Ленинградский дневник (сборник)

Ольга Берггольц

Ленинградский дневник

© Бергольц, О. Ф., наследники, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Стихотворения

1924–1941

«Я петь не люблю в предосенних полях…»

Я петь не люблю в предосенних полях –слабеет, склоняется голос,заходит синеющим кругом земля,ложится беспесенной, голой…Я в лес убегаю (а дома скажу:по ягоды собираюсь),а что собирать-то – пою, да брожу,да новое запеваю.Ни звука в глубокой пучине лесной,всё мертво, всё пусто, всё тленье…Но древнее эхо заводит со мнойдремучее, дальнее пенье.Меня обступают прозрачной стенойстволы красноватые сосен.Я слышу – высоко заводит со мноймоя журавлиная осень…О, певчее, звонкое горло мое,как весело мне с тобою!Как радостно знать мне,что ты запоешьтоварищам перед боем.Глушино, 1925

Милый снег

Посвящается деду

Я хочу глядеть на милый снег –В час вечерний синь его голубит, –Думать: есть на свете человек,Обо мне он думает и любит.Ни отцу, ни маме, ни сестре,Ничего об этом не сказала…Хорошо на блещущем двореТак луна ни разу не сверкала…Я сказала б только одному,Старику хорошему, родному,Умершему деду моему,Старому такому и седому.Но ему не скажешь: воротись…Он в земле холодной, безучастной.Милый дед! Прости и не сердисьНа меня за радостное счастье!..За тебя, в сияющем снегу,Звездам ночи кланяюсь все ниже,Завтра с «ним» далеко побегуНа скрипучих, шепчущихся лыжах.1926

Алтай

Б. Т-у

Не знаю,Уклон или счастье,Что этой зимой у стеклаЯ думала долго и частоО странах, где я не была.Закрыли заставу простуюЗамерзшие стекла от глаз,Но не о ней затоскую,Любуясь на роспись стекла.Я мысли свои оплетаюЛюбимейшей из морок:Мне чудятся горы АлтаяНа утренних стеклах в мороз,И вырастут хрупкие ели,Оконная тухнет тайга, –Я чувствую, как заскрипелиПод валенком рыжим снега.Я трогаю строгие глыбы,Но солнце на раму стекло,И я с виноватой улыбкойРукою встречаю стекло.И тают вершины АлтаяПрозрачными струями слез,И к окнам кидается стаяОкраинных рваных берез…1926

Матери

У матери тихо седеют виски,Глаза западают вглубь…Она затихает,Как вечером скитВ зеленом лесном углу.…Она беспокоится у окна,Что долго домой не иду.А я прихожу,от мороза пьяна,От белых ветвей в саду.В саду на скамейках – пушистый снегИ небо, как водоем…Под строгими звездами любо мнеС милым сидеть вдвоем…Не надо жалобы и тоски,Мама, не морщи бровь…Видишь – седеют твои виски,В мои –барабанит кровь.1927

«Послушай, об этом не говорят…»

Б.

Послушай,об этом не говорят,а ты рассказал всем.…Еретик был счастлив, когда, горя,он мог оставаться нем.И, как ни грызет огонь плеча,как возле ни воет толпа,он, губы сжав, мог не кричать,на черную злость попа.А ты – о, ты испугался гореть!Так что ж кричишь, горя?…Нет, даже на самом большом кострео боли не говорят!14 ноября 1926

Дон Кихот

Проходя по проспекту,сведенному в зимней сухотке,ты видал ли в витрине,что с краю морозом запенена,поставлен бронзовый Дон Кихотмежду бюстами Маркса и Ленина?Ты ведь помнишь?Когда-то его обманули сеньоры,и волшебную лошадь подменилидощатой назло…И печального Дона слепым ожиданьем свело…Ты – я знаю – прошел и не кинулскользящего взгляда,ну а мне зацепиться зрачками за все – нипочем.Вечерами подолгустояла я с рыцарем рядом,никогда не смеясь над потертым щитом и мечом.Да, другие теперьи шлемы, и щит, и оружье,но во многих остался, годами и бурейне смененный,Дон Кихот, заблудившийсямежду Марксом и Лениным.…Вот затихнет звон трамваевк двум часам;на проспекте, уставая,стынет гам.Только рыцарь не задремлетна коне, –всё обещанную землюждет в окне?И пускай застыли рукив стали лат:он готов, готов на мукиу стекла…И не знает он, недужный,что сейчасникому совсем не нуженздесь – у нас.Пусть не знает –не перечь:пусть, сжимаяверный меч,только улицтонкий ходкараулитДон Кихот…1927

