Помоги проекту - поделись книгой:
Позиции комментаторов полярны. Прослушав очередную запись, Дмитрий обвиняет народ в жестокости, Федя его оправдывает («разгул – да, но ведь и отходчивость, и прощение»). Дмитрий рассуждает о низком уровне жизни, Федя отбивает пас пламенной речью о высокой духовности (душа народа «стремится к святыне, стремится к правде!»). Дмитрий упрекает Россию в нецивилизованности, Федя парирует: западная цивилизация, мол, «несет загрязнение для души». Дмитрий твердит о массовом пьянстве как источнике множества бед, Федя же видит в этом национальном недуге высший сакральный смысл: быть может, в России по-черному пьют оттого, что именно этот народ сильнее других ощущает «острую нехватку Бога»? Дмитрий толкует о тотальном инфантилизме («психологический возраст русских – ну, в большинстве своем, – лет двенадцать– тринадцать»), а Федя, ухватившись за метафору, воодушевленно сравнивает Россию с тем страдающим ребенком, о котором говорили братья Карамазовы. Автор вообще очень старается, чтобы на образ велеречивого Феди пал отсвет князя Мышкина, а на циничного Дмитрия – тени Свидригайлова и Ставрогина. Авось тогда грамотный читатель сам проведет лестную параллель между Понизовским и Достоевским.
Хотя никто из рецензентов пока и не рискнул назвать Антона Владимировича современной инкарнацией Федора Михайловича, в комплиментах нет недостатка. Ведущая юмористической телепрограммы уже пообещала, что будет советовать друзьям прочесть это произведение. Рецензент глянцевой «Афиши» назвал книгу «настоящим Русским Романом – классическим и новаторским одновременно», а обозреватель православного журнала «Фома» возрадовался: «В нашу литературу пришел очень серьезный, глубокий писатель». Еще до того, как «Обращение в слух» угодило в лонг-лист премии «Национальный бестселлер», сам романист не без гордости поведал в нескольких интервью, что все приведенные в романе истории – подлинные!
Оказывается, запись велась на Москворецком рынке и в областной больнице будто бы в рамках проекта «неофициальной» истории России. Однако рассказчики, изливая души перед диктофоном интервьюера, вряд ли подозревали, что превратятся в эпизодических персонажей романа, где их боль, муки и утраты станут иллюстрациями к схоластическим спорам двух карикатур, как-бы-западника и якобы-патриота. Да простит меня автор за жесткую аналогию, но его подход к людям как к «материалу» вызывает ассоциации не с Достоевским, а скорее с Гюнтером фон Хагенсом: биологом-шоуменом, который возит по Европе выставку «пластинатов» – то есть художественную инсталляцию из обработанных по специальной методике человеческих трупов.
Натуристый и корябистый
Захар Прилепин. Обитель: Роман. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной
Год назад в интервью Захар Прилепин отчеканил: «Сталин – это символ порядка, суровости, властителя без всякой примеси гедонизма. Он после себя оставил только военную шинель и пару сапог. В нем была самоотверженность и что-то религиозное». Год спустя тот же Прилепин выпускает объемный роман в сомнительном для писателя-сталиниста жанре «лагерной прозы».
Неужто мир перевернулся или Захар прозрел? Да не дождетесь: события романа происходят не в Карлаге или Устьвымлаге, а на Соловках, и не во второй половине 30-х, когда конвейер смерти перемалывал миллионы судеб, а десятилетием раньше, в «сравнительно вегетарианских», говоря словами Ахматовой, 20-х. Тем не менее для создателя «Обители» Соловецкие острова – готовый архипелаг ГУЛАГ в миниатюре, со всеми его свинцовыми мерзостями. Зачем эти манипуляции с календарем, понять легко: так автору проще реабилитировать своего любимца.
Читателю внушается нехитрая мысль о том, что-де «большой террор» в СССР был начат
Отдадим должное Прилепину: скотство лагерных конвоиров и муки подконвойных он описывает в подробностях, со всеми тошнотворными нюансами. «Русская история дает примеры удивительных степеней подлости и низости», – рассуждает писатель в послесловии, признаваясь, что и к советской власти, и к ее хулителям сам относится почти одинаково скверно. Такая «взвешенная» позиция заметна в романе, где охранники и зэки в основном стоят друг друга. Почти все, мол, одинаковы: поменяй их местами – и ничего не изменится. Бывший офицер Бурцев зверствует так же, как и лагерный расстрельщик Санников; бывший колчаковец Вершилин, сдиравший кожу с коммуниста Горшкова в контрразведке, не лучше чекиста Горшкова, который теперь забивает зэков сапогами. Да и главный герой книги Артем Горяинов – его глазами мы следим за событиями – попал в Соловки не безвинно, а за убийство отца…
Интересно, чем роман «Обитель» так приглянулся редактору именной серии издательства «АСТ», строгой и рафинированной Елене Шубиной? Оригинальной историософской концепцией? Так ведь и до Захара кое-кто баловался небезобидными фокусами с моральным релятивизмом, уравнивающим жертв большевистского террора с палачами. Или, может, наш автор – не только сталинист, но и стилист безупречный? Ну-ка, посмотрим. «Всем своим каменным туловом», «бурлыкало в голове», «горился», «перегляд», «журчеек», «натуристый», «корябистый» и пр. Неужто внутри молодого горожанина Артема скрывается деревенский старик Ромуальдыч? «Всё это играло не меньшее, а большее значение, чем сама речь» (даже первоклассников учат не путать выражения «играть роль» и «иметь значение»). «Ряд событий слипся воедино» – это как? «Рот большой, с заметным языком» – про человека говорится или про пса? «Он едва пах», «он был старье старьем и пах ужасно» (помнится, это «пах» вместо «пахнул» доводило до бешенства чувствительного к слову Довлатова). «Терпко что-то качнулось в душе», «стать причиной насупленного внимания», «было для Артема серьезным удивлением» (да уж!). Читатель готов перетерпеть «многословный дождь», но в книге есть еще «дремучий тулуп» («труднопроходимый» – и только по отношению к слову «лес»), и «сладострастные булки» (то есть «отличающиеся повышенным стремлением к чувственным наслаждениям») и еще многое другое в том же духе и стиле.
