Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, в 1941 году Гитлеру все-таки удалось взять Москву. Но победа оказалась пирровой: подчинив огромное пространство, населенное миллионами людей со своим жизненным укладом, захватчики в итоге растворились среди побежденного народа, постепенно утратив свою ментальность. Прошло меньше шести десятилетий – и где вы теперь, потомки истинных арийцев, чьи танки утюжили арбатскую брусчатку под музыку вагнеровского «Полета валькирий»? Ау, нибелунги, ау, сверхчеловеки? Куда подевался ваш хваленый ordnung?
В новой книге Александра Терехова немцы давно не хозяева Москвы, захваченной их предками, а ютятся на правах приживалов. Главный персонаж, Эбергард, руководит пресс-центром одного из столичных округов, притом не самого важного. Соплеменники Эбергарда – Хериберт, Фриц и Хассо – приписаны к районным управам и тихо копошатся на должностишках пока еще хлебных, но уже третьестепенных. Рудиментарная аккуратность и принадлежность к нации завоевателей не гарантируют им безоблачной жизни; любой новый назначенец может перетряхнуть кадры и поставить «на финансовые потоки» своих. Это и происходит в финале романа: Эбергарду и прочим арийцам дают пинка, а освободившиеся места оккупируют мутные люди с руками-ковшами, чье главное предназначение – хапать…
Роман «Немцы» уже успел получить литературную премию «Национальный бестселлер» и номинирован на премию «Большая книга». Книга и впрямь объемная, а станет ли она бестселлером – покажет будущее. У романа есть достоинства, хотя едва ли художественные: два редактора, приставленные к Терехову издательством «Астрель», не сумели уберечь читателя от «мелкоживотных когтей», «укоряющих мелкозубых мыслей», «закричавших глаз», «по-старообрядчески двупалых свиных ног», от «разговора с дизайнером, с наклеенными ресницами» и прочей «беготни друг за другом с потными головами по новому снегу» (бегать головами по снегу – чистый цирк!).
«Старческая жадность к любой детали, одышливое нервное многословие, стремление охватить в одной фразе все видимые глазом мелочи» – эти черты прозы Терехова, замеченные рецензентом «Литгазеты» еще два десятилетия назад, видны и сегодня. Ничего не изменилось – разве что фразы стали еще длиннее: некоторые растянуты аж до размеров страницы. В тексте «Немцев» по-прежнему так же тесно и душно, как в переполненном вагоне метро: «разнокалиберные коробки с микроволновками, автомобильными телевизорами, суперпылесосами, компьютерами и ящиками вина», «подальше от разговоров, чоканий, спортивных трансляций, грохота, сопровождающего поглощение пищи», «с какими-то блестящими мелкими штучками, прилепленными на веки, кольцами, запахом, краешком красных трусов и браслетами», «согласились стать мусорщиками, проводниками поездов, расклейщиками объявлений, вахтерами, водителями, продавцами, массажистами, нянями грудных детей, дворниками, кассирами платных туалетов, переносчиками тяжестей» – не роман, а реестр.
В книге Терехова Москва, пережившая оккупацию, мало чем отличается от столицы времен Лужкова. Ну разве что административные округа в этой реальности нарезаны чуть иначе, географические названия слегка изменились, бургомистра и его бизнес-жену зовут не Юрием и Леной, а Григорием и Лидой. Вот и вся разница. Прочее же знакомо до боли: тут и архитектурная экспансия «имперского стиля» в духе Шпеера, и наглая ложь официозных СМИ, и стирание грани между рэкетиром и правоохранителем. Но прежде всего – тотальная коррупция, пронизывающая все этажи человеческого муравейника.
Антикоррупционный пафос – сильная сторона романа. Даже на фоне антилужковской публицистики канала НТВ роман Терехова выигрывает за счет искренней, почти на физиологическом уровне, ненависти повествователя к чиновничьему классу. Для автора это не люди, а монстры и зомби: «жирный, одышливый, возвышавшийся над всеми преждевременно облетевшей головой», «что-то в нем дополнительно болезненно приоткрылось, как окаменевшая и заросшая слизистой зеленью раковина, внутри которой блеснуло какое-то дрожащее окровавленное желе», «словно рубанком со стальным широким лезвием хитрому хохлу в косметических сезонных целях сняли старую кожу вместе с глазами», «лицо пятнистое, с какими-то впадинами и разрыхлениями», «растопырил малиновые, словно отдавленные, пальцы», «щеки подрагивали, словно во рту Хериберт держал бьющееся сердце»… Может, по роману Терехова и не удастся снять обличительное кино о чиновниках столицы, зато книгу легко превратить в сценарий голливудской страшилки – в духе «Чужих» или «Ночи живых мертвецов».
Исполнительный директор «Национального бестселлера» Вадим Левенталь, желая похвалить роман лауреата, красиво назвал его «прозой, от которой сердце в груди поворачивается». Надо полагать, это то самое сердце, которое раньше побывало у бедняги Хериберта во рту.
Хухры-мухры
Фигль-Мигль. Волки и медведи: Роман. СПб.: Лимбус пресс, ООО «Издательство К. Тублина»
После того как в финал премии «Национальный бестселлер» вышли «Волки и медведи» таинственного Фигля-Мигля и «Красный свет» Максима Кантора, шансы последнего сократились: по премиальному протоколу, лауреат обязан подняться на сцену и сказать речь, но за недолгий срок пребывания в нашем медиапространстве лондонский гастролер Максим Карлович успел намозолить глаза. Все знали, кто он, о чем будет вещать и даже в каких выражениях. А вот Фигль-Мигль – дело другое. Секрет псевдонима сохранялся вплоть до финала, поэтому жюри не могло не сделать выбора в пользу «черной магии с ее разоблачением». Ну хотя бы для того, чтобы добавить некоторой живости костенеющему «Нацбесту».