Грипп

Эти сны меня уморятв злой тоске!..Снилось мне, что я у моря,на песке…И мельте́шит альбатросовбелизна,И песков сырую россыпьмнет волна.Я одна на побережье,на песке.Чей-то парус небо режетвдалеке…И густое солнце стелетзной вокруг……Я очнулась на постелився в жару…Но вокруг еще – кораллы,моря хрип…Мне сказали – захворала!Это – грипп…«Да, конечно, это климатподкачал…Ты просил меня, любимый,не скучать.Я старалась не заплакатьпри тебе…Но зачем такая слякоть,свист в трубе?!Я боюсь – меня уморятгорода…Мы с тобой увидим морескоро… да?»31 января 1927

Беатриче

В небе грозно бродят тучи,закрываю Данте я…В сумрак стройный и дремучийвходит комната моя…Часто-часто сердце кличетв эти злые вечера:Беатриче, Беатриче,неизвестная сестра…Почему у нас не могуттак лелеять и любить?Даже радость и тревогуне укроешь от обид…Почему у нас не верят,а позорно и смешнотак любить, как Алигьериполюбил тебя – давно?..Тупорылыми словамиможет броситься любой,заклеймили сами, самиэту строгую любовь…И напрасно сердце кличет,затихая ввечеру,Беатриче, Беатриче,непонятную сестру.1 октября 1927

«О, если б ясную, как пламя…»

О, если б ясную, как пламя,иную душу раздобыть.Одной из лучших между вами,друзья, прославиться, прожить.Не для корысти и забавы,не для тщеславия хочулюдской любви и верной славы,подобной звездному лучу.Звезда умрет – сиянье мчитсясквозь бездны душ, и лет, и тьмы, –и скажет тот, кто вновь родится:«Ее впервые видим мы».Быть может, с дальним поколеньем,жива, горда и хороша,его труды и вдохновеньяпереживет моя душа.И вот тружусь и не скрываю:о да, я лучшей быть хочу,о да, любви людской желаю,подобной звездному лучу.Невская застава1927

Песня

Мы больше не увидимся –прощай, улыбнись…Скажи, не в обиде тына быстрые дни?..Прошли, прошли – не мимо ли,как сквозняки по комнате,как тростниковый стон……Не вспомнишькак любимую,не вспомни – как знакомую,а вспомни как сон…Мои шальные песенкида косы на ветру,к сеновалу лесенку,дрожь поутру…1927

«Как на озерном хуторе…»

Как на озерном хуторес Крещенья ждут меня –стреножены, запутаныноги у коня…Там вызорили яров киноварь дугуи пращурный, угарныйбубенчик берегут…Встречали неустаннопод снежный синий порск,а я от полустанказа сотню лет и верст…Встречали, да не встретили,гадали – почему?…Полночный полоз метилобратную кайму…И пел полночный полозсосновой стороной,как в тот же вечер голос –далекий голос мой:«Ты девять раз еще – назадвернешься, не взглянувсквозь финские мои глазав иную глубину…Вернись, забыть готовый,и путы перережь,пусть конские подковыдичают в пустыре…И киноварь не порти зря,и в омут выкинь бубенец –на омутах,на пустыряхмоя судьбаи мой конец…»1927 или 1928

«Галдарейка, рыжеватый снег…»

Галдарейка, рыжеватый снег,небо в наступившем декабре,хорошо и одиноко мнена заставском замершем дворе…Флигель окна тушит на снегу,и деревья тонкие легки.Не могу укрыться, не могуот ночного инея тоски,если небо светится в снегу,если лайда дальние гудки…Вот седой, нахохленный сарайозарит рыданье петуха –и опять гудки,и в переулке лай,и заводу близкому вздыхать…Всё я жду –придешь из-за угла,где фонарь гадает на кольцо.Я скажу:«Я – рада!Я ждала…У меня холодное лицо…»Выпал снег… С заводов шли давно…«Я ждала не только эту ночь.Лавочка пушиста и мягка.Ни в душе,ни в мире не темно,вздрагивает на небе слегка…»Но ложится иней на плечах.За тремя кварталами пыхтиттемный поезд, уходящий в часна твои далекие пути…1927 или 1928

Мой путь

Я так давно не верю в сосныиз заколдованных гребней…О, берег, утренний и росный,у рек узорных простыней!..Но живы дивной стариноюне лопушистые ль снега?Я знаю, гонится за мноюмоя клыкастая Яга.К земле прикладываю ухо –она всё ближе,всё слышней…Но вьется радостно и глухомой путьза тридевять морей…И ждет меняподруга-песняза тридевятою верстой,гадает на глухие перстнии ходит голосить весной.1928

Сеятель

В скважину между землей и небомпологий ветерсвистит напролом…По горизонтус лукошком хлебачерный сеятель мерно идет.Какой он маленький издалёка –он сеет у самого края земли,прилежные ноги расставив широко,Чтоб между ними леса прошли,чтоб дальних полослегла основа,кусок забора, избушек пять…И мне порапротравливать словои самое всхожее выбирать.<1929>

«Я на цыпочках приподнимаюсь…»

