Та, которой вручил я судьбу свою, Та, которой жизнь был отдать готов, Не цветет отныне в земном краю — Отошла навеки под райский кров. Закатилась надежды моей звезда, В сиротливой душе — лишь печаль одна. Всё, что можно отнять, отняла беда,— Только слезы оставила мне она. 19 февраля 1859, 1860 Петербург 27. Звуки небесные. Перевод В. Шефнера
Слышу я песни Из поднебесья, Тихо им внемлю, Сердцем приемлю. Знаю, откуда Явлено чудо, Радость черпаю, Тихую радость В звуках чудесных, В песнях небесных. Из тьмы кромешной Голосом грешным, Ввысь устремленный, В небо влюбленный, В дивном покое Забыв земное, Вторю в восторге, В радости вторю Звукам чудесным, Песням небесным. 27 марта 1859 Петербург 28. Колыбельная. Перевод А. Кочеткова
Нана, сын мой, нанина! Что спугнуло крылья сна? Отчего под сенью ночи Ты, дрожа, глядишь мне в очи? Нет, не зов грядущих дней Прозвучал в душе твоей: Затаен в тиши сердечной Долг грузина вековечный. Что спугнуло крылья сна? Нана, сын мой, нанина! Спи, дитя, еще ты мал, Грозный час твой не настал. Торопись же спать, мой милый, Торопись набраться силы! Будет время — подрастешь, Всё увидишь, всё поймешь. В дни, как сон свой колыбельный Сменишь ты на бой смертельный, — Будь рука твоя сильна! Нана, сын мой, нанина! Ты увидишь море бед, Славных дел заглохший след, Доблесть сгинувшую нашу, Горя и сиротства чашу. Сердце разожги огнем, Ринься на врага, как гром! Не жалея юной жизни, Подари ее отчизне! Будь душа твоя сильна! Нана, сын мой, нанина! Сердцем нежная всегда, Я в честь родины — тверда. Сын для матери потерян, Коль отчизне он не верен. Не принесшая детей В жертву родине своей, Мать злосчастная такая Не любила их, рожая. Нет, я доблести верна! Нана, сын мой, нанина! Свято родину любя, Я, мой сын, кормлю тебя. В честь ее святого блага Пусть растет твоя отвага! Сладкая родная грудь, Смертоносным ядом будь Для того, кто милой жизни Не отдаст своей отчизне, Чтоб вовек жила она! Нана, сын мой, нанина! В том, дитя, величье есть: В жертву жизнь свою принесть — Стать бессмертным, умирая За судьбу родного края! Предан родине своей, Если жизнь отдашь ты ей, Смерть твою приму спокойно: Человек погиб достойно. Будет скорбь моя ясна… Нана, сын мой, нанина! В час предсмертный, глядя ввысь, Ты отчизне улыбнись! Кровь ее, что в сердце пела, Ей верни — всей кровью тела! Весь улыбкой засверкай — Ты не предал отчий край, Опочил ты, воссиявший, Смертью смерть его поправший! Радость, радость зажжена! Нана, сын мой, нанина! Разве, павшему в борьбе, Нужен памятник тебе? Будешь жить, бессмертно чтимый, Ты в слезах своей родимой. Эта песня — мой завет! Сын мой! Высшей жертвы нет: Все слова, что я пропела, Претвори в величье дела! Жизнь отдай отчизне, сын! Нана, маленький грузин! 13 апреля 1859 Петербург 29. Элегия. Перевод Н. Заболоцкого
В туманном блеске лунного сиянья, В глубоком сне лежит мой край родной. Кавказских гор седые изваянья Стоят вдали, одеты синей мглой. Какая тишь! Ни шелеста, ни зова… Безмолвно спит моя отчизна-мать. Лишь слабый стон средь сумрака ночного Прорвется вдруг, и стихнет всё опять… Стою один… И тень от горных кряжей Лежит внизу, печальна и темна. О господи! Всё сон да сон… Когда же, Когда же мы воспрянем ото сна? 4 июня 1859 Петербург 30. На берегу Куры. Перевод Б. Серебрякова
Л. Магалашвили