Возможно, романист настолько вжился в описываемую эпоху, что его книга стала кладезем исторических деталей? Хм, едва ли. В одном из эпизодов, например, главный герой рассуждает о том, что сухой закон был введен в стране
Особенно удивительны тут ернические рассуждения большевика Эйхманиса о «большевистском новоязе». Дело не в цинизме героя, а в анахронизме: «новояз» – калька с английского слова Newspeak, которое появилось через двадцать лет после описываемых событий, в романе «1984». Быть может, сам Захарушка ничего не слышал об Оруэлле, но уж опытный редактор Елена Данииловна могла бы ему тактично подсказать. Конечно, не исключено, что начальник лагеря в Соловках был гостем из будущего, а из выходных данных книги по недосмотру корректора выпало слово «фантастический». Что ж, принадлежность романа к жанру фантастики объяснило бы многое – включая таинственное путешествие сладострастных хлебобулочных изделий сквозь дикую чащу прадедушкина тулупа.
Блистающий блин
Александр Проханов. Алюминиевое лицо: Роман. СПб.: Амфора
Иногда возвратиться из литературного небытия помогает гений, но гораздо чаще – случай. Последнее и произошло с прозаиком Александром Прохановым, чья муза когда-то пышно расцвела на военно-патриотической ниве Противоборства Двух Систем и увяла в конце 80-х вместе с угрозой несостоявшейся Третьей мировой.
В течение всех 90-х заржавленный механический соловей бывшего Генштаба был, казалось, бесповоротно задвинут на дальнюю полку шкафа в компании с прочими авторами-маргиналами, которые в доступной им форме (стенания, зубовный скрежет, скупая боевая мужская слеза в ассортименте) соборно ностальгировали по ракетно-ядерному граду Китежу, канувшему в Лету. Однако в начале нулевых Проханова все же достали с полки, отчистили от паутины и слегка пропылесосили: одному из молодых издательских демиургов пришло в голову, что пресноватый либеральный мейнстрим следует смеха ради разбавить малой толикой державной тухлятинки. Так прохановский «Господин Гексоген» угодил в шорт-лист высоколобой премии «Национальный бестселлер» – и вдруг победил. Некоторые члены жюри проголосовали ради прикола, некоторые – из вредности, а остальные решили, будто выбирают меньшее из двух зол. (Второй финалисткой была девица Денежкина, автор книги с вызывающе наглым названием «Дай мне!». Ну как можно такой дать денег?)
После взятия «Нацбеста» у нашего героя все завертелось само собой. Литтехнологи катапультировали писателя на вакантное место анфантерибля и дали карт-бланш, разглядев за истлевшим прошлым коммерческое будущее. Как выяснилось, истерическую ностальгию прохановской выделки сегодня можно впарить сразу двум полярным категориям читателей: простецам, принимающим рыкающий треш за Литературу, и воспитанным на Феллини и Бергмане утонченным гурманам – той их разновидности, которая с наслаждением сродни мазохистскому вкушают дикую халтуру какого-нибудь Уве Болла.
Новый роман «Алюминиевое лицо» – не самый тошнотворный, но, пожалуй, наиболее типичный для Проханова эпохи нулевых.
«Кремль был розовым заревом, окруженным тьмой. Это зарево летело во Вселенной, в нем таилось послание, излетевшее из божественных уст» <…> «Чекист улыбнулся, и на его темном, аскетическом, с запавшими щеками лице сверкнула ослепительная белозубая улыбка, обворожительная и открытая» <…> «Огромная женщина с грудями, похожими на тесто, вылезшее из квашни, схватила губернатора, стиснула меж необъятных грудей» <…> «Думал он, чувствуя таинственное родство с этими русскими странниками, явившимися к Древу познания Добра и Зла, чтобы укрепиться в своей вере, напитаться от древа неписаной мудрости» <…>. «Мозг под сводами черепа хлюпал, колыхался, и одно полушарие смешивалось с другим».
Идя навстречу ожиданиям обеих групп своих читателей, автор крошит привычный винегрет из полупародийной эротико-религиозной экзальтации («смотрел на белевшие в темноте церкви, и ему казалось, что это обнаженные купальщицы»), расчетливого физиологизма (эпизод на скотобойне) и роковой конспирологии (за кадром таинственно маячат первые лица государства), а затем добавляет проверенный ингредиент – «жажду и тоску по великой стране, по восхитительной империи».
Все эти цитаты, взятые из разных мест книги, дают представление и о тематике, и о стилистике, и о композиции романа. Сперва над Москвой «прольется малиновая струйка зари», затем «официант грациозно наполнит рюмки искрящейся водкой», вслед за этим смутно замаячит пророческий старец Тимофей («страстотерпец, умученный жидами»), потом взмахнет тестикулами статный генерал ФСБ, после будет явлена «народная сказочность» (исчезнувшая «в циничных и меркантильных москвичах, но сохранившаяся в краю монастырей, паломников и народных мудрецов»), а под занавес нарисуется некий инфернальный Арон, который из потайной комнаты дистанционно управляет и старцем, и мудрецами с паломниками, и генералом, и даже, кажется, водкой в рюмках и зарей над Москвой… Словом, погибла Россия.
И что же? Да ничего. В следующем романе писатель ее реанимирует и начнет заново. Будет опять грозить зловредным аронам, проклинать «закулису», нести врага по кочкам; будет вяло, без тени драйва, отрабатывать гонорар. Может, в Проханове эпохи путчей еще оставалось что-то натуральное, но Проханов теперешний, коммерческий – имитация: плюшевый Джигурда, беззубый пенсионер Табаки, вынужденный по инерции изображать Шерхана. Притворяться не потому, что иначе загрызут, а потому, что иначе не покормят.