Я на цыпочках приподнимаюсь,я вытягиваюсь, как трава,руки молодые раскрываюи покачиваюсь едва…Где еще услышишь ты такое,кто еще так радостно споетпро любовь, не знавшую покоя,про твое неверное ружье?Даже и проезжий удивится:что звенит мнев решете полей?Проезжает, и ему не спится,и не понукает лошадей…Надо мною ястреба высоко,тонко-тонко плачут ястреба;подо мною – илом и осокойходит омутовая гурьба…А сама я – как большое ухо, –ничего, земля, не утаи……Даже кажется,что слышу глухо          уходящие               шаги                    твои.Март 1929

Осень

Мне осень озерного края,как милая ноша, легка.Уж яблочным соком, играя,веселая плоть налита.Мы взяли наш сад на поруки,мы зрелостью окружены,мы слышим плодов перестуки,сорвавшихся с вышины.Ты скажешь, что падает время,как яблоко ночью в саду,как изморозь пала на темяв каком неизвестно году…Но круглое и золотое,как будто одна из планет,но яблоко молодоетебе протяну я в ответ.Оно запотело немногоот теплой руки и огня…Прими его как тревогу,как первый упрек от меня.7 ноября 19291941–1953

1941–1953

Бой

Мы предчувствовали полыханьеэтого трагического дня.Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.Родина! Возьми их у меня!Я и в этот день не позабылагорьких лет гонения и зла,но в слепящей вспышке поняла:это не со мной – с Тобою было,это Ты мужалась и ждала.Нет, я ничего не позабыла!Но была б мертва, осуждена –встала бы на зов Твой из могилы,все б мы встали, а не я одна.Я люблю Тебя любовью новой,горькой, всепрощающей, живой,Родина моя в венце терновом,с темной радугой над головой.Он настал, наш час,и что он значит –только нам с Тобою знать дано.Я люблю Тебя – я не могу иначе,я и Ты – по-прежнему – одно.Июнь 1941

«Война постучала в окно…»

Отец и сын – Иван и Анатолий Ревко – вместе вступили в народное ополчение, в пулеметный взвод, где отец стал командиром.

Война постучала в окно,отцу до зари не уснуть.«Ну что же, – сказал он, – сынок,мужчины отправятся в путь.Ты слышишь за окнами гулдалеких родных батарей?(Он встал и крючки застегнулна старой кожанке своей.)Так пусть застучит пулеметпод верной моею рукой:отчизна, как прежде, зоветсолдата Ивана Ревко».И сын отвечает: «Идем.Ровесники ждут у ворот.Мы взвод молодой соберем,ты примешь и выучишь взвод.За отчий, за радостный дом,за то, чтоб дышалось легко, –идем в ополченье, идем», –сказал Анатолий Ревко.«Идите, – промолвила мать, –с победой вернитесь под кров.Отчизну должна отстоятьбесстрашная русская кровь».Из города взвод молодойуходит на фронт далеко,и юных ведет за собойседой пулеметчик Ревко.С ним рядом мужающий сын,погодки его и друзья.И все старику, как один,возлюбленные сыновья.Да здравствуют наши бойцы –земля не знавала храбрей.Да здравствуют наши отцыи злая любовь матерей!Июль 1941

Начало поэмы

…Всю ночь не разнимали руки,всю ночь не спали мы с тобой:я после долгой, злой разлукиопять пришла к тебе – домой.Мы говорили долго, жадно,мы не стыдились слез отрадных –мы так крепились в дни ненастья…Теперь душа светла, мудра,и зрелое людское счастье,как солнце, встретит нас с утра.Теперь навек – ты веришь, веришь? –любовь одна и жизнь одна……И вдруг стучит соседка в двери,вошла и говорит:«Война!»Война уже с рассвета длится.Войне уже девятый час.Уж враг за новою границей.Уж сотни первых вдов у нас.Войне идет девятый час.И в вечность канул день вчерашний.Ты говоришь:«Ну как? Не страшно?»«Нет… Ты идешь в военкомат?»Еще ты муж, но больше – брат…Ступай, родной…И ты – солдат,ты соотечественник мне,и в этом – всё.Мы на войне.1941 или 1942

Песня о ленинградской матери

20 августа 1941 года. Ленинград объявлен в опасности.

Вставал рассвет балтийский,                         ясный,когда воззвали рупора:«Над нами грозная опасность.Бери оружье, Ленинград!»А у ворот была в дозореседая мать троих бойцов,и дрогнуло ее лицо,и пробежал огонь во взоре.Она сказала:«Слышу, маршал.Ты обращаешься ко мне.Уже на фронте сын мой старший,и средний тоже на войне.А младший сын со мною рядом,ему семнадцать лет всего,но на защиту Ленинградая отдаю теперь его.Иди, мой младший, мой любимый,зови с собой своих друзей.Да не падет на дом родимыйбесчестье плена и плетей!Нет, мы не встанем на колени!Не опозорить, не попратьтот город, где Владимир Ленинучил терпеть и побеждать.Нет, осиянный ратной славой,великий город победит,мстя за Париж, и за Варшаву,и за твою судьбу, Мадрид».…На бранный труд, на бой, на муки,во имя права своего,уходит сын, целуя руки,благословившие его.И, хищникам пророча горе,гранаты трогая кольцо, –у городских ворот в дозореседая мать троих бойцов.20 августа 1941

«…Я говорю с тобой под свист снарядов…»

Август 1941 года. Немцы неистово рвутся к Ленинграду. Ленинградцы строят баррикады на улицах, готовясь, если понадобится, к уличным боям.