Впрочем, раскрытие автора «Волков и медведей» не вызвало бурной сенсации. Многие надеялись узреть под маской известную персону – бизнесмена, крупного чиновника или, на худой конец, депутата петербургского Законодательного собрания, – однако филолог Екатерина Чеботарева не принадлежит ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Так что едва умолкли премиальные фанфары, спецы по книжному маркетингу и критики стали судачить: мол, несмотря на лауреатство, коммерческий успех маловероятен, да и попасть на Парнас автору с псевдонимом, восходящим к слову «фига», – все равно что верблюду прошмыгнуть сквозь игольное ушко фейсконтроля.
Возможно, критики и маркетологи правы. Но в данной ситуации Екатерина Чеботарева хотя бы поступила честно. Читатель получает от книги ровно то, на что его заранее настраивает имя на обложке. Подобно вещам гоголевского Собакевича, которые были похожи на хозяина и подавали сигналы: «И я Собакевич!», «Я тоже Собакевич!», тотальный фигль-мигль выглядывает изо всех складочек романа и подмигивает с каждой из 496 страниц.
По жанру «Волки и медведи» будто бы изначально претендуют на звание антиутопии и постапокалиптики, но по сути перед нами явный фигль-мигль – нечто пестрое, построенное без фундамента, кое-как сшитое на живую нитку и раскрашенное тяп-ляп-малярами. Апокалипсис, если здесь и был, вынесен за скобки. Следствия и причины, дрыгая ножками, озадаченно повисли в воздухе. Писательница не снисходит до объяснений, каким образом Петербург развалился на части (левый берег Невы – отдельно, правый – отдельно, на мостах – блокпосты), и отчего в это же время активизировался потусторонний мир с его мстительными призраками. Ну, короче, так совпало, и все. Почему? Нипочему, это же вам роман, а не научный трактат. Чего пристали к девушке?
Сюжет романа – вроде бы авантюрно-политический и отчасти якобы детективный, но на деле – фигль-мигль. Значит, так, следите за руками: ученый по прозвищу Фиговидец отправляется в местные Джунгли в компании с уникумом по прозвищу Разноглазый, который зарабатывает на хлеб, изгоняя привидений из снов клиентов, среди которых оказывается периферийный босс по прозвищу Канцлер, который хочет объединить город и окрестности, которые не хотят объединяться… Те, кто не читал предыдущего романа автора, не поймет вообще ничего, однако и тем, кто вымучил это злополучное «Щастье», все равно не разобраться в хитросплетениях. Все воюют друг с другом – менты и контрабандисты, дружинники и анархисты, снайперы и сталкеры – а ожившее неубиваемое привидение по кличке Сахарок воюет против всех. Но главное идолище поганое – не он, а бродячий призрак капитализма. «Пока прибыль покрывает убытки, космополитическая свободная торговля будет функционировать: рядом с пытками, рядом с убийствами, рядом с концом света…»
Стиль романа – вроде бы изысканный, но при рассмотрении он тоже фигли-миглистый, суфле да бланманже. «Узкоплечий силуэт» и «торопливый рыжий закат», «ядовитые искры истерики» и «воздух напряжения и тоски», «неожиданно клыкастые скалы» и «разбивавшие сердца скулы», «крепко плещущееся на ветру знамя гедонизма» и «булавки гневных и презрительных взглядов». Здесь «апофеоз той требующей неустанных попечений противоестественности», которая оттеняет «светлый ход отлаженной повседневности». Лапидарная мрачность (кровь, кишки и пр.) уживается с многословно-натужным юмором, и главным его объектом оказываются коллеги: писатели и филологи, достойные насмешек и «скрытого под слоем шутовства высокомерия».
Похоже, на выбор авторского псевдонима повлияло детское чтение Кати Чеботаревой – сказка Николая Носова «Незнайка на Луне», среди персонажей которой есть лунные полицейские Фигль и Мигль: «Несмотря на большое внешнее сходство, в характерах Фигля и Мигля было большое различие. Если Фигль был коротышка сердитый, не терпевший, как он сам утверждал, никаких разговоров, то Мигль, наоборот, был большой любитель поговорить и даже пошутить». Видимо, писательница так и не определилась, кто из двух сказочных копов ей больше по сердцу, – ну и взяла обоих.
Кавалер приглашает дам
14. Женская проза «нулевых»: Рассказы / Составитель Захар Прилепин. М.: Астрель
О германском императоре Вильгельме II, любившем быть в центре внимания, современники шутили: мол, наш кайзер хочет быть на всех свадьбах – женихом, на всех именинах – новорожденным, а на всех похоронах – покойником. Самодержцу, однако, далеко до нашего прозаика, публициста, журналиста, биографа, редактора (и что-то еще я наверняка забыл) Захара Прилепина. Он повсюду. В глянцевых изданиях умеренно брутален, в шершавых – сдержанно-гламурен. В демократических СМИ поругивает правительство, в шовинистических – клеймит граждан либеральной национальности и рвет на груди тельняшку за Иосифа Виссарионовича. Ну а если на Землю заявятся медузообразные инопланетяне и начнут издавать кулинарную газету, то через пару недель Прилепин там будет вести колонку, рассказывая о преимуществах какого-нибудь питательного клейстера перед котлетами с макаронами…
Однако мы сейчас не о пришельцах, а, наоборот, о женщинах. В новом сборнике прозы, составленном Захаром П., читателя может смутить само название и первая же строчка в аннотации: «Имена этих женщин на слуху, о них пишут и спорят, их произведения входят в шортлисты главных литературных премий». Что в этом предложении сразу режет глаз? Снисходительное слово «женщины». Как будто авторы книги не вошли в литературу благодаря своим способностям, а были в нее приняты по негласной «женской квоте» – как во времена СССР формировали парткомы и профкомы. Между тем Парнас – не троллейбус, где зарезервированы места для пассажиров с детьми и инвалидов. Едва только авторов начинают группировать по внелитературным свойствам, словесность отступает на второй план. По мнению критика Натальи Ивановой, литература не бывает «мужской» или «женской», а бывает талантливой или бездарной, и попытки развести писателей, как в душевых или туалетных кабинках, под литеры «М» и «Ж» бессмысленны.