Вновь с грохотом Кура бежит передо мной, Я в этом грохоте отчизны слышу громы, Вновь сердце у меня полно тоски былой И стонет, мутным бегом волн влекомо. Вновь давит мозг сомнений пелена, И раны старые раскрылись вновь и ноют. И стонет грудь, я жалуюсь волнам, Как будто унесли они мое былое. О время светлое! Ты стерлось навсегда, Сметенное, как пыль, веков чередованьем… Внемли моей мольбе, Кура, и передай Тем светлым временам моей души стенанья! 3 октября 1859 Тбилиси 31. «Юность, где сладость твоя…». Перевод А. Тарковского
Юность, где сладость твоя? Где живые усилья, Страстное сердце, влекущее к яркому раю? Чувства ограблены, рано подрезаны крылья, Ветвью безлистной я в пору весны поникаю. Юные сны расточились, как легкие тени, Юное сердце покинуто верою ранней, Радость убита холодным дыханьем сомнений, И облетели цветы молодых упований. Тщетным огнем неземную любовь называя, Крылья подрезал мне разума вкрадчивый холод, Чистого чувства померкла святыня былая… Горе тому, кто в года молодые не молод! 30 ноября 1859 32. Потерянный эдем. Перевод Вс. Рождественского
Кто видел тот эдем цветущий, В котором сладостен не сон, А пробужденье, — мир, живущий Свободой, сохраняет он. Там и сама природа — властный Упрек тому, кто слаб и нем, Там потерял народ прекрасный В самом эдеме свой эдем. Вот участь Родины несчастной. 26 декабря 1859 33. К Алазани. Перевод К. Липскерова
Цвет юности завял от быстротечности времени, Бег времени оставил сердце немощным.[13] Саба Орбелиани Река! В потоках слез горой моей родною Рожденная река! Ты снова предо мною; Ищу минувшее я в глуби этих вод, Всё то, что скрыл в тебе годов круговорот; На берегу твоем я помню все утраты, Всё, от чего тоской душа и сердце сжаты. Вот этот дуб! Я с той сидел в его тени, Кто нежностью своей мои наполнил дни. Вот здесь смотрели мы на вспененные воды, Как мы, кипела ты в те пламенные годы. На бурный бег волны глядели мы вдвоем, Подобья быстрых дней еще не видя в нем. Зачем глядеть вперед, когда всё то, что было, Нам радостной зари улыбка озарила? Но канул краткий срок — и неги в сердце нет, Любви восторженной иссяк неверный свет. И прочь ушла судьба, блеснув улыбкой нежной, Исчезла, словно блеск на влаге быстробежной. Не та уж Алазань! И дуба высох ствол! И на висках своих седины я нашел! 1859 34. На смерть брата. Перевод В. Шефнера
Горе мне, брат!.. Темной смертью похищенный, На тоску по тебе обрек ты душу мою. В ночь ты ушел, и меня вверг в ночь бесконечную, Одного оставил, всё пусто кругом, разрушено… Брат мой Темур, всё с тобой похоронено… В горьких слезах найду ль себе утешение? Сирый твой прах на чужбине дальней покоится, К светлой могиле скорбные шлю моления… Май (?) 1860 35. Спящей женщине. Перевод Вс. Рождественского
На твой сон смотрю С лаской нежною, Вижу грудь твою Белоснежную. Слышу, как она, Благовонная, Дышит, негой сна Упоенная. И румянец щек Разгорается, И гранаты уст Улыбаются. Озарила лик Нега сонная, Крылом ангела Осененная. Как чисты черты Твоего лица! Счастлив тот, кто твой Друг, красавица! 19 июня 1860 36. Тоска. Перевод Вс. Рождественского
На земле, на небе всё в молчании, Лишь горят бесстрастные светила. Истомило душу мне отчаянье, А тоска мне сердце отравила. Было холодно душе страдающей, Тело смолы залили кипучие, Я томился в муке, всё сжигающей, Мозг пылал, и слезы лились жгучие. Я лежал, покинутый, в отчаянье, Надо мной чужое небо было. На земле, на небе всё в молчании, А вверху — бесстрастные светила. 11 июля 1860 Павловск 37. Муша. Перевод Н. Заболоцкого