…Я говорю с тобой под свист снарядов,угрюмым заревом озарена.Я говорю с тобой из Ленинграда,страна моя, печальная страна…Кронштадтский злой, неукротимый ветерв мое лицо закинутое бьет.В бомбоубежищах уснули дети,ночная стража встала у ворот.Над Ленинградом – смертная угроза…Бессонны ночи, тяжек день любой.Но мы забыли, что такое слезы,что называлось страхом и мольбой.Я говорю: нас, граждан Ленинграда,не поколеблет грохот канонад,и если завтра будут баррикады –мы не покинем наших баррикад.И женщины с бойцами встанут рядом,и дети нам патроны поднесут,и надо всеми нами зацветутстаринные знамена Петрограда.Руками сжав обугленное сердце,такое обещание даюя, горожанка, мать красноармейца,погибшего под Стрельною в бою:Мы будем драться с беззаветной силой,мы одолеем бешеных зверей,мы победим, клянусь тебе, Россия,от имени российских матерей.22 августа 1941

В госпитале

Тридцать пять тысяч ленинградских женщин и девушек подали заявление с просьбой зачислить их в дружинницы Красного Креста.

Солдат метался: бред его терзал.Горела грудь. До самого рассветаон к женщинам семьи своей взывал,он звал, тоскуя: «Мама, где ты, где ты?»Искал ее, обшаривая тьму…И юная дружинница склониласьи крикнула – сквозь бред и смерть – ему:«Я здесь, сынок! Я здесь, я рядом, милый!»И он в склоненной мать свою узнал.Он зашептал, одолевая муку:«Ты здесь? Я рад. А где ж моя жена?Пускай придет, на грудь положит руку».И снова наклоняется она,исполненная правдой и любовью.«Я здесь, – кричит, – я здесь, твоя жена,у твоего родного изголовья.Я здесь, жена твоя, сестра и мать.Мы все с тобой, защитником отчизны.Мы все пришли, чтобы тебя поднять,вернуть себе, отечеству и жизни».Ты веришь, воин. Отступая, бредсменяется отрадою покоя.Ты будешь жить. Чужих и дальних нет,покуда сердце женское с тобою.Август 1941

Сестре

Первые бомбардировки Ленинграда, первые артиллерийские снаряды на его улицах. Фашисты рвутся к городу. Ежедневно Ленинград говорит со страной по радио.

Машенька, сестра моя, москвичка!Ленинградцы говорят с тобой.На военной грозной перекличкеслышишь ли далекий голос мой?Знаю – слышишь. Знаю – всем знакомымты сегодня хвастаешь с утра:«Нынче из отеческого домаговорила старшая сестра».…Старый дом на Палевском, за Невской,низенький зеленый палисад.Машенька, ведь это – наше детство,школа, елка, пионеротряд…Вечер, клены, мандолины струныс соловьем заставским вперебой.Машенька, ведь это наша юность,комсомол и первая любовь.А дворцы и фабрики заставы?Труд в цехах неделями подряд?Машенька, ведь это наша слава,наша жизнь и сердце – Ленинград.Машенька, теперь в него стреляют,прямо в город, прямо в нашу жизнь,пленом и позором угрожают,кандалы готовят и ножи.Но, жестоко душу напрягая,смертно ненавидя и скорбя,я со всеми вместе присягаюи даю присягу за тебя.Присягаю ленинградским ранам,первым разоренным очагам:не сломлюсь, не дрогну, не устану,ни крупицы не прощу врагам.Нет. По жизни и по Ленинградуполчища фашистов не пройдут.В низеньком зеленом палисаделучше мертвой наземь упаду.Но не мы – они найдут могилу.Машенька, мы встретимся с тобой.Мы пройдемся по заставе милой,по зеленой, синей, голубой.Мы пройдемся улицею длинной,вспомним эти горестные дни,и услышим говор мандолины,и увидим мирные огни.Расскажи ж друзьям своим в столице:«Стоек и бесстрашен Ленинград.Он не дрогнет, он не покорится –так сказала старшая сестра».12 сентября 1941