Но у Прилепина, конечно, логика другая: раз уж он некоторое время назад составил сборник современной прозы и все десять его участников, по стечению обстоятельств, оказались на букву «М», надо сделать реверанс и второй половине человечества. Мне, мол, не жалко, бабоньки. Пусть ваших будет даже на четыре штуки больше, пользуйтесь.
Некоторые, кстати, и пользуются, и оправдывают ожидания. О чем следует писать женщине? Конечно, о сексе. Пожалуйста. «Он лизал ее грудь, она держала в руке его член, сухой и горячий». «Он провел пальцами по ее промежности, а затем всунул в нее член». «Надежда орала, пока он насаживал ее на себя» («Однажды в Америке» Анны Козловой). Другая подходящая тема – тяжкая доля толстой бабы-кошелки, которая «из уродливого переростка превратилась в самую обычную конторскую тетку в вечной твидовой юбке и захватанных пальцами круглых очках» («Бедная Антуанетточка» Марины Степновой). Или, как вариант, страдания женщины, которая не может иметь детей («Вариант нормы» Анны Андроновой). В конце концов, можно писать о нудных мужиках, которые и Бога-то правильного найти не умеют, – и это в тему («Новомученик Родион» Василины Орловой).
Впрочем, порой содержимое сборника сопротивляется разделению на «М» и «Ж»: тематика удачных рассказов (их очень мало) – не «женская», а, условно говоря, общечеловеческая. Ирина Богатырева предлагает читателям почти безыскусную историю о том, как на крошечном волжском островке в первый день августовского путча застряли папа с маленькой больной дочкой: лекарств нет, врачей нет, новостей нет, а есть только ощущение абсолютной безнадеги («Вернуться в Итаку»). Алиса Ганиева пишет о том, как на Кавказе тонка грань между мирной жизнью и мутным ужасом перманентной войны: обычные люди сидят в комнате, неторопливо выпивают, беседуют о пустяках, смеются, и вдруг все эти бытовые пустяки набухают кошмаром – и хрупкий мир разбивается вдребезги («Вечер превращается в ночь»). У Майи Кучерской в рассказе «Фотография» судьба персонажей старого фотоснимка оказывается мартирологом. Огромное семейство рассыпалось в прах: дед-священник умер в 1918-м, когда разрушали его храм; дядя, принявший постриг, сгинул на Соловках в 1937-м, другой дядя стал сначала большевиком, но не смог стрелять в своих и сам был расстрелян; третий дядя погиб в отечественную во время бомбежки…
В этих и им подобных рассказах нет и следа того, что чувствительный Гете назвал Ewig-Weibliche (вечно женственное), а сердитый Бердяев перевел – хотя и по другому поводу – как «вечно бабье». Так при чем здесь половая принадлежность авторов? Зачем делать акцент на слове «женский»? Ну-ка назовите заведующую редакцией «Астрели» Елену Шубину не «опытным редактором», а «опытной женщиной-редактором» – и вы почувствуете, как отчаянно сопротивляется русский язык. Понятно, зачем «мужчинистый» Прилепин затеял гендерное гетто – с него-то станется. Но вы, дамы дорогие, какого черта согласились тут напечататься и попались в западню? Вы женщины-писатели или просто писатели?
Часть третья
Истинно говорю вам, уроды!
Однажды Николай Гумилев полушутливо-полусерьезно сказал своей жене Анне Ахматовой: «Как только я начну пасти народы, отрави меня!» Если бы жены всех тех, кто представлен в третьем разделе нашего «Антипутеводителя», в действительности решили последовать гумилевскому императиву, то за жизнь большинства их благородных мужей я не дал бы ломаного гроша – утверждаю без преувеличений.
Вот представьте: живет себе, допустим, литератор имярек – вроде бы и неглупый, и эстетически развитый. Он тихо пишет про пестики-тычинки, любовь-кровь-морковь, но затем в какой-то момент его настигает признание – а вместе с ним некое почти фатальное умопомрачение: р-р-раз – и вот он уже выхватывает из-под своего седалища стул, чтобы тут же взобраться на него с ногами и начать проповедовать. Пестики-тычинки мгновенно забыты. Книга становится кафедрой, а то и амвоном; цивильный костюм превращается в тогу или во френч; лицо проповедника обретает медальные черты – хоть сейчас его в пантеон на вакантный постамент или в палату для особо буйных.
Кстати, современные психиатры считают, что тяга к учительству настигает в среднем каждого второго из пишущих граждан – и примерно две трети из тех, кто потенциально подвержен недугу, не находит в себе сил ему противостоять. Любой из литературных жанров в принципе может поколебать душевное равновесие автора, однако художественная публицистика и отчасти мемуаристика наиболее опасны: даже у людей, не чуждых самоиронии и стойких к дифирамбам, может однажды сорвать крышу и вынести мозг от одной мысли о том, что его (его!) личные умозаключения являются истиной в последней инстанции, что его собственный маленький (да пусть даже немалый) опыт просто обязан отлиться в генеральную матрицу для всего остального человечества. Что из этого следует? Что всякий, кто не слушает автора, не верит или просто смеется, мигом становится врагом – притом не только самого публициста, но и, по его неумолимой логике, врагом всей нашей Родины.