Укротитель болотного чудища
Александр Проханов. Время золотое: Роман. М.: ЗАО Издательство Центрполиграф
Не все слушатели «Эха Москвы» знают, что Александр Проханов – не только ведущий радиопрограммы, но и автор прозы. И хотя его книги пока не включены в школьный курс литературы, старшеклассники натыкаются на них с роковой неизбежностью: например, при сборе материала для сочинений на тему «Образ Владислава Суркова в русской литературе».
Еще в 2006 году Владислав Юрьевич возник у Проханова в романе «Теплоход «Иосиф Бродский» – под именем Василия Есаула. Этот прагматик, интеллектуал и патриот в одном лице вступает в схватку с паноптикумом существ из босховских кошмаров. Он разоблачает заговор антирусских сил, отвечает на него духоподъемным контрзаговором и спасает тело России-колобка от хищных посягательств мировой лисы-закулисы.
В новой прохановской книге Суркова зовут Андреем Бекетовым, и спасение России – тоже главное дело его жизни. Не так давно он был правой рукой президента Федора Чегоданова и помогал сюзерену (невысокому человеку «с восторженной синевой в озаренных глазах») подморозить страну, чтобы вырастить «кристалл молодого Русского государства». Затея удалась, но потом Федор Федорович поддался на уговоры Запада и не пошел на третий срок. Отправив Бекетова в отставку, он стал простым премьер-министром, а президентское кресло в Кремле, «мистическом ковчеге русской истории», доверил болтуну Стоцкому. А теперь, когда Чегоданов решается вновь идти в президенты, имперский кристалл уже подтекает со всех сторон.
Среди противников Федора Федоровича есть враги внешние и внутренние. Внешние – это привычно зловредные американцы (которые «устанавливают на Аляске системы новых вооружений, способных воздействовать на биосферу России») и «мировое еврейство» (которое «следит за процессами в России и участвует в них напрямую»). Но куда страшнее внутренний супостат. Протестная волна выталкивает на Болотную площадь «толпу, похожую на зверя». Во главе толпы – Иван Градобоев. Это зверь с «бычьим лбом и яростными немигающими глазами», «чудовище, порождение спальных районов, черных подворотен…».
Да, броня ОМОНа еще крепка, дубинки еще быстры, Центризбирком еще на стороне Кремля, но каждый митинг на Болотной отнимает проценты рейтинга Чегоданова. Спасти его может лишь чудо, поэтому в Москву вызван Бекетов. Его просят о содействии – ради будущего страны. Если бычий лоб одолеет озаренные глаза, имперской мечте крышка: «Россию рассекут на несколько частей», «отдадут под эгиду иностранных корпораций», «лишат ядерного оружия, уничтожат все ракеты, и навсегда исчезнет свободный русский народ».
Поскольку для Бекетова Родина на первом месте, он согласен помочь. Как у всякого сказочного героя, у него есть три бонуса. Первый – «пленительный голос», способный заворожить всякого оппозиционера. Второй – магическая власть над Еленой, подругой Градобоева. Третий – крошка диктофон в кармане. Так что Елена предаст избранника, магия Бекетова развяжет языки вождей оппозиции, а диктофон запишет их высказывания друг о друге. В день, когда разномастная толпа будет готова штурмовать Кремль, записи выплывут, вожди перессорятся, а зубчатая твердыня уцелеет.
У романа, изданного трехтысячным тиражом, вряд ли отыщется много благодарных читателей: даже адептов кремлевской мистики не обрадует мысль о том, что магия измельчала до прослушки, а к высокой цели ведут провокации в духе Азефа. Сюжет книги взят из позавчерашних газет и неряшливо аранжирован привычными для автора тошнотворными физиологизмами (чего стоит сцена потрошения свиньи в эфире ТВ) или восхвалениями Сталина. Даже традиционный прохановский эротизм превращен тут в дежурное блюдо. «Он целовал ее ноги, чуткий живот, вьющийся теплый лобок» (Чегоданов и его женщина), «он целовал ее шею, плечи, грудь, прижимался горячим лицом к животу» (Градобоев и его женщина), «он целовал ее шею, ее открытую грудь, и она чувствовала, как от его поцелуев наливаются и твердеют соски» (а это уже Бекетов и его женщина). Как видим, отличия минимальны: похоже, на сей раз возобладал коммерческий принцип экономии усилий. Если эротика – довесок к политическому блюду, надо ли изобретать что-то эксклюзивное? Отметились – и ладно…
Вскоре после выхода книги в свет Александр Проханов пригласил в эфир «Эха Москвы» Алексея Навального и под конец программы сознался, что гость послужил прототипом одного из «оранжистов» (то есть Градобоева). После чего попросил его прочесть роман и добавил: «Очень надеюсь, что, может быть, он вас предостережет от тех опасностей или, может быть, ошибок, которые вас впереди подстерегают». Ну теперь-то, конечно, Алексей Анатольевич будет настороже: не станет слушать советов Суркова, а если тот сам заявится в штаб оппозиции, то будет обыскан на предмет скрытого микрофона. Спасибо душке Проханову – предупредил.
Иосиф и его братва
Эдвард Радзинский. Апокалипсис от Кобы. Иосиф Сталин. Начало. М.: АСТ
Эдвард Радзинский может быть, если надо, предельно скромным. В новой книге он мелькнет перед читателем лишь в самом начале – словно робеющий дальний родственник на пышной кавказской свадьбе – и тут же торопливо задвинется в тень, уступая место во главе стола настоящему тамаде. Им, по версии романиста, окажется некто Нодар Фудзи. Этот секретный старик будто бы еще сорок лет назад отдал приехавшему в Париж Радзинскому мемуары о товарище Сталине: начиная с босоногого детства сына сапожника-пьяницы юного хулигана Сосо и вплоть до смерти генералиссимуса и генсека в марте 1953 года. Точнее, сперва в записках Фудзи возникнет самый последний день «отца народов», а дальнейшее повествование станет гигантским флэшбэком…
Мысль о том, что Сталин, при всей его подозрительности, мог бы совершить промах и в ходе тотальной «зачистки» ближайшего окружения упустить хоть одного потенциального мемуариста, впервые пришла в голову вовсе не Радзинскому.