Осень сорок первого

Я говорю, держа на сердце руку.Так на присяге, может быть, стоят.Я говорю с тобой перед разлукой,страна моя, прекрасная моя.Прозрачное, правдивейшее словоложится на безмолвные листы.Как в юности, молюсь тебе суровои знаю: свет и радость – это ты.Я до сих пор была твоим сознаньем.Я от тебя не скрыла ничего.Я разделила все твои страданья,как раньше разделяла торжество.…Но ничего уже не страшно боле:сквозь бред и смерть сияет предо мнойтвое ржаное дремлющее поле,ущербной озаренное луной.Еще я лес твой вижуи на камне,над безымянной речкою лесной,заботливыми свернутый рукаминемудрый черпачок берестяной.Как знак добра и мирного общенья,лежит черпак на камне у реки,а вечер тих,неслышно струй теченьеи на траве мерцают светляки…О, что мой страх,что смерти неизбежность,испепеляющий душевный знойперед тобой – незыблемой, безбрежной,перед твоей вечерней тишиной?Умру – а ты останешься, как раньше,и не изменятся твои черты.Над каждою твоею черной ранойлазоревые вырастут цветы.И к дому ковыляющий калеканад безымянной речкою леснойопять сплетет черпак берестянойс любовной думою о человеке…Сентябрь 1941

Из блокнота сорок первого года

1

…Видим – опять надвигается ночь,и этому не помочь:ничем нельзя отвратить темноту,прикрыть небесную высоту…

2

Я не дома, не города житель,не живой и не мертвый – ничей:я живу между двух перекрытий,в груде сложенных кирпичей…

3

О, это явь – не чудится, не снится:сирены вопль, и тихо – и тогдаодно мгновенье слышно – птицы, птицыпоют и свищут в городских садах.Да, в тишине предбоевой, в печалитак торжествуют хоры вешних птиц,как будто б рады, что перекричалиогромный город, падающий ниц…

4

В бомбоубежище, в подвале,нагие лампочки горят…Быть может, нас сейчас завалит.Кругом о бомбах говорят……………………………………………….…Я никогда с такою силой,как в эту осень, не жила.Я никогда такой красивой,такой влюбленной не была…

5

Да, я солгу, да, я тебе скажу:«Не знаю, что случилося со мной,но так легко я по земле хожу,как не ходила долго и давно.И так мила мне вся земная твердь,так песнь моя чиста и высока…Не потому ль, что в город входит смерть,а новая любовь недалека?..»

6

…Сидят на корточках и дремлютпод арками домов чужих.Разрывам бомб почти не внемлют,не слышат, как земля дрожит.Ни дум, ни жалоб, ни желаний…Одно стремление – уснуть,к чужому городскому камнющекой горящею прильнуть…Сентябрь 1941

Песня о Леониде Коротки́х

О нем говорили – «наш».Он был из таких людей,которым ты всё отдашьи в счастье своем, и в беде.Затем, что себя не жалел,ни юность, ни жизнь свою.Легко ходил по земле,других выручал в бою.Ты имя его сохрани.Он родом с сибирской реки,меж сверстников – «наш Леонид»,в строю – лейтенант Коротких.Я песню веду с рубежа,откуда вечерней поройв атаку, в атаку бежалнеистовый взвод молодой.А он, как всегда, – впереди.Ревут автоматы в дыму.Он падает с пулей в груди,и бросились люди к нему.Но миг остановки – беда,в атаке мгновенье в цене.«Вперед, – закричал он тогда, –не сметь подходить ко мне!»И, вздрогнув, послушался взвод.Рыданье сдавил на бегу.И, прыгая через него,ударил, как смерч, по врагу.И песнь, обрываясь, звенитна самой высокой струне.Пусть имя твое, Леонид,запомнится нашей стране.Затем, что себя не жалел,ни юность, ни жизнь свою.Легко ходил по земле,других выручал в бою.………………………Я жадно, ревниво коплюсвидетельства чести людской.Мой друг, я тебя люблюза то, что и ты – такой.Сентябрь 1941

«…Я буду сегодня с тобой говорить…»

Фашистам не удалось взять Ленинград штурмом. Они замкнули вокруг него кольцо блокады.

…Я буду сегодня с тобой говорить,товарищ и друг ленинградец,о свете, который над нами горит,о нашей последней отраде.Товарищ, нам горькие выпали дни,грозят небывалые беды,но мы не забыты с тобой, не одни, –и это уже победа.Смотри – материнской тоскою полна,за дымной грядою осады,не сводит очей воспаленных странас защитников Ленинграда.Так некогда, друга отправив в поход,на подвиг тяжелый и славный,рыдая, глядела века напролетсо стен городских Ярославна.Молила, чтоб ветер хоть голос домчалдо друга сквозь дебри и выси…А письма летят к Ленинграду сейчас,как в песне, десятками тысяч.Сквозь пламя и ветер летят и летят,их строки размыты слезами.На ста языках об одном говорят:«Мы с вами, товарищи, с вами!»А сколько посылок приходит с утрасюда, в ленинградские части!Как пахнут и варежки, и свитеразабытым покоем и счастьем…И нам самолеты послала страна –да будем еще неустанней! –их мерная, гулкая песня слышна,и видно их крыльев блистанье.Товарищ, прислушайся, встань, улыбнисьи с вызовом миру поведай:«За город сражаемся мы не одни –и это уже победа.Спасибо. Спасибо, родная страна,за помощь любовью и силой.Спасибо за письма, за крылья для нас,за варежки тоже спасибо.Спасибо тебе за тревогу твою –она нам дороже награды.О ней не забудут в осаде, в боюзащитники Ленинграда.Мы знаем – нам горькие выпали дни,грозят небывалые беды.Но Родина с нами, и мы не одни,и нашею будет победа».4 октября 1941

