Ленинградский дневник (сборник)

Надежда

Я все еще верю, что к жизни вернусь, –однажды на раннем рассвете проснусь.На раннем, на легком, в прозрачной росе,где каплями ветки унизаны все,и в чаше росянки стоит озерко,и в нем отражается бег облаков,и я, наклоняясь лицом молодым,смотрю как на чудо на каплю воды,и слезы восторга бегут, и легко,и виден весь мир далеко-далеко…Я все еще верю, что раннее утро,знобя и сверкая, вернется опятько мне – обнищавшей,безрадостно-мудрой,не смеющей радоваться и рыдать…1949

«Ничто не вернется…»

Ничто не вернется.Всему предназначены сроки.Потянутся дни,в темноту и тоску обрываясь,как тянутся эти угрюмые, тяжкие строки,которые я от тебя почему-то скрываю.Но ты не пугайся. Я договор наш не нарушу.Не будет ни слез, ни вопросов,ни даже упрека.Я только покрепче замкнуопустевшую душу,получше пойму, что теперьнавсегда одинока.Она беспощадней всего,недоверья отрава.Но ты не пугайся,ведь ты же спокоен и честен?Узнаешь печали и радости собственной славы,совсем не похожей на славу отверженных песен.Я даже не будуиз дому теперь отлучаться,шататься по городув поисках света людского.Я всё потеряла –к чему же за малость цепляться.Мне не во что верить,а веры – не выдумать снова.Мы дачу наймем и украсимкак следует дачу –плетеною мебелью,легкой узорчатой тканью.О нет, ты не бойся.Я так, как тогда, не заплачу.Уже невозможно – уже совершилось прощанье…Всё будет прекрасно,поверь мне, всё будет прекрасно,на радость друзьям и на завистьсемействам соседним.И ты никогда не узнаешь,что это – мертво и напрасно…Таков мой подарок тебе – за измену –последний!1949

«Сегодня вновь растрачено души…»

Сегодня вновь растрачено душина сотни лет,на тьмы и тьмы ничтожеств…Хотя бы часть ее в ночной тиши,как пепел в горсть, собрать в стихи…И что же?Уже не вспомнить и не повторитьвысоких дум, стремительных и чистых,которыми посмела одаритьлжецов неверующих и речистых.И щедрой доброте не просиять,не озарить души потайным светом;я умудрилась всю ее отдатьжестоким, не нуждающимся в этом.Всё роздано: влачащимся – полет,трусливым и безгласным – дерзновенье,и тем, кто всех глумливей осмеет, –глубинный жемчуг сердца – умиленье.Как нищенка, перед столом стою.Как мать, дитя родившая до срока.А завтра вновь иду и отдаювсё, что осталось, не приняв урока.А может быть – мечты заветней нет, –вдруг чье-то сердце просто и открытотакую искру высечет в ответ,что будут все утраты позабыты?1949

<Триптих 1949 года>

1

Я не люблю за мной идущих следомпо площадями улицам.Мой путь –мне кажется тогда –стремится к бедам:Скорей дойти до домакак-нибудь.Они в затылок дышат горячо…Сейчас положат рукуна плечо!Я оглянусь: чужимипритворятся,прохожими…Но нас не обмануть: к беде –к БЕДЕ –стремглавидет мой путь.О, только бы: скорей. Домой.УкрытьсяДойти и заперетьсяи вернуться.Во что угодно сразупогрузиться:в вино!в заботы!в бесполезный труд…Но вот уж много дней,как даже домаменя не покидает страхзнакомый,что по СледамИдущие –придут.

2

Не будет домаили будет доми легче будетиль еще печальней –об этом годе расскажу потом,о том, как сталоничего не жаль мне.Не жаль стареть.Не жаль тебя терять.Зачем мне красота, любовьи дом уютный, –затем, чтобы молчать?Не-ет, не молчать, а лгать.Лгать и дрожать ежеминутно.Лгать и дрожать:а вдруг – не так солгу?И сразу – унизительная кара.Нет. Больше не хочу и не могу.Сама погибну.Подло – ждать удара!Не женское занятье: пить вино,по кабакам шататься в одиночку…Но я – пила.Мне стало все равно:продлится ли позорная отсрочка.Мне только слез твоихпоследних жаль,в то воскресенье,в темный день погони,когда разлуки каторжная дальоткрылась мне –ясней, чем на ладони…Как плакал ты!Последний в мире светмне хлынул в душу –слез твоих сиянье!Молитвы нет такойи песни нет,чтобы воспеть во мнетвое рыданье.Но… Даже их мне не дают воспеть…В проклятой немоте изнемогаю…И странно знать,что вот придет другая,чтобы тебе с лица их утереть…Живу – тишком.Живу – едва дыша.Припоминая, вижу – повсеместноследы свои оставила душа:то болью, то доверием, то песней…Их время и сомненье не сотрет,не облегчить их никаким побегом,их тут же обнаружити придети уведет меня –Идущий Следом…Осень 1949

3

Я не люблю звонков по телефону,когда за ними разговора нет.«Кто говорит? Я слушаю!»В ответмолчание и гул, подобный стону.Кто позвонил и испугался вдруг,кто замолчал за комнатной стеною?«Далекий мой,желанный,верный друг,не ты ли смолк? Нет, говори со мною!Одною скорбью мы разлучены,одной безмолвной скованы печалью,и все-таки средь этой тишиныпоговорим… Нельзя, чтоб мы молчали!»А может быть, звонил мой давний враг?Хотел узнать, я дома иль не дома?И вот, услышав голос мой знакомый,спокоен стал и отошел на шаг.Нет, я скрываться не хочу, не тщусь.Я всем открыта, точно домочадцам…Но так привыкла с домом я прощаться,что, уходя, забуду – не прощусь.Разлука никакая не страшна:я знаю – я со всеми, не одна…Но, господи, как одиноко вдруг,когда такой настигнут тишиною…Кто б ни был ты,мой враг или мой друг, –я слушаю! Заговори со мною!1949