Еще в 1988 году был опубликован роман Владимира Успенского «Тайный советник вождя». Согласно сюжету, у Сталина уже в годы Гражданской войны якобы завелся друг-конфидент Николай Лукашов из числа царских офицеров. Вопреки названию, Лукашов не столько давал вождю советы (да полно, нуждается ли в них гений?), сколько оправдывал его в глазах потомков. Все победы золотыми жар-птицами слетались на белый сталинский китель, а все черные кляксы гнусных преступлений пачкали и без того замаранные одежды сталинских приспешников – в основном из числа скрытых или явных сионистов. Свою прозу Успенский упорно называл документальной и сердился, когда его записывали в мистификаторы.
Реального создателя «Апокалипсиса от Кобы» при желании еще проще поймать на мистификации, чем автора «Тайного советника вождя»: язык повествователя порой выглядит чересчур современным, а в тексте записок то и дело встречаются забавные анахронизмы («страны-изгои», «горячие финские парни» и пр.), выдающие не парижанина 60-х, а скорее, москвича начала нулевых. Однако, в отличие от насупленного Успенского, Радзинский ведет себя умнее. Он даже не очень старательно скрывает, что эмигрант Нодар Фудзи – образ вымышленный, а его мемуары – литературный прием, позволяющий взглянуть изнутри на историю неуклонного восхождения Иосифа Сталина к вершинам власти. Играя «в документ», автор не заигрывается; он знает, где надо остаться серьезным, а где можно и подмигнуть понимающему читателю. Так что когда Коба вдруг выдает тираду: «Им нужны великие споры, а нам нужно великое пролетарское государство», то это не Сталин перефразирует Столыпина, а сам Радзинский балуется постмодернизмом.
Не желая быть банальным, автор книги пытается избегать штампов, и зачастую ему это удается. Скажем, он без ущерба для фабулы почти выводит за рамки знаменитый сталинский акцент, который, по выражению одного из критиков, неизбежно превращал всякого книжного Иосифа Виссарионовича в пишущую машинку конторы «Рога и копыта», с буквой «э» вместо каждой буквы «е». Более того! Радзинский не боится даже взять анекдот («Товарищ Сталин, тут поймали человека, похожего на вас. Как с ним поступить – расстрелять или просто сбрить усы?») и сделать из него важный кирпичик фундамента всего сюжета. Постоянно упоминаемое внешнее сходство Фудзи с его героем подчеркнет и внутреннюю близость персонажей. Рассказчик – не просто свидетель: он зеркало, кармический двойник Сталина и соучастник его злодеяний.
Досадно другое. Чем дольше Радзинский прячется за маской Фудзи, тем сильнее этот хроникер лихих «экспроприаций» выкручивает рулевое колесо сюжета в свою сторону. Разбойничья эстетика сталкивает повествование в бульварщину. Налетчик и убийца, ставший рассказчиком, формирует не только стиль, но и систему мотиваций. Рациональное отступает, на смену приходит мистическая экзальтация; доминируют не логика с расчетом, а «странная сила, исходившая от моего друга». «Магнетизм» заглавного героя оказывается острой приправой к марксизму, толстяк Парвус – «таинственным толкачом революции», зануда Свердлов – «Черным Дьяволом», глаза Ильича вспыхивают «фантастическим, злобным светом» и т. п. Эпизод ночного ограбления могилы инфернального Распутина выглядит какой-то «Пещерой Лейхтвейса» пополам с «Натом Пинкертоном». Драматическая история огромной страны приобретает привкус – как сказал бы булгаковский Тальберг – оперетки. Случайно ли, что цветастое выражение «барс революции» применительно к Сталину употребляется тут не единожды и не дважды, а более полудюжины раз?
Впрочем, здесь-то как раз всё очевидно: по версии Радзинского, в марте 1953-го Сталин был насильственно умерщвлен, и иначе быть не могло. Всякий, кто читал романтическую поэму Лермонтова «Мцыри», знает, что барсы естественной смертью не умирают.
Нам вождя недоставало
Эдвард Радзинский. Иосиф Сталин. Последняя загадка: Роман. М.: Астрель
В «Мертвых душах» Чичиков уговаривает Коробочку уступить ему покойных крепостных за гроши. Дескать, он оплатит реальными деньгами прах, бесполезную вещь. «А может, в хозяйстве-то как-нибудь под случай понадобятся», – жмется помещица, боясь продешевить. Чичиков сердится: «Мертвые в хозяйстве! Эк куда хватили! Воробьев разве пугать по ночам в вашем огороде, что ли?..» Между тем Коробочка в принципе права, не соглашаясь на демпинг: среди усопших встречаются и полезные. Они стоят дорого и, главное, торговать ими можно не один раз.
К примеру, Иосиф Сталин – именно такой высоколиквидный мертвец многократного использования. Нынешняя власть достает из своих необъятных загашников мешочек с бренными костями генералиссимуса и громко трясет им всякий раз, когда ей необходимо приободрить державников и попугать либералов. И пока стенка идет на стенку, в грохоте словесных баталий совершенно теряется тихий шелест ассигнаций, перекладываемых из одного большого кармана в другой.