Баллада о младшем брате

Его ввели в германский штаб,и офицер кричал:«Где старший брат? Твой старший брат?Ты знаешь – отвечай!»А он любил ловить щеглят,свистать и петь любил,и знал, что пленники молчат, –так брат его учил.Сгорел дотла родимый дом,в лесах с отрядом брат.«Живи, – сказал, – а мы придем,мы всё вернем назад.Живи, щегленок, не скучай,пробьет победный срок…По этой тропочке таскайс картошкой котелок».В свинцовых пальцах палачабезжалостны ножи.Его терзают и кричат:«Где старший брат? Скажи!»Молчать – нет сил. Но говорить –нельзя… И что сказать?И гнев бессмертный озарилмальчишечьи глаза.«Да, я скажу, где старший брат.Он тут, и там, и здесь.Везде, где вас, врагов, громят,мой старший брат – везде.Да, у него огромный рост,рука его сильна.Он достает рукой до звезди до морского дна.Он водит в небе самолет,на крыльях – по звезде,из корабельных пушек бьети вражий танк гранатой рвет…Мой брат везде, везде.Его глаза горят во мглевсевидящим огнем.Когда идет он по земле,земля дрожит кругом.Мой старший брат меня любил.Он всё возьмет назад…»…И штык фашист в него вонзил.И умер младший брат.И старший брат о том узнал.О, горя тишина!..«Прощай, щегленок, – он сказал, –ты постоял за нас!»Но стисни зубы, брат Андрей,молчи, как он молчал.И вражьей крови не жалей,огня и стали не жалей –отмщенье палачам!За брата младшего в упоррази врага сейчас,за младших братьев и сестер,не выдававших нас!Между 3 и 15 октября 1941

«К сердцу Родины руку тянет…»

16 октября 1941 года. Враг рвется к Москве. «Линия обороны Москвы проходит через сердце каждого ленинградца», – говорили в Ленинграде.

К сердцу Родины руку тянеттрижды проклятый миром враг.На огромнейшем поле браникровь отметила каждый шаг.О, любовь моя, жизнь и радость,дорогая моя земля!Из отрезанного Ленинградавижу свет твоего Кремля.Пятикрылые вижу звезды,точно стали еще алей.Сквозь дремучий, кровавый воздухвижу Ленинский Мавзолей.И зарю над стеною старой,и зубцы ее, как мечи.И нетленный прах коммунаровснова в сердце мое стучит.Наше прошлое, наше дерзанье,всё, что свято нам навсегда, –на разгром и на поруганьемы не смеем врагу отдать.Если это придется взять им,опозорить свистом плетей,пусть ложится на нас проклятьенаших внуков и их детей!Даже клятвы сегодня мало.Мы во всем земле поклялись.Время смертных боев настало –будь неистов. Будь молчалив.Всем, что есть у тебя живого,чем страшна и прекрасна жизнь –кровью, пламенем, сталью,словом, –задержи врага. Задержи!16 октября 1941

Стихи о вооруженном народе

…Ночь, триумфальной арки колоннада,и у костра – красногвардейский взвод…Сегодня на защиту Петроградавооруженный выступил народ.У каждого чуть видимого зданья,на перекрестках встали, по мостам,и невских звезд осеннее сиянье,холодное, струится по штыкам.О, гневные полночные дозоры,негромкий окрик:«Кто на фронт идет?»А фронт за пустырем, за тем забором…И отвечают: «Мы идем, народ».Путиловцы, наборщики, студентысражаются у Пулковских высот,не зная, что свершаются легенды,когда вооружается народ.И штык разит, зазубренный и ржавый,и мечет смерть калека-пулемет.Все в действии. На бой святой и правыйвооруженный выступил народ.Так были смяты юнкера Краснова,Юденич был отброшен и разбит.И годы шли. Но враг заклятый сноваорденоносцу городу грозит.Вот он ползет в коричневой рубахе,в безжизненном мерцании ночей.Он тащит плети, виселицы, плахи,ведет тюремщиков и палачей…Нет, врешь, не выйдет!Врешь, еще завоешь.И не сегодня-завтра час придет –ты сам узнаешь, что это такое,когда вооружается народ.Уже в руках нагрелися приклады,уже штыки устремлены вперед.Железом пахнут ночи Ленинграда,когда вооружается народ.И страшного оружия немалоу ленинградских граждан про запас.Да не иссякнут недра Арсенала,открытые и щедрые – для нас.И мужество сердцам да не изменит,скорбь о погибших да не замолчит.В своей крови, в своей предсмертной пеневы сами захлебнетесь, палачи.Вас втопчет в землю вставшая громада,раздавит, растерзает, разотрет.На грозную защиту Ленинградавооруженный выступил народ.Октябрь 1941