В третьем разделе нашего «Антипутеводителя» – только двадцать книг. Капля в море. На самом деле их гораздо больше. Приблизьтесь к полкам публицистики и современной мемуаристики в хорошем книжном магазине, но будьте начеку: сотни гуру с литературным зудом на кончиках пальцев сразу обступят вас, предлагая свои услуги. Они примутся хватать вас за рукав или за фалды и дудеть в оба уха. Они мошкарой набьются в рот, по-питоньи обовьются вокруг ног и по-обезьяньи начнут бить себя в грудь мохнатыми кулаками. Они будут проповедовать, стращать, подзуживать, науськивать, грубо льстить и покрикивать. Если вдруг вы расслабитесь, они способны заразить вас своим безумием…
Речь не о том, чтобы кого-то не издавать или как-то стреноживать на пути к читателю. Боже упаси! На чужой роток не накинешь платок; всему тому, что не нарушает закона, никто не вправе чинить препятствия. Я толкую о другом. Раз уж от производителей сигарет требуют делать на пачках предостерегающие надписи, то издателям авторской публицистики надо вменить в обязанность примерно то же самое. Пусть это будут, например, цитаты в рамках. Вполне сгодятся строки из Галича: «Гоните его! Не верьте ему! Он врет – он НЕ ЗНАЕТ, как надо!»
Абырвалг товарища Бульбы
Владимир Бортко. Нужна ли России правда? М.: Алгоритм
Эффектный подзаголовок книги Владимира Бортко – «Записки идиота» – отчасти мистифицирует читателя. На самом деле это никакие не записки, а сборник речей, произнесенных режиссером-депутатом в ходе думских заседаний и партийных форумов, вкупе с текстами одной газетной статьи, двенадцати интервью и скриптами трех радиопрограмм и двух телепередач, в которых народный артист России принимал участие.
Напомним, что свой первый полнометражный фильм Бортко снял в 1975-м, а прославился в 80-х: тогда и были опубликованы его большие интервью. Таким образом, книга, вышедшая в «Алгоритме», могла бы стать вчетверо толще, если бы издатели не сузили временные рамки. В книге представлено, по преимуществу, последнее пятилетие – годы, когда режиссер уже вступил в российскую компартию и избрался депутатом Госдумы. С одной стороны, образ героя книги обрел цельность. С другой стороны, читателя лишили возможности увидеть творческого человека в развитии, понаблюдать за его духовно-нравственной эволюцией. Вместо процесса мы сразу обрели результат – партбилет с профилем Ильича и думский мандат.
Нередко случается так, что человек, пройдя тернистым путем самопознания, в солидном возрасте вступает в лоно церкви и меняет привычный образ жизни. Он становится благочестив, постится, отвергает соблазны и т. п. По причинам, так и оставшимся за кадром, Бортко выбрал иную дорогу: на седьмом десятке лет он пришел не к Богу, а к Геннадию Андреевичу Зюганову. Впрочем, если верить автору, разница не так уж велика, поскольку, мол, христианство в его православном изводе – в отличие от жадновато-прижимистого протестантизма – «в какой-то степени корреспондируется с социализмом». А если учесть, что «предсказанный и ожидаемый крах капитализма» практически наступил, нет «другого пути для выживания человечества, чем социализм». Ну да, первая попытка в России не удалась, и что? Разве нельзя снять дубль номер 2? Проведем эксперимент еще разок – «и говорю вам, будем жить при коммунизме, но уже с айфонами и с BMW».
У самого Бортко, по его признанию, кстати, уже «есть автомобиль BMW-семерка, машина премиум-класса», хотя до светлого будущего в целом далеко. В стране много нерешенных проблем. Например, иностранцы «захватили почти все», и даже «в своей столице русские составляют этническое меньшинство». А придуманные либералами «общечеловеческие ценности» между тем «вступили в противоречие с традиционными русскими ценностными ориентирами». Ведь именно либералы в 1917-м «развалили страну», а сейчас играют со спичками: «Пусть тут хоть все сгорит, лишь бы торжествовала либеральная идея». Однако против либеральной заразы есть снадобье. Во-первых, это Мавзолей, «который является символом могущества нашей страны». Во-вторых, «традиционный коллективизм» народа, проистекающий из «готовности сплотиться вокруг вождя». Надо только послать к черту ВТО, ввести сухой закон, запретить аборты, вернуть смертную казнь – и будет счастье.
При чтении книги Бортко трудно отделаться от чувства мучительной неловкости. Творец нацепил ярмо пропагандиста («Я что-то думаю по любому вопросу, но я член партии – я должен выполнять обязанности»). Художник со своей интонацией вписался в ряды товарищей, «работающих в буржуазном парламенте», и сразу же заговорил нафталинным голосом инструктора райкома («в частной беседе с членом ЦК тов. Беловым я узнал, что конфликт внутри организации имеет глубинные корни»). Постановщик популярных экранизаций Михаила Булгакова – «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты» – фактически объявил об отказе от профессии («кино, режиссура для меня теперь хобби»). Когда же он все-таки выкроил время между пленарными заседаниями и снял экранизацию «Тараса Бульба», то в интервью назвал старого Тараса «частью угнетенного народа», а юного Андрия – агентом Запада. После чего пожелал, чтобы после просмотра его картины зрители «пошли бы дружными рядами записываться в КПРФ». Идиллия – да и только.
Недавно на телеэкраны вышел уже второй сезон новой экранизации Булгакова – сериала «Записки юного врача». Правда, сняли его в Англии, а постановщик – не Бортко. Тому сейчас некогда: много работы в Госдуме, да и «партия стоит на переломе своей истории». Но если даже режиссер снова найдет немного времени на кино, то у него есть проект поинтереснее булгаковских – фильм о Сталине, «самой оболганной личности во всем ХХ веке», «мощнейшем деятеле русской истории», который «объединил славян от Адриатики до Тихого океана» и «за 30 лет сделал нашу страну самой читающей». Думаете, почему при Сталине был «железный занавес»? Потому что вождь «понимал, что должно быть хорошо людям, которые здесь живут…».
«Профессор, ети твою мать!», как выразился совсем по другому поводу товарищ Шариков из «Собачьего сердца».
Всемирный заговор кактусоводов
Анатолий Вассерман. Сундук истории. Секреты денег и человеческих пороков. М.: Астрель
Благодаря Голливуду образ высоколобого интеллектуала (egghead) в массовом сознании сегодня смешивается с кинообразом безумного ученого (Mad scientist), и этому расхожему стереотипу как нельзя лучше соответствует популярный телезнаток, чемпион «Своей игры», полуодессит-полумосквич Анатолий Вассерман: блистающая лысина, сильные очки, буйная борода, затрапезная одежда и внезапные словесные завихрения.