Выход в свет третьего, заключительного тома эпопеи «Апокалипсис от Кобы» довольно удачно (для автора и книготорговцев) совпал по времени с круглой датой исторической битвы на Волге и очередным вбросом на игровое поле заветного сталинского мешочка. В те самые дни, когда фан-клуб генсека опять пытался вернуть – хоть тушкой, хоть чучелом! – любимого вождя на карту России, а противники вновь ужасались перспективе переименования Волгограда в Палачегорск, на прилавках и возникла книга Эдварда Радзинского: история про то, какие масштабные гадости напоследок готовил для страны и всего мира рябой усатый старик.
Рассказчиком в романе по-прежнему выступает некто Нодар Фудзи – приятель Кобы с дореволюционной еще поры. Такой ход позволил романисту не слишком заботиться о красотах слога. «Нет, я не могу ее хорошо описать, я ведь не писатель», – оговаривается Фудзи, а Радзинский, который якобы выступает публикатором чужой рукописи, тут вроде ни при чем. Порой автор слегка оживляет повествование вставными эротическими номерами («Юбка упала к ногам. Она стояла в тех же ажурных чулках… Повернулась и, чуть наклонившись, поиграла задом»), но в целом следует суховатой исторической канве.
Для поступательного развития сюжета трех томов писателю необходим зоркий хроникер, который бы запечатлел Сталина в каждый из периодов его бурной жизни. А поскольку к началу 40-х едва ли не все из «удалых грузинских парней», кто мог бы еще помнить молодого Сосо, были уже в земле, Радзинскому пришлось изначально выдумать Фудзи, а его биографию сконструировать из фрагментов биографий реальных соратников вождя. Автор, впрочем, добавил своему персонажу малую толику рефлексии и присовокупил столь необходимое умение выживать там, где прочие уцелеть не смогли.
Отсидев в лагере, лишившись зубов и веры в завтрашний день, повествователь вновь – по мановению вождя – оказывается в его «ближнем круге». Хроникер видит, как после мая 45-го в глазах Кобы, ставшего победителем, вспыхивает страшноватый огонек всепланетного мессианства. Из намеков и оговорок вождя проступают контуры главной его задумки – ядерной схватки с империалистами и нового передела мира по сталинским лекалам. Не то чтобы Нодара Фудзи волнует судьба человечества. Однако герой прекрасно помнит, что реализацию каждой новой мегаидеи Коба обычно предваряет массовой «зачисткой» ближайшего окружения. Таким образом отношения двух бывших друзей детства упрощаются до элементарного: кто кого успеет раньше закопать?
Читатель первого тома трилогии помнит, что в прологе повествователь обещал рассказать правду о событиях 28 февраля 1953 года – последнем дне, когда Фудзи видел Сталина живым. Однако в «последней загадке» нет, собственно, ничего загадочного: если заранее известно, что хроникер пережил героя своей хроники и если в ходе сюжета не раз было упомянуто о существовании секретной лаборатории, где по заказу руководства ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ изготавливались смертельные снадобья для врагов Сталина, очевидно, что один из ядов – по закону бумеранга – в финале неизбежно достанется и самому генсеку…
Радзинский – «человек из телевизора», поэтому его произведение заметят. Но боюсь, маркетологи не просчитали целевую аудиторию. Противникам Сталина и без романа Радзинского известно о лагерях, расстрелах, секретных «шарашках», «деле врачей», «борьбе с космополитизмом». Фанатов вождя, которых за все минувшие годы не убедили исторические документы, тем более не переубедит художественный вымысел писателя. Ну а тот, кто читает ради развлечения и отвлечения, и вовсе почувствует себя обманутым: про заговор с участием Лаврентия Берии сказано подробно, а про сексуальные игрища Лаврентия Палыча – мельком. За что, спрашивается, деньги уплочены?
Начала и концы
Эдвард Радзинский. Князь. Записки стукача. М.: АСТ
Действие романа начинается в 1919 году, в голодном заснеженном Петрограде. В руки князя Алексея В-го – тайного агента полиции и одновременно спонсора народовольцев – попадают откровенные дневники Александра II. Сбежав из России, князь публикует царские записки, перемежая их с собственными воспоминаниями. А поскольку Алексей В-й вращался в свете, был связан с подпольем и часто бывал за границей, его героями оказываются разнообразные исторические личности – от членов императорской фамилии до Маркса, Достоевского и Софьи Перовской…
Нельзя сказать, что композиция новой книги Эдварда Радзинского очень оригинальна. Еще два столетия назад в романе Эрнста Теодора Амадея Гофмана «Житейские воззрения Кота Мурра» записки кота как бы случайно соседствовали с фрагментами биографии музыканта Иоганнеса Крейслера. Для писателя-романтика такое построение книги имело глубокий смысл. Пошлость кота-филистера оттеняла трагизм судьбы гениального композитора.
У Радзинского этот прием не работает: контраст между двумя повествованиями начисто отсутствует. «Мне скучно с мужчинами. Но достаточно войти молодой женщине – я преображаюсь». «У меня было очень много женщин. Я привык властвовать в постели». «Забавы становились все изощреннее». «Однажды мы купались вдвоем в моей огромной ванне, и мне захотелось покурить травку». «Теряешь рассудок в летишь в бездну между женскими ногами». «Я поклялся – никаких европейских дам. Мои прихоти удовлетворяла любовница-таиландка. Эту шестнадцатилетнюю красотку я купил у ее отца». И т. п. Ну и где тут Александр II, а где Алексей В-й? Если бы все фрагменты были набраны одним и тем же шрифтом, читатель, раскрыв книгу на середине, вряд ли бы с ходу отличил царя-реформатора от князя-стукача.
Судя по книге Радзинского, история России принадлежит не царям и не народу, но исключительно будуару. Князь дает народовольцам деньги на динамит для покушения на самодержца, потому что среди будущих цареубийц – Софья Перовская, а В-й был ее первым мужчиной и еще испытывает к ней страсть. В свою очередь, Александр II сам приближает свою гибель, нервируя сына своим романом с княжной Долгоруковой, ради которой он готов изменить правила престолонаследия. Собственно, и дневник император ведет не ради того, чтобы занести туда мысли о переустройстве страны, а чтобы посмаковать отношения с любовницей: «записывая, переживать вновь… те грешные и сладкие минуты».