«И под огнем на черной шаткой крыше…»

И под огнем на черной шаткой крышеты крикнул мне,не отводя лица:«А если кто-нибудь из нас…Ты слышишь?Другой трагедию досмотрит до конца».Мы слишком рано вышли –в первом акте,но помнил ты, что оставлял.И я не выйду до конца спектакля –его актер, и зритель, и судья.Но, господи, дай раньше умереть,чем мне сказать:«Не стоило смотреть».Октябрь (?) 1941

«И мы справляли, как могли…»

И мы справляли, как могли,великий день…И, как дерзанье,в бомбоубежищах прошлиторжественные заседанья.Сюда, под землю, принеслимы наши гордые знамена.А бомбы с грохотом рвались,и с пением мешались стоны…Мы под землею пронеслизнамена наши, песни, силу…Мы праздновали, как могли,великий день для всей России…Да, зубы сжав и брови сдвинув,не отведя от смерти глаз,мы отмечали грозный часдвадцать четвертой годовщины.И вот сейчас, когда в огнях,в живых огнях трепещет Невский,мне не забыть об этих днях,подобных мужественной песне.6 ноября 1941, 1945

«Покуда небо сумрачное меркнет…»

Покуда небо сумрачное меркнет,мой дальний друг, прислушайся, поверь.Клянусь тебе, клянусь, что мы бессмертны,мы, смертью попирающие смерть.Мы защищаем город наш любимый,все испытанья поровну деля.Клянусь тебе, что мы неистребимы,за нами – наша русская земля.Она могучая, она у нас большая.Припомни-ка простор ее сплошной.Клянусь тебе, мы подвиг совершаемво имя всей земли своей родной.Мы, ленинградцы, ныне держим знамя,мы – Родины передовой отряд.Весь шар земной сейчас следит за нами,пароль и отзыв мира: «Ленинград».Клянусь тебе, у нас не будет трусов.Мы закричим бегущему вослед:«Ты предал нас фашистам. Ты не русский».И не оставим труса на земле.Клянусь тебе, мы страшно будем биться,клянусь тебе – мы скоро победим,и даже смерть отступит, устрашитсяи рухнет наземь остовом своим.Осень 1941

Гвардейцы

Сорок пятой гвардейской посвящаю

Никто из них не помышлял о славе.О ней ли думать в страшный час, когдародную землю топчет и кровавитпроклятая германская орда?Они дрались – и не могли иначе.Они забыли жалость, боль и страх.Что значит боль, когда ребенок плачет,когда молчит под пыткою сестра.Что значит страх, когда с клеймом, с цепямикрадется к женщинам и детям враг,чтобы сослать – пожизненно – рабами…Они забыли, что такое страх.Республиканцы, граждане, солдатыкрасногвардейской выправки былой,их каждый бой кровавой был расплатойза боль и кровь земли своей родной.И, чуя в них свою и мощь, и силу,ту, что врага испепелит дотла,отчизна их сама вознаградилаи гвардией своею назвала.О гвардия, твоими именамиона гордится в горестные дни,особое тебе вручает знамя:борись под ним, лелей его, храни.О гвардия, где каждый ныне рыцарь,настанет день – и, радуясь, народпростые их, обветренные лицана бронзовых медалях отольет.Не нам искать и добиваться славы.Единственная слава – жизнь твоя.Твое, страна, незыблемое праводарить бессмертье верным сыновьям.1941

«О, если бы дожить…»

О, если бы дожить –дожить с тобоюдо самого последнего отбоя.Как долго будет петь тогда рожокв прозрачной и печальной тишине.Живые лягут на землю ничком,уткнув лицо в кровавые ладони,а всех убитых на спину положат,чтобы они смотрели прямо в небои видели – там нету ничего,и больше самолетов не боялись.Кому дадут сыграть отбой последний,ребенку? Матери?Седому старику?Кому ж доверятвозвестить о мире,кому не стыдно будетвзять рожок?Глухонемой,незрячий пастушок –ему, наверное, дадут рожок.1941