Пять обращений к трагедии

1

От сердца к сердцу.Только этот путья выбрала тебе. Он прям и страшен.Стремителен. С него не повернуть.Он виден всем и славой не украшен.…………………………………………………..Я говорю за всех, кто здесь погиб.В моих стихах глухие их шаги,их вечное и жаркое дыханье.Я говорю за всех, кто здесь живет,кто проходил огонь, и смерть, и лед,я говорю, как плоть твоя, народ,по праву разделенного страданья…И вот я становлюся многоликой,и многодушной, и многоязыкой.Но мне же суждено самой собойостаться в разных обликах и душах,и в чьем-то горе, в радости чужойсвой тайный стон и тайный шепот слушатьи знать, что ничего не утаишь…Все слышат всё, до скрытого рыданья…И друг придет с ненужным состраданьем,и посмеются недруги мои.Пусть будет так. Я не могу иначе.Не ты ли учишь, Родина, опять:не брать, не ждать и не просить подачекза счастие творить и отдавать.…И вновь я вижу все твои приметы,бессмертный твой, кровавый, горький зной,сорок второй, неистовое летои все живое, вставшее стенойна бой со смертью…Август 1946

2

Прошло полгода молчаньяс тех пор, как стали клубитьсяв жажде преображенья,в горячей творящей мглетвоих развалин оскалы,твоих защитников лица,легенды твои, которымподобных нет на земле.Прошло полгода молчаньяс тех пор, как мне стала снитьсятвоя свирепая круча –не отвести лица!Как трудно к тебе прорваться,как трудно к тебе пробиться,к тебе, которой вручилавсю жизнь свою – до конца.Но, как сквозь терний колючий,сквозь ложь, клевету, обиды,к тебе – по любой дороге,везде – у чужих и в дому,в вагоне, где о тебе женавзрыд поют инвалиды,в труде, в обычной заботек сиянию твоему.И только с чистейшим сердцем,и только склонив коленотебе присягаю, как знамени,целуя его края, –Трагедия всех трагедий –душа моего поколенья,единственная,прекрасная,большая душа моя.Весна 19 47

3

Друзья твердят: «Все средства хороши,чтобы спасти от злобы и напастихоть часть Трагедии,хоть часть души…»А кто сказал, что я делюсь на части?И как мне скрыть – наполовину – страсть,чтоб страстью быть она не перестала?Как мне отдать на зов народа часть,когда и жизни слишком мало?Нет, если боль, то вся душа болит,а радость – вся пред всеми пламенеет.И ей не страх открытой быть велит –ее свобода,та, что всех сильнее.Я так хочу, так верю, так люблю.Не смейте проявлять ко мне участья.Я даже гибели своей не уступлюза ваше принудительное счастье…1949

4

Когда ж ты запоешь, когдаоткроешь крылья перед всеми?О, возмести хоть миг трудав глухонемое наше время!Я так молю – спеша, скорбя,молю невнятно, немо, глухо…Я так боюсь забыть тебяпод непрерывной пыткой духа.Чем хочешь отомсти: тюрьмой,безмолвием, подобным казни,но дай хоть раз тебя – самой,одной –прослушать без боязни.……………………………………………….1951

5

О, где ты запела,откуда взманила,откуда к жизни зовешь меня…Склоняюсь перед твоею силой,Трагедия, матерь живого огня.Огонь, и воду, и медные трубы(о, медные трубы – прежде всего!)я прохожу,не сжимая губы,страшное славя твое торжество.Не ты ли самапоследние годыпо новым кругам вела и вела,горчайшие в миреволго-донские водыиз пригоршни полной испить дала…О, не твои ли трубы рыдаличетыре ночи, четыре дняс пятого марта в Колонном заленад прахом, при жизникромсавшим меня…Не ты ль –чтоб твоим защитникам в лицая вновь заглянула –меня загналав психиатрическую больницу,и здесь, где горю ночами не спится,встала в рост,и вновь позвалана новый круг,и опять за собой,за нашейсовместнойнародной судьбой.Веди ж, я знаю – тебе подвластновсе существующее во мне.Я знаю паденья, позор напрасный,я слабой бывала, постыдной, ужасной –я никогда не бывала несчастнойв твоем сокрушающем ложь огне.Веди ж, открывай, и рубцуй, и радуй!Прямо в глаза взглянии скажи:«Ты погибала взаправду – как надо.Так подобало. Да будет жизнь!»31 января 1954

«Какая темная зима…»

Какая темная зима,какие долгие метели!Проглянет солнце еле-еле –и снова ночь, и снова тьма…Какая в сердце немота,ни звука в нем, ни стона даже…Услышит смерть – и то не скажет.И кто б ответил? Пустота…О нет, не та зима, не та…И даже нежности твоейвозврат нежданный и летучий,зачем он мне? Как эти тучи:под ними жизнь еще темней,а мне уже не стать певучей.Но разве же не я самасебе предсказывала это,что вот придет совсем без света,совсем без радости зима?..1949

Вступление в поэму

Дума

1

Меня никто не встретит здесь. Однабреду по этой улице. Со мноюлишь ранняя, знобящая веснада чей-то шепот сразу за спиною –наверно, время или тишина…Нет, знаю, знаю – это вновь она,струна в тумане, полная весною,старинная заставская струна.Меня никто не знает здесь. А яздесь родилась. Здесь молодость мояоперилась. Здесь первый дом и школа,и первая ячейка комсомола,и первая влюбленность и семья,бессонницы студенческих ночей,и в клубах на торжественных собраньяхрассказы старых палевских ткачей –бессмертные бунтарские преданья.Здесь первый твой неукротимый зов –отчизна, революция, любовь –и первый смутный жгучий призрак славы…Истоки жизни – Невская застава.Здесь полдень был…Да, был такой один,наполненный сиянием безмерным,его я называю днем вершин,а было это летом в сорок первом.И было это вновь за Невской, тут –в отцовском старом доме…Тут, где нынетропинки вместо улицы бегути горько пахнет зоною пустыни…Так где ж мои свидетели, о, где?Кто подтвердит над пеплом стольких бедствий,что вправду были молодость и детство,и день вершин – мой первый зрелый день?Кто подтвердит?И, ревность не тая, –струна в тумане отвечает:«Я!»