В книге есть царский монолог, где высокие обязанности перед страной как бы уравновешены правом на «тайные страсти»: «Это не извращенность и не моя греховность, но страшный наследственный огонь». Что ж, против генов не попрешь. Вот портрет Екатерины I: «груди рвутся из корсажа». Вот Петр III, который «поселил в своих апартаментах любовницу». Вот жена его, будущая Екатерина II, – «через постель присоединила к заговору всю гвардию» и взошла на трон. Вот ее внук Александр I, ценитель красоты, готовый «увлечься вульгарной девкой». И так далее – по списку. Правда, с последней русской императрицей Григорий Распутин, вопреки слухам, не спал. Но не потому, что супруга Николая II этого не желала, а оттого, что «старец» был весьма разборчив: Александра Федоровна была худа, а Распутин предпочитал пышных.
По мере чтения романа выясняется, что «тайным страстям» вообще подвержены все: высокородные и безродные, гении и злодеи, цари и борцы с самодержавием. У всех свербит в одном месте. Престарелый поэт Жуковский пылает страстью к шестнадцатилетке. Архитектор европейской политики князь Меттерних – «первостатейный Дон Жуан». Экономка Карла Маркса в отсутствие его жены «успешно исполняла за нее супружеские обязанности». Бонвиван Фридрих Энгельс «изучал анатомию по телу некой госпожи N». Народоволец Желябов торопит с покушением на Александра II, чтобы произвести впечатление на Перовскую, которую ревнует к князю-спонсору. Юная стенографистка Анна Сниткина стала Достоевскому «и матерью, и ребенком, и бесстыдной грешной любовницей», а тем временем сам Федор Михайлович, оказывается, уже заглядывается на прекрасную нигилистку-террористку, статную брюнетку и двойного агента. Автор книги, может, и рад бы порой отклониться от постельной темы в сторону высокой политики, но с колеи уже не свернуть. Даже крестьянская реформа – и та предстает перед читателем сквозь призму будуара: «Это был как бы медовый месяц пылкой любви между царем и всей прогрессивной Россией».
Любопытно, что в одном из эпизодов романа князя В-го укоряют за отсутствие вкуса: мол, его дворец «похож на шикарный парижский бордель». Упрек легко переадресовать и самому романисту. Да, массовый пятидесятитысячный тираж обязывает автора быть доступней, но все-таки взгляд на историю страны как на один нескончаемый «половой вопрос» – это уж чересчур.
Бабы Копра
Русские женщины: 47 рассказов о женщинах / Сост. Павел Крусанов, Александр Етоев. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус
Вы не поверите, но этот сборник рассказов составил не Захар Прилепин! Более того, его здесь даже нет в качестве автора. Случилось это потому, что Прилепина по традиции привечает Москва, а за покорение «Русских женщин» взялись составители с берегов Невы, определившие свой круг авторов. Павел Крусанов, Андрей Константинов, Вадим Левенталь, Мария Панкевич, Герман Садулаев и другие, сплотившись, отстояли приоритет Петербурга. Поребрик выиграл у бордюра со счетом 18:13. При этом читателю напомнили, что в культурной столице, как в Греции, есть всё – даже свой Василий Аксенов. Он, правда, не Павлович, а Иванович, зато живой нутряной деревенщик: «Падают с листьев наземь шлепко гусеницы угоревшие», «оболоклись бабы в мужские пиджаки» и пр.
Мужская одежда на женских плечах – не просто бытовая деталь, это символ, восходящий к песне «Ромашки спрятались, поникли лютики» о гордости женщин и подлости мужчин. Среди последних, кстати, нет красавцев – по крайней мере, в большинстве рассказов сборника. Якобы сильная половина человечества выглядит неприглядной биомассой: «Сережа всерьез запил еще с трикотажа», «муж запил вместе со всеми», «бывший военный, пил сильно», «тем временем он напивается», «папа Степы безбожно пил», «у нас там все мужики алкаши», «он бухал по-черному, бил нас всех троих». И далее в том же духе.
Легко догадаться, что однажды чаша терпения женщины переполнится. И тогда… «Тамара Михайловна крепко держит в руке молоток – у нее не выбьешь из руки молоток», «каблуком по голени, резкий разворот», «зубами его раз за руку, чуть не откусила», «она сломала ему нос – одним ударом», «она убила соседа», «мчусь на квадроцикле, стреляю на ходу», «в милицейскую школу пошла только для того, чтобы получить оружие, а потом мочить этих гадов…».
В числе авторов-москвичей, попавших в сборник, оказались бывший уралец Вячеслав Курицын и бывший волжанин Алексей Слаповский. Оба поступили умнее прочих: занялись деконструкцией замысла составителей, написав рассказы о том, как хотели написать рассказы в сборник на «женскую тему». Размышляя о будущей книге, герой Слаповского не без яда предрекал: «И наверняка половина рассказов будет о том, как русская женщина преодолевает тяжкую русскую долю… А вторая половина – о бабьей самоотверженной любви к неблагодарным мужьям и детям!» Алексей Иванович как в воду глядел: рассказы и впрямь сливаются в мегатекст с единым депрессивным сюжетом: обобщенная женщина, побывав на войне, крестьянствовала, учительствовала, рожала детей, челночила в 90-х, подрабатывала где придется (даже в притонах Амстердама), сама поднимала детей и внуков – и тут жизнь кончалась. Хеппи-энд? Он может быть лишь в пародиях, вроде поэмы Всеволода Емелина «Снежана» – единственного стихотворного текста, который занесло в книгу прозы.