Новая книга Вассермана выстроена из кирпичиков его еженедельных колонок, в разные годы написанных для «Бизнес-журнала», и, по замыслу издателей, должна убедить читателя в том, что «из любых житейских, технических, научных обстоятельств можно сделать выводы, важные для современного делового человека или управленца». Ветеран «Своей игры» щедро делится сведениями обо всем на свете – от устройства пулемета «Максим» до особенностей архитектуры московского метро, от свойств операционной системы Linux до методики суворовских переходов. На протяжении книги автор может и по нескольку раз возвращаться к полюбившимся темам – например, заточки ножей или заморозки плывуна… Впрочем, все эти интересные, но разрозненные и отрывочные знания из разных сфер вряд ли пойдут впрок бизнесмену или управленцу; ну разве что пригодятся любителю разгадывать кроссворды. Пожалуй, у книги иная, более важная задача: работать на имидж самого телезнатока. Таким образом, перед нами – многотиражное портфолио, огромная суперпупервизитка, занимающая пятьсот с лишним страниц.
Анатолий Александрович, собственно, никогда не скрывал, что лично подкармливает свой миф, культивируя внешние приметы избранности. «В высокие кабинеты хожу в том же разгрузочном жилете о 26 карманах», – признается эрудит. В интервью он готов часами рассказывать о своем жилете-складе, о детской тяге к оружию, о юношеском обете целомудрия и о взрослой готовности поддержать – хоть тушкой, хоть чучелом – фан-клуб Владимира Путина. Без ложной скромности Вассерман напомнит о том, что его «провозглашают едва ли не гением», похвастается умением зарабатывать деньги и взлелеет собственную непреклонность. Небольшой плацдарм из нескольких железных аксиом он будет отстаивать до конца. Нет экологии, есть «эколожество». Копирайт опасен, ибо «тормозит развитие человечества в целом». Платить налоги «вообще вредно для общества». А что полезно? 30 секунд – и у знатока ответ готов: «Ради всеобщей пользы придется вновь передать все средства производства в общественную собственность». То есть back in the USSR? Ну типа back. Ибо мы сможем восстановить экономику «только после возрождения Союза практически в исходной конфигурации».
На протяжении всей книги Вассерман готов не поступиться не только крупными, но и маленькими принципами. Грамматика – то же поле боя. Пусть миллионы оппортунистов по привычке пишут «Гамлет», «апартеид», «Исаак Ньютон», а Вассерман, как часовой, будет стоять на своем: «Хамлет», «апартхейд», «Айзэк Нъютон». Так правильнее – и точка. Вы говорите: «Джордж Сорос», а надо «Дьёрдь Шорош». Вы пишете «Токио» и «Киото», а надо «Токё» и «Кёто». Вы привыкли к «Соединенным Штатам Америки», а правильнее «Соединенные Государства Америки»! И кстати, эти самые СГА, родина президента Ригана (не Рейгана!) и компании «Мелкая Мякоть» (не Microsoft!), нарочно «провоцируют конфликты по всему миру, дабы свободные средства вкладывались исключительно в американские долговые обязательства». Что это, если не заговор?
Важнейшая часть имиджа Вассермана – образ несгибаемого борца с заговорами, причем не только американскими. В каждом филантропе он прозревает ворюгу, в каждом болтуне – провокатора, в каждом явном свинстве – тайное стремление урвать себе кусок ветчины. «Ни одна развитая структура не может действовать бескорыстно и безвозмездно, – уверен телеэрудит. – За любым поверьем при глубоких раскопках обнаруживаются чьи-то деньги». Для автора очевидно, что россказни о вреде генных технологий подло проплачены производителями ядохимикатов и удобрений, панику вокруг озоновых дыр организовала фирма E.I.DuPont de Nemours (чтобы заменить дешевые фреоны своими дорогими разработками!), страшилки о глобальном потеплении – на совести развитых стран (чтобы отсечь конкурентов в развивающихся странах), тему опасности мобильных телефонов муссируют агенты стационарных телефонных сетей, а дурацкую моду на кактусы возле компьютерных мониторов – «якобы ради защиты от вредоносного электромагнитного излучения» – ввели кактусоводы, чтобы легче впаривать глупому потребителю свой колючий товар…
Что ж, даже если Вассерману вдруг не удастся спасти мировую экономику, вернуть нас в СССР, прижать Дюпонов и реформировать русскую грамматику, то уж злодеям-кактусоводам от расплаты точно не уйти.
Истинно говорю вам, уроды!
М. Веллер. Отцы наши милостивцы. М.: Астрель
Думаете, археолог Генрих Шлиман, раскопавший Трою, – гений? А он ворюга: украл деньги у русской армии, воевавшей в Крыму, и сбежал! Из-за таких, как жулик-интендант Генрих, намекает М. Веллер, николаевская Россия и проиграла войну и едва не потеряла Крым, «взятый кровью предков у мусульманских рабоугонщиков». Хотя потом, в ХХ веке, мы все же умудрились полуостров надолго упустить, «бездарно отдав» его Украине.
Впрочем, не бросим камень в Генриха: «По сравнению со «средним честным» человеком «средний» вор сметлив, энергичен и храбр». Поскольку, если исходить из постулатов философии энергоэволюционизма, «воровство – это максимально эффективная форма самообеспечения социобиосистемы необходимыми и дополнительными энергетическими ресурсами». То есть Шлиман – как наш Деточкин: виноват, но… не виноват!