Старая гвардия

В дни, когда на фронт пошли полки,чтоб воздать злодеям полной мерой, –на завод вернулись старики,персональные пенсионеры.Их вернулось двадцать, как один,к агрегатам старого завода,все – в суровой красоте седин,верная рабочая порода.Кавалеры многих орденов,выправку хранящие поныне,бившие сегодняшних враговв восемнадцатом на Украине.«Разве, – говорят они, – сейчасможем отдыхать мы без заботы?В этот славный и опасный часруки наши требуют работы.У тисков, вагранок и станков,там, где только это будет нужно, –мы заменим воинов-сынов,мы дадим сынам своим оружье».И на приумолкшие станки,не забытые за дни разлуки,тихо положили старикимудрые и любящие руки.И запели светлые резцы,мастеров узнав прикосновенье…Было утро. Шли на фронт бойцы,чтоб принять и выиграть сраженье.1941

Разговор с соседкой

5 декабря 1941 года. Идет четвертый месяц блокады. До пятого декабря воздушные тревоги длились по десять-двенадцать часов. Ленинградцы получали от 125 до 250 граммов хлеба.

Дарья Власьевна, соседка по квартире,сядем, побеседуем вдвоем.Знаешь, будем говорить о мире,о желанном мире, о своем.Вот мы прожили почти полгода,полтораста суток длится бой.Тяжелы страдания народа –наши, Дарья Власьевна, с тобой.О, ночное воющее небо,дрожь земли, обвал невдалеке,бедный ленинградский ломтик хлеба –он почти не весит на руке…Для того чтоб жить в кольце блокады,ежедневно смертный слышать свист –сколько силы нам, соседка, надо,сколько ненависти и любви…Столько, что минутами в смятеньеты сама себя не узнаешь:«Вынесу ли? Хватит ли терпенья?»Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь.Дарья Власьевна, еще немного,день придет – над нашей головойпролетит последняя тревогаи последний прозвучит отбой.И какой далекой, давней-давнейнам с тобой покажется войнав миг, когда толкнем рукою ставни,сдернем шторы черные с окна.Пусть жилище светится и дышит,полнится покоем и весной…Плачьте тише, смейтесь тише, тише,будем наслаждаться тишиной.Будем свежий хлеб ломать руками,темно-золотистый и ржаной.Медленными, крупными глоткамибудем пить румяное вино.А тебе – да ведь тебе ж поставятпамятник на площади большой.Нержавеющей, бессмертной стальюоблик твой запечатлят простой.Вот такой же: исхудавшей, смелой,в наскоро повязанном платке,вот такой, когда под артобстреломты идешь с кошелкою в руке.Дарья Власьевна, твоею силойбудет вся земля обновлена.Этой силе имя есть – Россия.Стой же и мужайся, как она!5 декабря 1941

Армия

Мне скажут – Армия…Я вспомню день – зимой,январский день сорок второго года.Моя подруга шла с детьми домой –они несли с реки в бутылках воду.Их путь был страшен,хоть и недалек.И подошел к ним человек в шинели,взглянул –и вынул хлебный свой паек,трехсотграммовый, весь обледенелый.И разломил, и детям дал чужим,и постоял, пока они поели.И мать рукою серою, как дым,дотронулась до рукава шинели.Дотронулась, не посветлев в лице…Не ведал мир движенья благодарней!Мы знали всё о жизни наших армий,стоявших с нами в городе, в кольце.…Они расстались. Мать пошла направо,боец вперед – по снегу и по льду.Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,от голода качаясь на ходу.Он шел на фронт, мучительно палимстыдом отца, мужчины и солдата:огромный город умирал за нимв седых лучах январского заката.Он шел на фронт, одолевая бред,всё время помня – нет, не помня – зная,что женщина глядит ему вослед,благодаря его, не укоряя.Он снег глотал, он чувствовал с досадой,что слишком тяжелеет автомат,добрел до фронта и пополз в засадуна истребленье вражеских солдат……Теперь ты понимаешь – почемунет армии на всей земле любимей,нет преданней ее народу своему,великодушней и непобедимей!Январь 1942

29 января 1942 года

Памяти друга и мужа Николая Степановича Молчанова

Отчаяния мало. Скорби мало.О, поскорей отбыть проклятый срок!А ты своей любовью небывалойменя на жизнь и мужество обрек.Зачем, зачем?Мне даже не баюкать,не пеленать ребенка твоего.Мне на земле всего желанней мукаи немота понятнее всего.Ничьих забот, ничьей любви не надо.Теперь одно всего нужнее мне:над братскою могилой Ленинградав молчании стоять, оцепенев.И разве для меня победы будут?В чем утешение себе найду?!Пускай меня оставят и забудут.Я буду жить одна – везде и всюдув твоем последнем пасмурном бреду…Но ты хотел, чтоб я живых любила.Но ты хотел, чтоб я жила. Жилавсей человеческой и женской силой.Чтоб всю ее истратила дотла.На песни. На пустячные желанья.На страсть и ревность – пусть придетдругой.На радость. На тягчайшие страданьяс единственною русскою землей.Ну что ж, пусть будет так…Конец января 1942