Помимо Емелина грех не упомянуть в рецензии еще одного известного поэта. Хотя произведения этого петербуржца в книге не опубликованы, они незримо присутствуют. Речь идет о Николае Некрасове. Именно к его одноименной поэме отсылает читателя название сборника. «Далек мой путь, тяжел мой путь, / Страшна судьба моя, / Но сталью я одела грудь… / Гордись – я дочь твоя!» – с этими словами княгиня Трубецкая из «Русских женщин» отправляется вслед за мужем в Сибирь. «Стираю, мою, хожу за тобой, как жена декабриста», – мысленно корит мужа-бездельника героиня рассказа Мирослава Бакулина. Почувствовали дистанцию? В головах авторов сборника занозой засели и цитаты из другой некрасовской поэмы. «Есть женщины в русских селеньях», – испуганно думает герой Валерия Попова о болтливой соседке. «Настоящая русская женщина – коня на скаку останавливает, как бетонная стенка», – с иронией характеризует героиню Алексей Евдокимов. А упомянутый Емелин не упустит повода для сарказма: «На ходу остановит кроссовер / И в горящий войдет суши-бар…»
Зря тревожат прах Некрасова составители. Как бы они ни старались быть серьезными, перекличка эпох выглядит карикатурой. Высокая драма самопожертвования часто заиграна до уровня коммунальной склоки, а вместо силы духа – неаппетитная гора плоти: «В макушке Лейла достигала потолка», «похожа на гору», «монументальное туловище», «арбузные груди», «груди, больше похожие на подушки», «как две стратегические боеголовки, выпирали из широкого торса груди», «слоноподобный шаг», «крупная, фигуру имеет слоноподобную, с тяжелыми широкими руками и ногами», «у нее все крупное – лицо, шея, плечи, грудь, бедра», «она была громадная, черная и страшная, как клизма. От макушки тянулась вверх волосатая антенна»…
Виноват, последняя цитата – это уже не героиня очередного рассказа, а редька, купленная ей на базаре. Хотя для многих авторов сборника разница, боюсь, невелика.
Достаньте меня из-за плинтуса
Павел Санаев. Хроники Раздолбая. Похороните меня за плинтусом-2: Роман. М.: АСТ
Достигнув девятнадцати лет, московский юноша понимает: он – Раздолбай. Это больше чем прозвище, это почти диагноз. Учиться лень, работать не хочется, читать скучно. У него нет увлечений, друзей и девушки. Однажды родители дарят ему путевку в прибалтийский санаторий. Раздолбай нехотя принимает подарок. Он не знает, что скоро у него появятся новые знакомые, а с ними придут перемены…
Павел Санаев – личность известная и разносторонняя. Зрители постарше помнят сделанные им переводы фильмов эпохи «пиратского видео». Зрители помоложе знают его как режиссера зубодробительных кибертриллеров «На игре» и «На игре-2». Ну а те, кто следит за встречами Владимира Путина с культурбомондом, наверняка обратили внимание на человека, призывавшего усилить борьбу с Интернетом – опасным источником распространения «тяжёлых наркотиков, которые делают людей идиотами». Этим взволнованным деятелем культуры был всё тот же Павел Санаев.
Впрочем, многим российским гражданам Павел Владимирович знаком прежде всего как создатель – и одновременно персонаж – книги «Похороните меня за плинтусом». Роман, написанный им в 26 лет, был выпущен отдельным изданием в 2003 году и, по словам автора, «стал суперпопулярным». В персонажах угадывались реальные люди – мать Елена Санаева, отчим Ролан Быков, дед Всеволод Санаев, а главная героиня, бабушка, выглядела тут подлинным чудовищем, чья ненавидящая любовь (или любовная ненависть) к внуку превращала жизнь семилетнего Саши Савельева в кромешный ад. Повествователь исторг из себя комок боли и переплавил детские муки в пронзительный текст. Да, роман был выстроен на одном приеме, понятном уже через пару глав, и дальше нас ждали неминуемые повторы. Но все огрехи мы легко прощали автору – за искренность интонации и непридуманность описанных событий…
И вот десять лет спустя у Павла Санаева выходит второй роман, в названии которого обозначена отсылка к предыдущему. Однако всякого, кто поверит в цифру «2», ждет разочарование: перед нами лишь демонстрация маркетинговой уловки. Читателю нравятся сиквелы? Ладно, пусть считается сиквел. На самом деле – ничего подобного. И проблема даже не в том, что герой «Хроник» и Саша Савельев – вообще
Увы, Павел Санаев – из тех литераторов, кто умеет вспоминать и переживать, но катастрофически не умеет придумывать. Так что когда ему приходится строить сюжет, автор начинает оглядываться по сторонам: от чего бы оттолкнуться, к чему бы прислониться. Сюжет «Хроник Раздолбая» смахивает на приключения деревянного человечка: не Пиноккио, а его советского кузена Буратино – в экранизации этой сказки когда-то снимались мать и отчим. По режиссерской привычке, автор книги раздает персонажам готовые роли. Мама теперь будет Тортиллой, а отчим – папой Карло. Благодаря поездке героя в санаторий в книге появятся и другие фигуранты. Алиса с Базилио – новые приятели Валера и Мартин. Красотка Мальвина – прекрасная пианистка Диана. Дуремар – мелкий спекулянт Сергей. Резонер сверчок – верующий скрипач Миша (он пытается наставить нашего героя на путь истинный).
Продажа детской железной дороги рифмуется с продажей азбуки, но никто не посягает на жалкие четыре сольдо. У всех вокруг есть задача поважнее: открыть Раздолбаю какую-нибудь Истину – на две, на три, на пять страниц – и переманить на свою сторону. Поскольку главный герой фантастически невежествен, он жадно впитывает любую банальность – однако в чем провинился читатель? И зачем ему спотыкаться на фразах про «лучистые искорки» в глазах, про «волнительный холодок под ложечкой», про то, как «вспыхивали слайды счастливых минут» и как «бесстыжие лучи посыпались из ее глаз»? Это тоже коммерческий, но уж совсем убогий жанр…
Как мы помним, книга «Похороните меня за плинтусом» завершалась только тогда, когда юный Саша выплескивал все свои страдания: осада двери, последние слова бабушки, ее похороны, конец. Новый роман расчетливо оборван на полуслове: вторая часть второй книги будет позже. Алиса с Базилио разбрелись кто куда, Дуремар разронял пиявок, но золотой ключик пока в тине и Карабас еще за кадром. Жди, читатель, терпи, следи за рекламой.