Создатель философии энергоэволюционизма и автор статей, вошедших в сборник «Отцы наши милостивцы», писатель Веллер в повседневной жизни – мачо, а не какой-нибудь хлюпик-интеллигент. Когда однажды писатель Прилепин эдак по-босяцки обратился к Михаилу Иосифовичу на «ты», Веллер долго отчитывал молодого коллегу, цепко ухватив его за локоть. А когда писатель Гурский имел неосторожность изложить версию о наличии у нашего героя голливудского брата-близнеца, Веллер подстерег предателя на книжной ярмарке и дерзко плюнул ему на свитер (свитер пришлось выбрасывать: гневный плевок моментально прожег огромную дыру).
Еще более суровым и беспощадным Веллер становится, как только возникает в эфире или берется за перо. В каком бы месте вы ни раскрыли его книжку про отцов-милостивцев (ее можно читать с любого места), трусливых обтекаемых выражений типа «мой уважаемый оппонент» от автора не дождетесь: оппонент – значит заведомо неуважаем. «Идиоты скудоумные», «наглые идиоты», «идиоты с образованием», «прекраснодушные мудаки», «кретины вы полубезнадежные» – вот характерные образчики веллеровского стиля.
В своей публицистике наш герой громокипящ и черной молнии подобен. Он возвращает изначальный смысл слову «полемика»: раз уж греческое πολεμικοσ – «воинственный», «враждебный», то с врагами не церемонятся, на войне как на войне. Олигархам надлежит трепетать, либералам – дрожать, демократам – молиться, исламистам – заткнуться, а рядовым обывателям – ползти в направлении кладбища. «Господа уроды! Умственные убожества, толпа баранов», «вбейте в свои дурные головы эту вечную истину!», «будьте вы прокляты, тупые выродки», «вы уроды. Недоумки. Стадо для чужой прибыли», «вы дерьмо, налипшее на сапоги усталого путника», «хрен вам, идиоты», «хрен вам тертый на оба глаза».
Книжка Веллера снабжена свежим копирайтом, однако большинство текстов были изданы еще в начале нулевых. Но повторение – мать учения. В доступной форме автор вколачивает в черепушки стада бара… ну то есть, конечно, читателей как минимум два важных постулата. Первый: европейской «белой цивилизации» уже каюк, на ней можно ставить крест – вернее, полумесяц; а все потому, что «негры получили равные реально права – и тут же захотели противопоставить себя белым». Если бы Западу хватило воли, отринув политкорректность, «лишить арабов и мусульман равных с белыми прав и любых надежд на их обретение», там еще что-то удалось поправить. Но европейский «потребитель информации сегодня» – дурачок, неспособный «трактовать даже такой мессидж, как «Маша мыла раму».
Второй веллеровский постулат печальнее первого: России тоже кранты. И не только потому, что «страна набита борделями», «русские СМИ скрывают геноцид русского народа», а «русское телевидение кормит сведениями о сплошных несчастьях русский народ, формируя у него пессимистическое мировоззрение». И уж вовсе не потому, что у власти находятся не те люди (они-то «нормальные, умные, образованные и волевые»). А просто «сегодняшняя фаза нашего социума» такова: «Россия как целое, этнос как организм – стремительно движется к развалу, распаду, агонии, концу». К счастью, у Веллера есть рецепт: нужен «здоровый позитивный шовинизм». Все, что еще может спасти Россию, – это «цивилизованная, заранее обдуманная и просчитанная (…) абсолютная и просвещенная диктатура». Легко догадаться, что место диктатора создатель энергоэволюционизма присмотрел для себя и даже вжился в образ: «Я готов лично и один разработать этот элементарный закон в течение половины одного рабочего дня… Я могу открыть вам великий секрет, господа идиоты… Я повторял много раз. Я не такой гордый, чтобы не повторить это еще тысячу раз… Истинно говорю вам…» Упс!
В начале 80-х Веллер выпустил книгу «Хочу быть дворником!», и демонстративный отказ от карьерных амбиций выглядел свежо. Три десятилетия спустя дворник, забросив метлу в чулан, претендует на мировое господство… Лучше бы он двор подмел.
Двенадцать друзей Веллера
М. Веллер. Друзья и звезды. М.: Астрель
«Хочешь быть впереди классиков? Пиши к ним предисловия». Этот афоризм Эмиля Кроткого был хорош полвека назад, но теперь устарел. Никого, кроме замученных учителей, классики сегодня не интересуют, а раз так, то и наши практичные современники больше не бьются за должности привратников в пантеонах Пушкина или Толстого. Куда престижнее попасть в общество медийных персон, знакомых публике если не по фамилиям и регалиям, то, во всяком случае, в лицо. Место в компании ньюсмейкеров оказывается чем-то вроде членства в закрытом клубе: знают о нем все, а приняты немногие.
Новая книга Михаила Веллера состоит из двенадцати интервью с подобными людьми (глянцевое слово «популярный» не применимо, пожалуй, лишь к поэту Михаилу Генделеву). И поскольку в аннотации говорится о «чертовой дюжине блестящих судеб», роль тринадцатого апостола отведена интервьюеру. Об этом же ненавязчиво напоминает и название: дескать, сам Веллер – равноправный член этого братства. Друг звездам и сам такая же звезда «в кругу расчисленном светил». Ну а тем, кто все еще в этом сомневается, автор книги предъявляет доказательства. Телеведущего Соловьева он называет Вовкой, Аксенова – Васей, Жванецкого – Мишей, Евтушенко – Женей… Не без дрожи открываешь интервью с Борисом Стругацким: неужто и патриарх отечественной фантастики будет назван Борей? Но нет, пронесло, ура! Впрочем, и Борисом Натановичем своего визави интервьюер тоже не называет. Он его, представьте, вообще никак не называет: ни имени, ни отчества в тексте беседы нет.
Собеседники Михаила Веллера рассказывают ему о разном, и каждый о предсказуемо своем: Виктор Суворов – о гитлеровском вермахте и советской армии времен Сталина, Сергей Юрский – о расцвете БДТ под началом Товстоногова, Владимир Молчанов – о ситуации на ТВ времен Кравченко, Владимир Соловьев – о гнусной оппозиции эпохи Путина («не Ноев ковчег, а мусорный бак»). Дмитрий Быков не забывает о женщинах, Андрей Макаревич – об акулах, а акула капитализма Борис Абрамович Березовский, поминая добрым словом первого президента России, сурово клеймит президента номер 2 (он же номер 4), а президенту номер 3 ставит экзотический медицинский диагноз.