2

Как в полдень тот клубились облака,стеной с земли вздымались величавой,и к ним, в их дебри,шли и шли войскана ближний подступ, Невскою заставой.Как трясся дом! Уже недалеко,в тех облаках, урча, клубились взрывы,а в комнате,среди седых икон,спокойно, истово, неторопливокончалась бабка наша, мать отца.Чуть видный в солнце, алый луч лампадымерцал на сухоньких чертах лицаи на руках, уложенных как надо.Вдова обуховского пушкаря(девятого расстрелян января),мать металлистов невских, богомолка,свекровь ткачих и крестная солдат,прабабка некрещеных октябряти бабка многих первых комсомолок, –в свой смертный час,в последний свойземной, –она, как мы, жила одним: войной.Не трубам дряхлых ангелов своихона внимала обостренным слухом,но взрывам бомб,в окошки бившим глухоиз облаков, где пенились бои…А что она могла?Сражались внуки,шли в ополченье старики, сыны……И вдруг для гроба сложенные рукиона разжала, властию полны.«А где Москва?» – она меня спросила.Я указала вдаль, в окно…Тогдатрикрат она Москву благословилаогромною рукою в темных жилах,и в ней – почти столетием труда.«А море где?»Я указала вправо,и сторону, где Финский был залив,она благословила величаво,а там уже пылали корабли,а где-то в этот миг или позднее –ведь времени не стало в эти дни –уже Гастелло падал, пламенея,на стан врагов…И дрогнули они.Она благословила юг и север,всё, что могла, старуха, мать отцов,и лишь тогда, светлея перед всеми,окостенело намертво лицо.

3

Я в город шла пешком, была тревога.Я долго через всю заставу шла.С младенчества знакомая дорогасейчас неузнаваемой была.Росли, вздымаясь бурно, баррикады,и окна сузились до амбразур,и был жесток монгольский их прищур,а мимо шли рабочие отряды,шли прямо в бой и прямо под огнем,шли с песнею, по-новому пропетой, –«И как один умремза власть Советов…»И диабаз гремел под их ногами,и кто-то нес на новеньком древкестаринное завкомовское знамя,хранившееся в красном уголке.И оттого, что отблеск исступленьялежал на всеми смертью путь грозил, –пронзил меня озноб ожесточенья,восторг единоборства охватил.И вдруг всей жизнью – всею, а не частьюсегодняшней –я стала жить, спеша,и только полднем, только чистым счастьем,ликуя, переполнилась душа.Как будто б шла я по одним вершинам,как будто б вечным праздником былався жизнь моя, не зная ни единойпечали,горести,сомнений, зла.Всё, что дарил мне труд, любовь, искусство,как в мощный луч, стремительно слилосьв одно всепоглощающее чувствои именем Отчизны назвалось.…И вновь я пионеркою стоялапод знаменем, чтоб обещанье дать.Значок костра на галстуке на алом,и онемевших пальцев не разнять.«Даю торжественное обещанье,что буду делу партии верна…О, только бы скорей на испытанье –на страшное – отправила страна!Отправь на баррикады – так, как в песне, –на баррикады, в ураган огня,как в дни Коммуны – нет, на Красной Пресне,нет, как в Семнадцатом, – отправь меня!»И наступает юность. И проходитвся в жажде подвига,в работе неустанной –в порту, на новостройках, на заводе,в пустынях и колхозах Казахстана.Я вспомнила – вернее, я вдохнуластепной, полынный, суховатый воздух,и узкий полумесяц над аулом,и на рассвете розовые звезды.Она со мною, молодость, со мной,она, как детство, призвана войной,она была бродячей, беспокойной,но за горенье сердца,за трудыпризнала партия – она достойнавойти в ее суровые ряды.И точно вновь в тот день я получалапред совестью партийный свой билет,и он, как знамя маленькое, – алый,костер на сердце, животворный свет.О наши справедливые знамена,костры, неугасимые вовек!Как много лет, светло и непреклонно,несет вас в мир советский человек.

4

О, как звенит заставская струна –старинная любимица гитара!Пятидесятый год, весна, весна,а сорок первый вспомнился недаром.Затем, что миром дышит этот вечер,как и везде, по всей родной земле,что легкий пух садится мне на плечи,нежнейший пух цветущих тополей,что радостно его прикосновенье,что пахнет влагой, листьями – весной,что ожиданье счастья, нетерпенье,как в юности, овладевает мной.Ты рядом, счастье, ты – за той калиткой,за этим поворотом, за углом,вот здесь, под этой старой мудрой липой,где был когда-то милый отчий дом,где прародительница всей семьив свой смертный час, смятенья не изведав,четыре стороны родной землиблагословила, завещав победу.И кто сказал неправду, будто б тутменя никто не встретит и не знает?Все любят, помнят, верят, узнают,всё новизной безмерною встречает.Мой дом разрушен восемь лет назад –а ныне здесь глубоко взрыта почва:здесь будет сад,дремучий новый сад,он вырастет стремглав однажды ночью.Так научились мы сажать садыи создавать подоблачные зданья…Что не под силу было молодым –доступно возмужалому дерзанью.Прекрасна юность. Радостней всегоее полет, еще не позабытый…Но нету горделивей ничего,чем ощущенье своего зенита.Как много сил, а всё еще вначале!Всё выстрадано, взято навсегда,всё – правда, жизнь!Богатство за плечами –пути войны, и мира, и труда.И пусть рубцы…Когда боялась ран я?За счастие служить своей странея всё приму, любое испытанье,как знак ее доверия ко мне.И славою считаться мы не будем!Мы просто отдадим, не пожалев,всё, что еще понадобится людям,чтоб коммунизмпостроитьна земле.1950

К песне

Очнись, как хочешь, но очнись во мне –в холодной, онемевшей глубине.Я не мечтаю – вымолить слова.Но дай мне знак, что ты еще жива.Я не прошу надолго – хоть на миг.Хотя б не стих, а только вздох и крик.Хотя бы шепот только или стон.Хотя б цепей твоих негромкий звон.1951

Отрывок

Достигшей немого отчаянья,давно не молящейся богу,иконку «Благое Молчание»мне мать подарила в дорогу.И ангел Благого Молчанияревниво меня охранял.Он дважды меня не нечаяннос пути повернул. Он знал…Он знал, никакими созвучьямиувиденного не передать.Молчание душу измучит мне,и лжи заржавеет печать…1952

Обещание

…Я недругов смертью своей не утешу,чтоб в лживых слезах захлебнуться могли.Не вбит еще крюк, на котором повешусь.Не скован. Не вырыт рудой из земли.Я встану над жизнью бездонной своею,над страхом ее, над железной тоскою…Я знаю о многом. Я помню. Я смею.Я тоже чего-нибудь страшного стою…1952

Ответ

А я вам говорю, что нетнапрасно прожитых мной лет,ненужно пройденных путей,впустую слышанных вестей.Нет невоспринятых миров,нет мнимо розданных даров,любви напрасной тоже нет,любви обманутой, больной, –ее нетленно-чистый светвсегда во мне,всегда со мной.И никогда не поздно снованачать всю жизнь,начать весь путь,и так, чтоб в прошлом бы – ни слова,ни стона бы не зачеркнуть.1952, 1960