Право же, нам очень повезло, что хронику Саши Савельева написал и издал малоопытный в коммерции автор. Если бы за дело взялся Санаев нынешний, он бы заставил маленького Сашу помучиться еще для второго тома, а бабушку и вовсе сделал бессмертной, как Дункан Маклауд. А что? Полезная старушка, может пригодиться.
Гвозди бы делать для этих людей
Владимир Сорокин. Теллурия: Роман. М.: АСТ, CORPUS
Теллур (Tellurium) – 52-й элемент периодической системы, относится к семейству металлоидов. Теллур хрупок, быстро окисляется, в чистом виде встречается редко, при попадании внутрь человеческого организма вызывает отравление. Но это – в реальности. В новом романе Владимира Сорокина законы природы подправлены. Самородный теллур здесь добывают без труда и куют особые гвозди. Едва такой гвоздь вбит в нужную точку на черепе, человек погружается в мир иллюзий и там получает свое. Верующий обретает Бога, вдова – ушедшего мужа, Каин – раскаянье, и т. д. Если бы героям Фрэнка Баума на полпути к Озу встретился мастер с набором чудо-гвоздей, то сказка завершилась бы намного раньше: Лев вообразил бы себя смелым, Страшила мудрым, а юной Дороти почудилось бы, что она снова вернулась в Канзас.
По сути, и сам роман Сорокина – набор тех же теллуровых гвоздей, предназначенных для множества читательских затылков.
«Вы либерал? Православный патриот? Державник? Нацист? Коммунист? Монархист? Гомосексуалист? Натурал? Зоофил? Каннибал? Спешите приобрести новейший бестселлер «Теллурия»! В одной из полусотни глав, составляющих книгу, вы обязательно найдете то, что будет созвучно именно вашей душе. Четырехсотстраничный роман, как хороший пятизвездочный отель, работает по системе «всё включено». Писатель берет на учет любые мечты и фантазии, реализуя их по первому требованию без дополнительной оплаты».
Примерно так могла бы выглядеть рекламная аннотация к роману, если бы рафинированные его издатели намеревались продать не двадцать тысяч экземпляров, а все двести и потому не чурались агрессивного маркетинга. Между тем Сорокин, кумир тонкой (и оттого, увы, коммерчески ограниченной) прослойки интеллигенции, наконец-то создал продукт более широкого потребления. В один роман, как в безразмерный походный рюкзак, автор сложил разнообразные чаяния своих потенциальных читателей, чтобы каждому досталось хоть по сегментику ожидаемого ими будущего. Полсотни глав, где такое будущее описано, – это полсотни отдельных маленьких утопий, на любой вкус, цвет и настрой.
Оптимист, уповающий на технический прогресс, увидит плоды генной инженерии и порадуется универсальным компьютерам, которые легко смять в шарик или растянуть до размера простыни. Пессимист, готовый узреть панораму регресса, может полюбоваться голой заснеженной степью, натуральным хозяйством в натуральную величину и ржавыми тарахтелками на картофельной тяге. Тот, кто верует в Аллаха Немилосердного, грезит закатом Европы и ей же грозит джихадом, прочтет в романе о победоносной высадке талибов в Германии и о том, как Старый Свет едва не превратился в новый халифат. Того, кто ждет реванша европейского христианства, автор тоже не обидит: предложит картину крестового похода завтрашних тамплиеров, седлающих гигантских роботов и улетающих на восход.
Не осталось без внимания писателя и грядущее его собственной страны. Автор делит Россию завтрашнего дня на мелкие кусочки и к каждому цепляет отдельную историйку. Те из читателей, кто заскучал по борьбе, осененной серпасто-молоткастым стягом, отыщут в книге главу об уральском партизанском отряде, стилизованную под передовицу «Красной звезды» 40-х. Те, кому милы образы батюшки-царя, графов-князей, предводителей дворянства и адъютантов всех мыслимых превосходительств, тоже не внакладе: им автор предложит идиллическую картину грядущей монархической Рязани. Те, кто мечтает о национальной самобытности и «сильной руке», с радостью узреют Москву, где устои тверды, а иноземные слова, вроде «Интернета» или «петтинга», запрещены законом. Для тех, кто не расположен к теперешнему российскому лидеру, есть в книге анекдот про трех лысых истуканов, расчленивших Россию. Ну а те, кого раздражают уличные акции оппозиции, будут рады намеренно издевательской главе, в которой «размягченное и основательное
Понятно, что при таком подходе роман лишается даже подобия главных героев и единства стиля, превращаясь в разухабисто-унылый фельетон – лоскутное одеяло, сшитое из сиюминутных прогнозов политологов, желтеющих газетных передовиц, постмодернистских каламбуров и скабрезных анекдотцев. Быть может, затея бы так-сяк удалась, если бы автор сумел изобрести сюжетный клей, могущий подружить гномиков с партизанами, крестоносцев с псоглавцами, парторгов с киборгами, а колхозников с царевной-нимфоманкой и целым взводом говорящих фаллосов. Но чуда не случилось. Подобно тому, как из десятков шустрых карасиков нельзя собрать одного кита, пестрая россыпь квазиутопий не сложилось у Сорокина в цельное полотно. Гвоздь, даже теллуровый, все-таки не годится на роль сюжетного стержня: и размером он не вышел, и прочность не та.
Аллес капут
Александр Терехов. Немцы: Роман. М.: Астрель
Поделиться книгой: