенадцать лет,когда замрут вокруг,за прочный мир,за счастие народовподымет ввысь обрубки детских рук.Пусть уличит истерзанное детствотех, кто войну готовит, – навсегда,чтоб некуда им больше было детьсяот нашего грядущего суда.1949

Обращение к поэме

…и я с упованием и с любовью обернулся назад…

А. И. Герцен«Спаси меня!» –снова к тебе обращаюсь.Не так, как тогда, – тяжелей и страшней:с последней любовью своею прощаюсь,с последней, заветною правдой своей.Как холодно, как одиноко на свете…Никто не услышит, никто не придет…О, пусть твой орлиный,твой юный,твой ветердохнет на меня,загремит –запоет…1949

Ташкентские стихи

К. С.

1

Есть в сердце Средней Азии чертог.Кто видел, тот забыть его не смог.Нет, он не стар – как новолунье юн.В нем воздух полон вечной думой струн,дыханьем песен, ропотом стихов,сверканьем в пляске взвихренных шелков,и если кто не знал, то знай, что ониз легких кружев каменных сплетен.Таким явился он тебе и мне,театр в Ташкенте, в золотой стране.Он был задуман до войны. И вотвойна, беда. Но говорит народ:«Нет, мирных мы не прекратим работ.Пусть воплотится чудо – и живет».Уже сражались, доблестью полны,Узбекистана лучшие сыны,когда в театр явились их отцыи, взяв свои волшебные резцы,и стиснув зубы, и прищурив взор,на камне стали высекать узор.Враги свирепо рвутся на восток,но мастер режет за цветком цветок,и сколько б сердце ни терзала боль,и сколько б глаз ни разъедала соль,ни разу не дрожит его рука,верна, трудолюбива и жестка:он знает, что усталые сынысюда прийти с победою должны.Идут сражения. Идут года.Пылая, исчезают города.Но сказочный в мерцании зеркалуже рождается Бухарский зал –из легких кружев каменных сплетен,нежнейшим светом белым напоен.Да, мастер знал – усталые сынысюда прийти с победою должны.Приди ж и взгляд на нем останови –единоборстве камня и любви,знай: никакие силы не согнутнарод, влюбленный в красоту и труд.

2

Да, это случилось семь лет назад, –я помню об этом – и рада:мне в сорок втором на линкоре «Марат»пришлось побывать с бригадой.Раскрашен под камень и к стенке прижат,сетями укрыт, изувечен,оружия не положивший «Марат», –таким ты запомнишься вечно.А личный состав говорил об одном,как будто б забыв про блокаду:«Туда! По-балтийски сразиться с врагом,на улицы Сталинграда!»О чем же еще мы могли говоритьв августе сорок второго?Что фронта «союзник» не хочет открыть?Мы знали – теперь не откроет.Мы слышали отзвук обвалов глухихоттуда, с приволжских откосов!О, как мы читали в тот вечер стихи –солдаты, поэты, матросы.И вдруг, изумляя и радуя взгляд,за ужином скудным и странным,на маленьком блюде – сухой виногради даже вино – по стакану.Мы так наслаждались!«Скажи, капитан,такое богатство – откуда?»«А это от шефов. Узбекистан.Вы правы – похоже на чудо.Мы в дружбе давнишней – Ташкенти «Марат».В осаде о нас не забыли.Сквозь тысячи верст – привезли виногради сирот, маратовских малых ребят,заботливо усыновили».И медленно, тихо поднял капитан,как будто б огромную чашу,неполный и маленький легкий стаканза верность народную нашу.Ташкент, я припомнила этот глоток,как мира, победы и счастья залог,когда мы собрались под кущи твоина праздники в честь Навои.Он длился – щедрейший, обильнейший пир,поэзии торжество…За этот творящий и мыслящий мир –как бились мы все за него!И розы клубились, сияло вино,и воздух звенел от стихов…О родина света, где слиты давнопоэзия жизни и строф!О родина дружбы, где счастье роднит,где не разлучает беда!О родина мира – твой мир сохранитнарод навсегда, навсегда…1949

«Во имя лучшего слова…»

Во имя лучшего слова,одного с тобою у нас,ты долженвлюбиться снова,сказать мне об этом сейчас.Смотри, ты упустишь время!Тяжелой моей любвисчастливое, гордое бремя,не медля, обратно зови.Ты лучшей не сыщешь доли,высот не найдешь других,ибо в ней – последняя воля,последний воздух Двоих.1949