Впрочем, едва ли не каждая из приглашенных звезд считает своим долгом хотя бы между делом обласкать интервьюера. «Аксенов мне пожал руку и поздравил с выступлением» – это, пожалуй, наиболее аскетичная формулировка. «Вы меня приводили в восторг всегда» (Молчанов). «Миш, ты меня как никто понимаешь» (Быков). «Ну, Миша, – вы, профессионал» (Стругацкий). «Ты правильно делаешь, что пишешь, молодец» (Жванецкий). «Ты как человек блестяще выступающий» (Соловьев). «Маститый, обожаемый мной писатель» (тоже Соловьев). «Великий Веллер» (опять-таки Соловьев).
Сам Михаил Иосифович тоже очень мил со своими собеседниками, зато прочим гражданам везет куда меньше. Рассказывая о своих встречах с Аксеновым, автор, например, сварливо называет членов российской писательской делегации (кроме Василия Павловича и себя, разумеется) «сотней уродов». В разговоре с Соловьевым он сетует на «безмозглость оппозиции». В беседе со Жванецким считает необходимым задеть покойного Аркадия Райкина. Помнится, дотошный и крайне предвзятый Федор Раззаков, автор книги о маэстро, не мог, как ни старался, найти хоть какой-нибудь компромат на Аркадия Исааковича. А вот Веллер делает это непринужденно: «Мне когда-то его завлитша плакала, что она практически полностью написала за него книгу, дома и сверх рабочих обязанностей, и не получила ни шиша, кроме своих ежемесячных девяноста рублей зарплаты…»
В своей книге Михаил Иосифович не только вопрошает, собирает комплименты и обличает. Он не прочь и пофилософствовать. «Когда-то, давно-давно, в 1981 году мне пришла в голову идея, как устроен мир и человек в нем», – сообщает он Виктору Суворову. И жалуется ему: «Когда-то никогда никуда не пускали, потом не было ни копейки денег, а сейчас и пускают, и на билет наскребешь, и все равно какие-то проблемы». Какие именно? Ну вот, к примеру: «Я уже дожил до такой степени приглашаемости, что последние времена кручу рылом, куда ходить, а куда нет, потому что всюду ходить невозможно». Чувствуете трагизм ситуации?
Самые светлые воспоминания Веллера – о путешествии в Казань. В поезде «мудрый и обстоятельный Макаревич достал холодную вареную курицу, крутые яйца…» Курица, припасенная руководителем «Машины времени», похоже, настолько запала в душу автору, что он в середине книги он возвращается к ней вновь: «Идиоты пошли в ресторан, а у Макаревича была холодная вареная курочка, яйца вкрутую…» Еще пару сотен страниц спустя, в финале, публикуется эссе, где Веллер размышляет о культуре, духовных и материальных ценностях. Невольно ждешь здесь третьего пришествия той же универсальной курицы, но ее нет. Синюю птицу, кажется, все-таки съели.
Жжануда
Евгений Гришковец. 151 эпизод жжизни. М.: Махаон
«Молоко оказалось прокисшим. Не совершенно прокисшим, а с неприятной, но внятной кислинкой. От огорчения, беспомощности и облома я даже развел руками и посмотрел по сторонам, будто желая найти сочувственный взгляд. Мне было в этот момент так себя жалко, что я чуть не расплакался. Я почувствовал себя обманутым, одиноким и несчастным. А сегодня молока не хочется…»
Не беремся судить, каков Евгений Гришковец на самом деле, вне сцены и ЖЖ, однако тщательно лелеемое им авторское «я» отчетливо ассоциируется с персонажем анекдота – пассажиром авиалайнера, который первые полчаса полета доводит окружающих горестными стенаниями, как ему хочется пить, вторые полчаса бесит всех радостными признаниями, как ему стало хорошо, когда он попил, а после того, как на него, наконец, зашикают со всех сторон, он всё оставшееся время полета будет тихонько бурчать о том, какие вокруг него сидят редкостные зануды.
Гришковец – добрый и милый интеллигент, но может достать любого. Его alter ego – из тех намертво зацикленных на себе граждан, которые в ответ на брошенный мимоходом вопрос «как дела?» ставят портфель на асфальт, хватают собеседника за пуговицу и начинают рассказывать о своих делах в мельчайших подробностях, не исключая дырки на носке, золотухи племянника и расстройства желудка любимого пса.
Гришковец ежесекундно заглядывает собеседнику в глаза и жаждет не-мед-лен-но-го соучастия. Если рассказчику комфортно, то и ты, будь любезен, не дергайся при слове «волнительно» (Гришковец почему-то обожает это галантерейное словечко), а раздели радость человека, который вкусно выпил и хорошо покушал. «А мы вчера так дивно прожили день! Был гусь с черносливом», «я летел из Нижнего Новгорода, и в дорогу мне дали слоеные пирожки, с капустой и с курицей», «вчера поел домашней окрошки… Холодненькой, из холодильника», «забежал с мороза в ресторанчик, съел две щучьи котлеты, выпил морсу и рюмку водки». И др., и др., и др.
Если же приключилась даже малая житейская бедка, автор сразу погрузит собеседника в пучину пессимизма. Среди существ, веществ и явлений, способных вывести из равновесия нежного и удивительного Гришковца, может быть всё на свете: помимо скисшего молока, источником мучительных переживаний окажется, например, погода («холодно, промозгло и ужасно неуютно»), мартини («Дрянь, химия и надувательство»), пейзаж вдоль дороги («унылый и гнетущий»), гады, опоздавшие на его спектакль («имели наглость ответить, что ходили в туалет»), поезд («раздолбанные вагоны, грязь и гнетущая атмосфера»), президент Грузии («рубашка ему не шла… и по-прежнему в нем нет ни элегантности, ни тех шика и обаяния, какие присущи многим тбилисским мужчинам»), Юрий Шевчук на встрече с Путиным («дерзость сродни хулиганству»), а впрочем, и Путин на встрече с Шевчуком. А также компьютеры, Казантип, сериал «Школа», сетевые «пираты», непокорный душ, таксист, врубивший шансон, и конечно же армия литературных критиков.