В труде проходит жизнь его И не приносит ничего 1 В знойный день, в Тбилиси, около базара Проходил я часто. Черный от загара, У стены лежал ты, брат мой несчастливый, Сердце надрывал мне твой напев тоскливый. Жизнь твою прочел я в этих скорбных звуках — Труд во имя хлеба в горестях и муках. Кто ты, брат мой бедный? В чем твоя кручина? Может, не стерпел ты плети господина И, семью покинув, кров забыл домашний, Бросил дом отцовский, распростился с пашней? Иль судьба бесчестно парня обманула, Выгнала из дому, жизнь перевернула, На людей надежды также не сбылися… Но куда пришел ты? Что нашел в Тбилиси? 2 Низко ты склонился под мешком, бедняга! Хриплое дыханье сотрясает грудь, Прилипает к телу потная рубаха, Подкосились ноги, шагу не шагнуть! Люди к этим мукам полны безразличья. Вот летит на дрожках важный господин, И тебя, частицу божьего величья, Сшиб он, опрокинув, как пустой кувшин. Ты перевернулся. Над твоим позором Грянул дружный хохот: «Вот так акробат!» И никто не дрогнул перед этим взором, Хоть зажегся гневом твой суровый взгляд! Не сказав ни слова, ты мешок хватаешь, Посинели жилы, но не сдвинуть кладь, На глазах народа ты изнемогаешь, Помощи, как видно, неоткуда ждать! 3 Наконец добрел ты к дому еле-еле, Вытер пот горячий рукавом шинели, Дышишь полной грудью, отдохнув в прохладе, Ждешь, покуда вспомнит богатей о плате. Но хозяин медлит, он известный скряга. Снова ты обсчитан, труженик-бедняга! И опять твердишь ты о несчастной доле, — Ты ли не работал, словно буйвол в поле? Ведь с тобой, носильщик, коль нужна работа, Будут торговаться до седьмого пота, Сытого накормят, а несчастный нищий — Будешь ты доволен нищенскою пищей! Так несправедливо обделен судьбою, Свой куртан пристроишь ты под головою И заснешь в потемках на сиротском ложе, Чтобы завтра снова испытать всё то же. 4 Так всю жизнь в работе, муке и печали, Не отведав счастья, проживешь ты, друг, До тех пор, покуда где-нибудь в подвале Не ударит в сердце тягостный недуг. Будешь ты валяться на своей постели, Будешь покрываться полами шинели, Будешь, одинокий, в муках умирать. Не заплачет горько над тобой подруга, Не придут детишки, прячась друг за друга, Не застонет в муке старенькая мать. Ты умрешь, и тело на носилки бросят, И без слез зароют труп холодный твой, И никто не вспомнит, и никто не спросит, Как ты жил когда-то на земле родной. 12 июля 1860 Павловск 38. Александру Чавчавадзе. Перевод В. Шефнера
Его стихов пленительная сладость Пройдет веков завистливую даль. А. Пушкин То беспечен стих поэта, К сердцу льнет, пророча счастье, — Словно в дружеской пирушке Принимаешь с ним участье; То, как женщина, он нежен, Томен, — а через мгновенье Вдруг взорвется, засверкает В юношеском дерзновенье; То, стрелой любви пронзенный, Сладкогласно и незримо Горе в трелях соловьиных Изливает он любимой; То бежит в поля — и плачет, Как отшельник, одиноко, Песнь слагая об отчизне, О судьбе ее жестокой; То, склоняясь к водам Гокча, Он, печалью упоенный, Сетует на дней превратность, Бег веков неугомонный… 16 июля 1860 39. Ч(айковско)й («Ах, зачем очаровала…»). Перевод В. Шефнера
Ах, зачем очаровала Ты поэта-иноземца,— Он в любви своей бескрайней Утопить готов был сердце. Но однажды ты призналась: «Мы с тобою — лед и пламя; Ты взращен под южным небом Молниями и громами; Я цвету в долине хладной, Где суровы, долги зимы, Как мое ответит сердце Сердцу пылкого грузина?..» Так красавица сказала, Так любовь мою отторгла… Видно, быть мне одиноким Долго-долго, долго-долго. 22 июля 1860 Павловск 40. Поэт. Перевод В. Шефнера