Из «Писем с дороги»

1

Темный вечер легчайшей метелью увит,волго-донская степь беспощадно бела…Вот когда я хочу говорить о любви,о бесстрашной, сжигающей душу дотла.Я ее, как сейчас, никогда не звала.Отыщи меня в этой февральской степи,в дебрях взрытой земли, между свай эстакады.Если трудно со мной – ничего, потерпи.Я сама-то себе временами не рада.Что мне делать, скажи, если сердце моеобвивает, глубоко впиваясь, колючка,и дозорная вышка над нею встает,и о штык часового терзаются низкие тучи?Так упрямо смотрю я в заветную даль,так хочу разглядеть я далекое, милоесолнце…Кровь и соль на глазах!Я смотрю на него сквозь большую печаль,сквозь колючую мглу,сквозь судьбу волгодонца…Я хочу, чтоб хоть миг постоял ты со мнойу ночного костра – он огромный,трескучий и жаркий,где строители греются тесной гурьбойи в огонь неподвижные смотрят овчарки.Нет, не дома, не возле ручного огня,только здесь я хочу говорить о любви.Если помнишь меня, если понял меня,если любишь меня – позови, позови!Ожидаю тебя так, как моря в степиждет ему воздвигающий берегав ночь, когда окаянная вьюга свистит,и смерзаются губы, и душат снега;в ночь, когда костенеет от стужи земля, –ни костры, ни железо ее не берут.Ненавидя ее, ни о чем не моля,как любовь, беспощадным становится труд.Здесь пройдет, озаряя пустыню, волна.Это всё про любовь. Это только она.1952

2

О, как я от сердца тебя отрывала!Любовь свою – не было чище и лучше –сперва волго-донским степям отдавала…Клочок за клочком повисал на колючках.Полынью, полынью горчайшею веетнад шлюзами, над раскаленной землею…Нет запаха бедственнее и древнее,и только любовь, как конвойный, со мною.Нас жизнь разводила по разным дорогам.Ты умный, ты добрый, я верю доныне.Но ты этой жесткой земли не потрогал,и ты не вдыхал этот запах полыни.А я неустанно вбирала дыханьемтот запах полынный, то горе людское,и стало оно, безысходно простое,глубинным и горьким моим достояньем.…Полынью, полынью бессмертною веетот шлюзов бетонных до нашего дома…Ну как же могу я, ну как же я смею,вернувшись, «люблю» не сказать по-другому!1952, 1960

Из цикла «Волго-Дон»

1

Я сердце свое никогда не щадила:ни в песне, ни в горе, ни в дружбе,ни в страсти…Прости меня, милый. Что было – то было.Мне горько.И все-таки всё это – счастье.И то, что я страстно, горюче тоскую,и то, что, страшась неизбежной напасти,на призрак, на малую тень негодую.Мне страшно…И все-таки всё это – счастье.О, пусть эти слезы и это удушье,пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье.Страшней – всепрощенье. Страшней –равнодушье.Любовь не прощает. И всё это – счастье.Я знаю теперь, что она убивает,не ждет состраданья, не делится властью.Покуда прекрасна, покуда живая.Покуда она не утеха, а – счастье.1952

2

…И вновь одна, совсем одна – в дорогу.Желанный путь неведом и далек,и сердце жжет свобода и тревога,а в тамбуре – свистящий холодок.Как будто еду юности навстречу…Где встретимся? Узна́ю ли? Когда?Таким ли синим будет этот вечер?Такой ли нежной первая звезда?Она тогда была такой. Несмело,тихонько зажигалась в вышине,и разгоралась, и потом летелавсе время рядом с поездом – в окне.А полустанок, где всегда хотелосьвдруг соскочитьи по крутой дорожкеуйти в лесок, сквозной, зелено-белый,и жить вон в той бревенчатой сторожке?А пристань незнакомая, ночная,огни в воде, огни на берегу…Там кто-то ждет, и я его не знаю,но даже издали узнать смогу.Еще минута – подойдет и скажет:«Ну, наконец ты здесь! А я – к тебе».И я сначала не отвечу даже,я только руки протяну судьбе.Пусть этого не будет, пусть,но может,ведь может быть?!И, сердце веселя,все обещает счастье, все тревожитв пути к труду, большому, как Земля.Мне встретится ль такой же полустанок,такая ж пристань, с той же ворожбой,мне, знающей давно, что не расстанусьни с городом, ни с домом, ни с тобой?..…И все-таки я юность повстречала –мою, прекрасную, но ставшую иной:мы встретились у черных свай причала,в донской степи, завьюженной, ночной;там, где до звезд белы снега лежали,там, где рыдал бубенчик-чародей,где ямщики под песню замерзали,под ту, что нет печальней и светлей.Не в той юнгштурмовке темно-зеленой,в другой одежде, с поступью иной, –как рядовой строитель Волго-Дона,так повстречалась молодость со мной.…………………………………………………….И долго буду жить я этой встречей,суровой встречей, гордой и простой.Нет, был не ласков тот февральский вечер –он был железным трепетом отмечени высшей – трагедийной – красотой.Нас было трое около причала,друг друга мы не знали до сих пор.Мы молча грелись у костра сначала,не сразу завязался разговор.Но были мы ровесники – все трое,всю жизнь свою мечтали об одном.Один, в тридцатом Тракторный построив,оборонял его в сорок втором.Другой, надвинув шапку на седины,сказал, что ровно десять лет назадв такие ж вьюги он водил машиныпо Ладоге в голодный Ленинград.Мы даже детство вспомнили – все трое:гражданскую, воззвания Помго́лаи первый свет – он хлынул с Волховстрояи прямо в юность,прямо в зданье школы!Потом, оставив младшим братьям парты,мы вышли в жизнь, к труду,и перед намиродной земли распахнутая картасверкнула разноцветными огнями.Потом страна, от взрослых до ребенка,с волнением следила за рожденьембетонной днепрогэсовской гребенки…Она была эмблемой поколенья!Потом пылал Мадрид.К нему на помощь в буришел караван советский напролом,и голосом Долорес ИбарруриИспания твердила: «Мы пройдем!»…За нами были войны, труд, утраты,судьбы неоднократный перелом;мы знали День Победы в сорок пятоми ждали моря в пятьдесят втором.Причал простерся над земною сушей,под ним мела поземка злей и злей,но, как живой – как мы, –он чуял душуиздалека идущих кораблей.Они придут – мы знали срок прихода.Их высоко над миром вознесут,поднимут на себе донские водыи волжскому простору отдадут.И мы глаза невольно поднималис земли, со дна, где снег летел, пыля,как будто б днище и огни видалиидущего над нами корабля…Вот он проходит над судьбою нашей…Рожденный нами!Доброго пути!Тебе к Москве,из водной чаши в чашу,сквозь арки триумфальные идти.Держи спокойно небывалый путь!На каждом шлюзе, у любых причаловбудь горд и светел, но не позабудьо рядовых строителях канала…А Дон качался близ насосных башен,за плотною бетонною стеной.Он подошел, он ждал –в морскую чашускорей ударить первою волной.И – берег моря – дыбилась плотина,огромная, как часть самой Земли.Гряда холмов суровые вершинывздымала и терялася вдали,там, где сквозь мглу, заметная с причала,как врезанная в небо навсегда,над лучшим экскаватором мерцалатяжелая багровая звезда.Плотина будет тверже, чем гранит:она навеки море сохранит.Тут вся земля испытана на сдвигне только в тишине лабораторий –всей тяжестью страданий и любви,неумолимой поступью Истории.И камень выбран. В разных образцахего пытали холодом и зноеми выбрали надежный, как сердца,испытанные и трудом, и боем.Не сдвинутся, не дрогнут берега,навек воздвигнутые на равнине,но примут море, сберегут снега,снега степей, бессмертные отныне.А на плотине возвышалось зданьелегчайшее, из белых кирпичей.Шло от него жемчужное сиянье,туман пронзая сотнями лучей.Туман, туман светящийся, морозный,костры и снег, столпившийся народ,земля в холмах,хребет плотины грозный,звезда вдали, и возглас:«Дон идет!»И вздрогнул свет, чуть изменив оттенок…Мы замерли – мотор уже включен!За водосбросом, за бетонной стенкойвсхрапнул и вдруг пошевелился Дон.И клочьями, вся в пене, ледяная,всей силой человеческой сильна,с высокой башни ринулась донская –в дорогу к Волге – первая волна.…Я испытала многие невзгоды.Судьбе прощаю все, а не одну –за ночь,когда я приняла с народомот Дона к Волге первую волну…От Дона к Волге первая волна –как нелегко досталась нам она…И странно было знать, что – пусть не рядом,но там, где бьет Атлантики волна, –холодным, пристальным, змеиным взглядомследит за этим вечером война.И видит всё, во что вложили души…И это зданье, этот водоемона уже наметила – разрушить,как Тракторный тогда,в сорок втором.Но мы – мы тоже помним эти годы.Мы помним – в сорок третьем, в феврале,на этой же недрогнувшей земле,здесь, где мы встретили донские воды,где море, точно памятник, встаетнад кровью воинов –над рубежами славы, –здесь был навеки перебит хребетфашистской бронированной державы.Пусть ни на миг об этом не забудеттот, кто грозится, что война близка.У нас развалин на земле не будет.Мы строим прочно. Строим на века.Апрель 1952

«Ленинград – Сталинград – Волго-Дон…»

Ленинград – Сталинград – Волго-Дон…Незабвенные дни февраля…Вот последний души перегон,вновь открытая мной земля.Нет, не так! Не земля, а судьба.Не моя, а всего поколенья:нарастающая борьба,восходящее вдохновенье.Всё, что думалось, чем жилось,всё, что надо еще найти, –точно в огненный жгут сплелосьв этом новом моем пути.Снег блокадный и снег степной,сталинградский бессмертный снег;весь в движении облик земнойи творец его – человек…Пусть, грубы и жестки, словаточно сваи причалов стоят, –лишь бы только на них, жива,опиралась правда твоя…1952

Побратимы

Михаилу Светлову

Мы шли Сталинградом, была тишина,был вечер, был воздух морозный кристален.Высоко крещенская стыла лунанад стрелами строек, над щебнем развалин.Мы шли по каленой гвардейской земле,по набережной, озаренной луною,когда перед нами в серебряной мгле,чернея, возник монумент Хользунова.Так вот он, земляк сталинградцев, стоит,участник воздушных боев за Мадрид…И вспомнилась песня как будто б о нем,о хлопце, солдате гражданской войны,о хлопце, под белогвардейским огнеммечтавшем о счастье далекой страны.Он пел, озираяродные края:«Гренада, Гренада,Гренада моя!..»Но только, наверно, ошибся поэт:тот хлопец – он белыми не был убит.Прошло девятнадцать немыслимых лет –он все-таки дрался за город Мадрид.И вот он – стоит к Сталинграду лицоми смотрит, бессмертный,сквозь годы,сквозь буритуда, где на площади Павших Борцовиспанец лежит – лейтенант Ибаррури.Пасионарии сын и солдат,он в сорок втором защищал Сталинград,он пел, умираяза эти края:«Россия, Россия,Россия моя…»И смотрят друг другу в лицо – на века –два побратима, два земляка.1952

В ложе Цимлянского моря

Как здесь прекрасно,на морском просторе,на новом, осиянном берегу.Но я видала всё, что скрыло море,я в недрах сердца это сберегу.В тех молчаливыхглубочайших недрах,где уголь превращается в алмаз,которыми владееттолько щедрый…А щедрых много на земле у нас.Этот лес посажен был при нас –младшим в нем не больше двадцати.Но зимой пришел сюда приказ:«Море будет здесь. Леса – снести.Морю надо приготовить ложе,ровное, расчищенное дно.Те стволы, что крепче и моложе,высадить на берег, над волной.Те, которые не вынуть с комом, –вырубить и выкорчевать пни.Строится над морем дом за домом,много тесу требуют они.Чтобы делу не было угрозы(море начинало подходить),вам, директору лесопромхоза,рубкой самому руководить.Ложе расчищать и днем и ночью.Сучья и кустарник – жечь на дне.Море наступает, море хочетк горизонту подойти к весне».У директора лесопромхозаслез не навернулось: он солдат.Есть приказ – так уж какие слезы.Цель ясна: вперед, а не назад.Он сказал, топор приподнимая,тихо, но слыхали и вдали:«Я его сажал, я лучше знаю,где ему расти… А ну, пошли!»Он рубил, лицо его краснело,таял на щекахколючий снег,легким пламенем душа горела –очень много думал человек.Думал он:«А лес мой был веселым…Дружно, буйно зеленел весной.Трудно будет первым новоселам,высаженным прямо над волной…Был я сам на двадцать лет моложе,вместе с этим лесом жил и рос…Нет! Я счастлив, что морское ложетоже мне готовить привелось».Он взглянул –костры пылали в ложе,люди возле грелись на ходу.Что-то было в тех кострах похожена костры в семнадцатом годув Питере, где он красногвардейцемгрелся, утирая снег с лица,и штыки отсвечивали, рдеясь,перед штурмом Зимнего дворца.Нынче в ночь,по-новому тверда,мир преображалавласть труда.1952

Балка Солянка

1

…А балку недаром Солянкой назвали.Здесь речка когда-то жила, хорошея.Жила, но исчезла: ее затерзаликолючие, мглистые суховеи.И почва соленою стала навечно,как будто б насквозь пропиталась слезами,горючей печалью исчезнувшей речки,бегущей, быть может, чужими краями.А может быть, люди в слезах горевалио светлой, о доброй, несущей прохладу,над высохшим руслом ее вспоминали,простую, бесценную давнюю радость.И люди нашли и вернули беглянку…И мне ли не помнить сверкающий полдень,когда в омертвелую балку Солянкуиз камеры шлюза рванулися волны.И пахло горячей полынью. И млелипросторы в стеклянном струящемся зное,и жаворонки исступленно звенелив дуге небосвода над бурой волною.Река возвращалась сюда не такою,какою отсюда давно уходила:со всею столетьями зревшей тоскою,достигшей бесстрашья и творческой силы.Вначале она узнавала. Вначалевсё трогала волнами, точно руками:«Здесь дикие лебеди в полночь кричали…»«Здесь был острогрудый, неласковый камень…»«Здесь будут затоны, ракиты, полянки».«Здесь луг, домоткаными травами устлан…»О, как не терпелося речке Солянкеобжить, обновить незабытое русло!И, властно смывая коросту из солии жаворонков неостывшие гнезда,река разливалась всё шире, всё боле,уже колыхала тяжелые звезды,сносила угрюмых поселков останки,врывалась в пруды молодого селенья……Прости, что я плачу над речкой Солянкой,предчувствуя день своего возвращенья…

2

Мы шли вдоль речки,а она рождаласьпри всех, в степи полынно-голубой.В какой-то выбоинке задержалась,кружилась там, играла и дрожала,потом опередила нас с тобой.И к Волге, вдаль пошла нетерпеливо,валы росли, вздымая гребешок,и кто-то мне сказал, как я – счастливый:«Ну, дай же руку! Видишь – хорошо…»Да, так хотелось, видя эту реку,рожденную людьми, в степи, в песке,идти за нейи руку человека,хоть незнакомого, – держать в руке.1952

В Сталинграде

Здесь даже давний пепел так горяч,что опалит – вдохни,               припомни,                    тронь ли…Но ты, ступая по нему, не плачьи перед пеплом будущим не дрогни…1952

В доме Павлова

В твой день мело, как десять лет назад.Была метель такой же, как в блокаду.До сумерек, без цели, наугадбродила я одна по Сталинграду.До сумерек – до часа твоего.Я даже счастью не отдам его.Но где сказать, что нынче десять лет,как ты погиб?..Ни друга, ни знакомых…И я тогда пошла на первый свет,возникший в окнах павловского дома.Давным-давно мечтала я о том –к чужим прийти как близкой и любимой.А этот дом – совсем особый дом.И стала вдруг мечта неодолимой.Весь изрубцован, всем народом чтим,весь в надписях, навеки неизменных…Вот возглас гвардии,вот вздох ее нетленный:«Мать Родина! Мы насмерть здесь стоим…»О да, как вздох – как выдох, полный дыма,чернеет букв суровый тесный ряд…Щепоть земли твоей непобедимойберут с собой недаром, Сталинград.И в тот же дом, когда кругом золаеще хранила жар и запах боя,сменив гвардейцев, женщина пришлавосстановить гнездо людское.Об этом тоже надписи стоят.Год сорок третий; охрой скупо, сжатоначертано: «Дом годен для жилья».И подпись легендарного сержанта.Кто ж там живети как живет – в постройке,священной для народа навсегда?Что скажут мне наследники героев,как объяснить – зачем пришла сюда?Я, дверь не выбирая, постучала.Меня в прихожей, чуть прибавив света,с привычною улыбкой повстречаластаруха, в ватник стеганый одета.«Вы от газеты или от райкома?В наш дом частенько ходят от газет…»И я сказала людям незнакомым:«Я просто к вам. От сердца. Я – поэт». –«Нездешняя?» –«Нет… Я из Ленинграда.Сегодня память мужа моего:он десять лет назад погиб в блокаду…»И вдруг я рассказала про него.И вот в квартире, где гвардейцы бились(тут был КП, и пулемет в окне),приходу моему не удивились,и женщины обрадовались мне.Старуха мне сказала: «Раздевайся,напьемся чаю – вон, уже кипит.А это – внучки, дочки сына Васи,он был под Севастополем убит.А Миша – под Японией…»Старухауже не плакала о сыновьях:в ней скорбь жила бессрочно, немо, глухо,как кровь и как дыханье, – как моя.Она гордилась только тем, что внучекиз-под огня сумела увезти.«А старшая стишки на память учити тоже сочиняет их…Прочти!»И рыженькая девочка с волненьемпрочла стихи, сбиваясь второпях,о том, чем грезит это поколенье, –о парусе, белеющем в степях.Здесь жили рядовые сталинградцы:те, кто за Тракторный держали бой,и те, кто знали боль эвакуациии возвратились первыми домой…Жилось пока что трудно: донималаквартирных неполадок маета.То свет погас, то вдруг воды не стало,и, что скрывать, – томила теснота.И, говоря то с лаской, то со смехом,что каждый, здесь прописанный, – герой,жильцы уже мечтали – переехатьв дома, что рядом поднял Гидрострой.С КП, из окон маленькой квартиры,нам даже видно было, как плыланад возникавшей улицею Мирав огнях и вьюге – узкая стрела.«А к нам недавно немки прилетали, –сказала тихо женщина одна, –подарок привозили – планетарий.Там звезды, и планеты, и луна…»«И я пойду взглянуть на эти звезды, –промолвил, брови хмуря, инвалид. –Вот страшно только, вдруг услышу:«Во-оз-дух!»Семья сгорела здесь… Душа болит».И тут ворвался вдруг какой-то парень,крича: «Привет, товарищи! Я к вам…Я – с Карповской… А Дон-то как ударит!И – двинул к Волге!.. Прямо по снегам…»И девочка схватилась за тетрадкуи села в угол: видимо, онахотела тотчас написать украдкойстихотворенье «Первая волна»…Здесь не было гвардейцев обороны,но мнилось нам,что общий наш рассказо будущем, о буднях Волго-Донаони ревниво слушают сейчас.…А дом – он будет памятником.Знамя –огромное, не бархат, но гранит,немеркнущее каменное пламя –его фасад суровый осенит.Но памятника нет героям краше,чем сердце наше,жизнь простая наша,обычнейшая жизнь под этой кровлей,где каждый камень отвоеван кровью,где можно за порогом каждой дверинайти доверье за свое доверьеи знать, что ты не будешь одинок,покуда в мире есть такой порог…Ноябрь 1952

Послесловие

…И это – вступленье к поэме,к той, что пока в груди,к той, что в любое время,всегда – впереди, впереди.Не раз меня обжигаланачатая строка:«Это ее начало.Это ее рука».Но, завершив работу,перечитав листы,свой же слыхала шепот:«Это еще не ты».И в тайном этом признаньене только печаль одна,но редкостное сознанье,что вся впереди она,что мне заветную темувновь воплощать и вновь,что я назову поэмупо праву: «Скала Любовь».1952

«И все, кто порицал…»

И все, кто порицали кто хвалил,те, что преследовали,что любили, –равно печальныепридут к моей могиле,и каждый бросит в яму горсть земли.Последний дар,вручаемый людьми.Но ты не делай этого – не надо.Ты мне когда-то подарил весь мир,всю горечь мира, всю его отраду.Нет, даже мертвой – мне не нужен прахиз рук твоих……А уж живой – тем боле.Я лучше захлебнусь –в вине, в обиде, в боли,в своих пустых и темных вечерах.1953

Церковь «Дивная» в Угличе

Евгению Ефремову

А церковь всеми гранями своимитакой прекрасной вышла, что народей дал свое – незыблемое – имя, –ее доныне «Дивною» зовет.Возносятся все три ее шатрастоль величаво, просто и могуче,что отблеск дальних зорьлежит на них с утра,а в час грозыих осеняют тучи.Но время шло – все три столетья шло…Менялось всё – любовь, измена, жалость.И «Дивную» полынью занесло,она тихонько, гордо разрушалась.Там в трещине березка проросла,там обвалилась балка, там другая…О нет, мы «Дивной» не желали зла.Ее мы просто не оберегали.…Я знаю, что еще воздвигнут зданья,где стоит кнопку малую нажать –возникнут сонмы северных сияний,миры друг друга станут понимать.А «Дивную» – поди восстанови,когда забыта древняя загадка,на чем держалась каменная кладка:на верности, на правде, на любви?Узнала я об этом не вчераи ложью подправлять ее не смею.Пусть рухнут на менявсе три ее шатравсей неподкупной красотой своею.1953

1954–1975

«Здесь лежат ленинградцы…»

Здесь лежат ленинградцы.Здесь горожане – мужчины, женщины, дети.Рядом с ними солдаты-красноармейцы.Всею жизнью своеюони защищали тебя, Ленинград,колыбель революции.Их имен благородных мы здесь перечислитьне сможемтак их много под вечной охраной гранита.Но знай, внимающий этим камням:никто не забыт, и ничто не забыто.В город ломились враги, в броню и железоодеты,но с армией вместе всталирабочие, школьники, учителя, ополченцы.И все, как один, сказали они:«Скорее смерть испугается нас, чем мы смерти».Не забыта голодная, лютая, темнаязима сорок первого – сорок второго,ни свирепость обстрелов,ни ужас бомбежек в сорок третьем.Вся земля городская пробита.Ни одной вашей жизни, товарищи, не позабыто.Под непрерывным огнем с неба, с земли и с водыподвиг свой ежедневныйвы свершали достойно и просто,и вместе с отчизной своейвы все одержали победу.Так пусть же пред жизнью бессмертною вашейна этом печально-торжественном полевечно склоняет знамена народ благодарный,Родина-мать и город-герой Ленинград.1956

Евгению Львовичу Шварцу

1

В день шестидесятилетия

Не только в день этот праздничный –в будни не позабуду:живет между нами сказочник,обыкновенное Чудо.И сказочна его доля,и вовсе не шестьдесятлет ему – много более!Века-то летят, летят…Он ведь из мира древнейшего,из недр человеческих грезсвое волшебство вернейшее,слово свое нежнейшеек нашим сердцам пронес.К нашим сердцам, закованнымв лед (тяжелей брони!),честным путем, рискованнымдошел,растопил,приник.Но в самые темные годыот сказочника-поэтамы столько вдохнули свободы,столько видали света.Поэзия – не стареется.Сказка – не «отстает».Сердце о сказку греется,тайной ее живет.Есть множество лживых сказок –нам ли не знать про это!Но не лгала ни разумудрая сказка поэта.Ни словом, ни помышлениемона не лгала, суровая.Спокойно готова к гонениям,к народной славе готовая.Мы день твой с отрадой празднуем,нам день твой и труд – ответ,что к людям любовь – это правда.А меры для правды нет.21 октября 1956

2

Простите бедность этих строк,но чем я суть их приукрашу?Я так горжусь, что дал мне богпоэзию и дружбу Вашу.Неотторжимый клин души,часть неплененного сознанья,чистейший воздух тех вершин,где стало творчеством – страданье, –вот надо мною Ваша власть,мне все желаннее с годами…На что бы совесть оперлась,когда б Вас не было меж нами?!21 октября 1957

Из цикла «Анне Ахматовой»

1

…Она дарить любила.Всем. И – разное.Надбитые флаконы и картинкии жизнь свою, надменную, прекрасную,до самой той, горючей той кровинки.Всю – без запинки.Всю – без заминки.…Что же мне подарила она?Свою нерекламную твердость.Окаяннейшую свою,молчаливую гордость.Волю – не обижаться на тех,кто желает обидеть.Волю – видеть до рези в глазах,и все-таки видеть.Волю – тихо, своею рукой задушитьподступившее к сердцу отчаянье,Волю – к чистому, звонкому слову.И грозную волю – к молчанию.1970