Не учусь у птиц залетных, — Я иному гласу внемлю. Не для сладких песнопений Небом послан я на землю. Пусть поэт — посланец неба, Но народ растит поэта. Я веду беседу с богом, Чтоб вести отчизну к свету! У всевышнего престола Сердце я зажгу, как факел, Чтоб всегда служить народу, Путь торя ему во мраке. Чтобы стать народу братом, Другом в счастье и в печали, Чтобы мне его страданья Мукой душу обжигали… Лишь когда в груди зажжется Свет добра, огонь небесный, — Лишь тогда народа слезы Осушу своею песней. 23 июля 1860 Павловск 41. «Слышу звук цепей спадающих…». Перевод В. Державина
Слышу звук цепей спадающих, Звук цепей неволи древней! Не гремела никогда еще Правда над землей так гневно. Слышу я — и в восхищении Грудь живой надеждой дышит Вешний гром освобождения И в родной стране услышать. 29 июля 1860 Павловск 42. Песня грузинских студентов. Перевод Н. Заболоцкого
Мать, воспитывая сына, Нас в пример пускай берет, Ибо мы — семья едина, Возлюбившая народ. В поздний час мы пляшем смело, И веселье нам к лицу, В час труда, в минуту дела Не уступим мудрецу. Не игрушка мы вельможам, Гнет студенту нетерпим, В горе слабому поможем, Справедливого почтим. Мы, шагая по дороге, Вечно движемся вперед. Снова ставим мы на ноги Тех, кто сзади упадет. Нет у нас иных стремлений, Лишь бы вечно нам идти, Чтоб для новых поколений Стать тропинкой на пути. Дети юные отчизны, Мы мечтаем день и ночь, Чтоб во имя светлой жизни Нашей родине помочь. Молодое братство наше Держит первенство свое. В день, когда страна прикажет,— Встанем грудью за нее, Ибо мы — семья едина, Возлюбившая народ. Мать, воспитывая сына, Нас в пример пускай берет! 18 августа 1860 Павловск 43. Николаю Бараташвили. Перевод С. Шервинского
Нет, не исчезнет душевный трепет того, кто ведал, что И в диких высях твой след, Мерани, пребудет обречен вечно для всех времен.[14] Н. Бараташвили О горе! — ты ушел… Бессмыслен твой конец! Кто знает, сколько мы сокровищ схоронили… О сердце-океан! О любящий певец! Как много чувств и слов не сказанных — в могиле! Кто знает, сколько дум с собою ты унес! Но нам — не ведать их, но нам — о них томиться..! Как много чаяний — благоуханных роз — Лишь зацвели в тебе и не смогли раскрыться… Не мать и не отец — народ осиротел! Про радость и печаль кто пропоет нам песни? О, горе нам! А твой уж тем счастлив удел, Что силою стихов из мертвых ты воскреснешь! Август 1860 Павловск 44. «О мучительница! Знаю…». Перевод Вс. Рождественского
Да вряд ли есть родство душ… М. Лермонтов О мучительница! Знаю, Что не так уж ты красива, Чтоб, узрев тебя, зеваки Изумлялись: что за диво! Всё же есть в тебе, конечно, То, что сердце нам волнует. И теперь могу я верить, Что родство душ существует. Август 1860 Павловск 45. «Милая, ты сад наш помнишь…». Перевод В. Шефнера
Милая, ты сад наш помнишь, Где встречались вечерами?.. Ах, в счастливое то время Лишь любовь владела нами. Там, сорвав однажды розу, Ты воскликнула беспечно: «Мой безумец! Розу эту Я дарю тебе навечно, В знак любви чистосердечной!» Но не ведал твой безумец, Да и ты сама не знала, Что любовь твоя увянет Раньше этой розы алой… Помнишь, мы сидели рядом, Погруженные в мечтанья; Ощущал я близко-близко Чистое твое дыханье. Я не вытерпел, губами Прикоснулся к щечке милой. Вздрогнув, пальчиком прелестным Ты лукаво погрозила. Мы, безумцы, знать не знали: Поцелуй тот ненароком Мог в отраву обратиться, Вечным стать тебе упреком. 5 ноября 1860 Петербург 46. «Темно вокруг, и на душе темно…». Перевод А. Тарковского