2

Анна Ахматова в 1941 году в Ленинграде

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома,у подъездов, глухо запахнутых,у резных чугунных воротгражданка Анна Андреевна Ахматова,поэт Анна Ахматована дежурство ночью встает.На левом бедре еетяжелеет, обвиснув, противогаз,а по правую руку, как всегда, налегке,в покрывале одном,приоткинутомнад сиянием глаз,гостья милая – Музас легкою дудочкою в руке.А напротив, через Фонтанку, –немые сплошные дома,окна в белых крестах. А за ними ни искры,ни зги.И мерцает на стеклахжемчужно-прозрачная тьма.И на подступах ближних отброшеныснова враги.О, кого ты, кого, супостат, захотелпревозмочь?Или Анну Ахматову,вставшую у Фонтанного дома,от Армии невдалеке?Или стражу ее, ленинградскую эту бессмертнуюбелую ночь?Или Музу ее со смертельным оружьем,с легкой дудочкойв легкой руке?1970 или 1971

«О, как меня завалило жгучим пеплом эпохи…»

О, как меня завалило жгучим пеплом эпохи!Пеплом ее трагедий, пеплом ее души…Из зыбкой своей могилы: «Милый, – кричу я, –милый, спаси,хотя бы внемли!..»Из жаркой своей могилы кричу: «Что было,то было.То, что свершается, свершается не при нас…Но – с моего согласья!..»1970-е годы

Из неосуществленной книги «Великие поэты века»

Ахматовой

1

Здесь только крест из дереваневиданной породыи над холмомодни трилистники встают.Здесь –только Ты.Ты – как сама природа.Ты и твоя последняя свобода…Бездомный, как всегда,твой мировой уют…1967

2

О живущая нестерпимо,о идущая неизгладимо,оставляющая светоносный след!Что за благость ко мне явилась?Божья ль это,людская милость?Рядом быть с твоею судьбой,заслонять хоть на миг собой.Что ж, что это было напрасно?Часто робким, чаще безгласным,по своим законам живем.По кремнистым путям идем.Я иду за тобоюслед в след.Я целую егосвет в свет.Я бессонна, как ты,бред в бред.Знаю так же, как ты,что смерти нет.Между 1973 и 1975 (?)

Твардовскому

l

Ты как острасткавечному злословьюравнодушья.Ты – совесть и гордыня поколенья.

2

ПраправнукпротопопаАввакума –нежнейший,беспощадный,чистый свет…<?>

Светлову

Юности великая гордыня,Знамя и свобода –только ты.Знаю – ты ведешь менядонынечерез разведенные мосты…<?>

Ленинграду

Но для меня не существует дат.

Теперь уж навеки,теперь до концанезыблемо наше единство.Я мужа тебе отдала, и отца,и радость свою – материнство.И нет мне дороже награды,чем в годы военной угрозымоих благородных согражданскупые и светлые слезы.За всё и за всех виноватой,душе не сказавшей «прости»,одной мне из этой палаты,одной никогда не уйти.

Дневники и письма

из дневников 1939–1942 годов

Забвение истории своей Родины, страданий своей Родины, своих лучших болей и радостей, – связанных с ней испытаний души – тягчайший грех. Недаром в древности говорили:

– Если забуду тебя, Иерусалиме…

О. Берггольц.Из подготовительных записей ко второй части «Дневных звезд»

15/VII-39

13 декабря 1938 г. меня арестовали, 3 июля 39-го, вечером, я была освобождена и вышла из тюрьмы. Я провела в тюрьме 171 день. Я страстно мечтала о том, как я буду плакать, увидев Колю и родных, – и не пролила ни одной слезы. Я нередко думала и чувствовала там, что выйду на волю только затем, чтобы умереть, – но я живу… подкрасила брови, мажу губы…

Я еще не вернулась оттуда, очевидно, еще не поняла всего…

4/IX-39

Все еще почти каждую ночь снятся тюрьма, арест, допросы. (Отнесла стихи в «Известия», составила книжку стихов. «Да, взлета, колодца – все еще нет, да и будет ли он у меня?»)

21/IX-39

Тупость проходит понемногу-понемногу. Но все еще пресно. Хочется абсолютного одиночества, потому что в нем можно хотя бы думать, но донимают приятельницы, надо же поговорить с ними, хоть чувствую от этого свою неискренность и сухость. Много по ночам говорили с Колей о жизни, о религии, о нашем строе. Интересные и горькие мысли. Это, вероятно, приходит человеческая зрелость, ну, а потом, что? Не знаю. Пока все, практически, остается так же незыблемо, как и было. И уже, очевидно, не сможет стать иным или иначе.

А мне не страшно, никаких мыслей; как было страшно, скажем, три года назад… Нет, не должен человек бояться никакой своей мысли. Только тут абсолютная свобода. Если же и там ее нет – значит, ничего нет.

15/Х-39

Да, я еще не вернулась оттуда. Оставаясь одна дома, я вслух говорю со следователем, с комиссией, с людьми – о тюрьме, о постыдном, состряпанном «моем деле». Все отзывается тюрьмой – стихи, события, разговоры с людьми. Она стоит между мной и жизнью…

6/XI-39, 2 ч. ночи

Завтра 22 года Октябрьской революции.

Я приветствую вас, Мария Рымшан, Ольга Абрамова, Настасья Мироновна Плотникова, Елена Иванова, Женя Шабурашвили – коммунистки, беспартийные честные товарищи, сидящие или не сидящие в камерах Арсеналки и Шпалерки!

Я с вами сейчас, родные мои товарищи. Я рыдаю о вас, я верю вам, я жажду вашей свободы, восстановления вашей чести.

Товарищи, родные мои, прекрасные мои товарищи, все, кого знаю и кого не знаю, все, кто ни за что томится сейчас в тюрьмах в Советской стране, о, если б знать, что это мое обращение могло помочь вам, отдала бы вам всю жизнь!

Я с вами, товарищи, я с вами, я с вами, бойцы интернациональных бригад, томящиеся в концлагерях Франции. Я с вами, все честные и простые люди: вас миллионы, тех, кто честно и прямо любит Родину, с поднятой головой и открытыми устами!

Я буду полна вами завтра, послезавтра, всегда, я буду прямой и честной, я буду до гроба верна мечте нашей – великому делу Ленина, как бы трудна она ни была! Уже нет обратного пути.