Как известно, популярность первым спектаклям Гришковца принесло то, что театроведы обозначили термином «новая искренность». В отличие от «старой» искренности, тихо плакавшей в чуланчике, новая, выйдя на подмостки, повела себя довольно напористо – словно коробейники в электричках. Гришковец, однако, продает публике не шариковые ручки, а Гришковца. Оба его романа, «Рубашка» и «Асфальт», не удались потому, что автор зачем-то взялся выдумывать посторонних героев. Там же, где он отбрасывает «литературу» и пишет о себе, автор вполне органичен.
«151 эпизод жжизни» – третья его книга, сложенная из записей в блоге; первая называлась «Год жжизни», вторая – «Продолжение жжизни», а нынешняя – продолжение продолжения. ЖЖ – почти идеальный формат для зануды («почти» – потому что нельзя вырубить всех злопыхателей). В жизни за услуги психоаналитика надо платить, а в «жжизни» можно выплескивать тонкую натуру даром, да тебе самому еще и приплатят.
Гришковец – персона медийная: его лицо в «ящике», его имя на слуху, и все это – гарантия продаж. Пусть стартовый тираж книг «безоглядной оптимистки» Донцовой – 200 тысяч, но и тираж ЖЖ-книги насупленного Гришковца тоже недурен – 50 тысяч. Учитывая, что до провинции добираются большетиражные книги, у читателя из глубинки выбор невелик. Вас не устраивает чтиво для домохозяек, без проблем переживших лоботомию? Вот вам альтернатива: мазохистская рефлексия Гришковца.
Можно, конечно, вырваться и убежать, но тогда останетесь без пуговицы.
Жалобная книга
Евгений Гришковец. Письма к Андрею: Повесть. М.: Махаон, Азбука-Аттикус
Гришковца сегодня все обижают. Аэропорты и вокзалы встречают его не хлебом-солью, а дождем с градом. Купленное им молоко скисает прямо в магазине. Зритель уходит с его моноспектаклей, а будучи пойман за рукав, вырывается и дерзит. Казалось бы, еще недавно Евгений Валерьевич завораживал публику бесхитростным рассказом о том, как он съел собаку, и вот теперь едят уже его самого. Критика намекает, что прозаик исписался, актер изыгрался, драматург истрепался, а в сокровищнице мирового кинематографа есть фильмы и покруче его «Сатисфакции» («Аватар», например!). Свой живой журнал нашему герою вообще пришлось собственноручно умертвить, как раненую лошадь: каждый второй блогер норовил оставить не слишком почтительный коммент, а уж что там творил каждый первый, и вообразить страшно.
Гришковцу сегодня не позавидуешь. В муках рожденный образ честного провинциала, победившего закомплексованную столицу искренностью и детским прямодушием, ныне отступает в прошлое, а ему на смену приходит образ страдающего интеллигента, которому в трамвае отдавили ногу и обозвали шляпой. Психофизике Евгения Валерьевича настолько к лицу маска слезливоистеричного Пьеро – Белого Клоуна, Того, Кто Получает Пощечины, – что эта маска сама может скоро стать лицом. Юристы и психологи называют такое виктимностью. Чем больше человек обижается, тем больше его обижают, и порочный круг можно разорвать одним способом: поскорее дать в нос кому-нибудь. Зрителю, блогеру, Спилбергу – не важно. Главное, посильней и с размаху.
Что ж, рецепт неплох и, кажется, легко реализуем на практике. «Кто-то может обидеться на мною написанное, и даже наверняка обидится», – в этих словах из предисловия к новой книге Гришковца сквозит надежда на то, что он сумеет вернуть спортивную форму и явить миру хук справа. Книга выполнена в форме посланий к Андрею Тарковскому, чей несомненный авторитет должен стать для автора точкой опоры на виртуальном ринге. В книге мало текста, а тот, который есть, несет следы спешки: нашему герою не терпится начать сражение сейчас же, пока пыл не угас.
Главных противников несколько. Во-первых, это критик – убогое существо, которого в детстве насильно приобщали к прекрасному и развили в нем мизантропию. Во-вторых, это кинопродюсер, который уничтожает искусство тем, что навязывает свою волю творцу и нагло отказывается финансировать его просто так – «не спрашивая объяснений, не интересуясь замыслом, не читая сценария и не задавая вопросов». В-третьих, это ремесленник, «формально относящийся к художественной деятельности» и имеющий нахальство называть свои книжонки литературой, свои «бесконечные кривляния» на сцене театром, свою кинохалтуру – кинематографом… А еще есть фестивальщики, дилетанты, дикие самородки, певцы караоке и прочие бессмысленные существа.
Эх, если бы вся книга «Письма к Андрею» и взаправду была боксерским поединком – вызывающе субъективным, пристрастным, размашистым манифестом воинствующего индивидуала, кустаря с моторчиком сильных эмоций! Однако с каждой новой страницей наезды и накаты тонут в мелких сетованиях и кокетливом нытье. Спарринг занимает не более трети книги, и на большее автора не хватает.
Оставшиеся две трети произведения – все тот же нынешний Гришковец, который сам себя исключает из бойцовского клуба за неуплату членских взносов и вновь предпочитает не наносить, а принимать удары, не таранить врага бюстами классиков, а прятаться за ними: «Обижали Шекспира, мучили Сервантеса, отравили Моцарта… Издатели обманывали гениальных писателей, современные гениям критики писали злобные глупости, Толстого отлучили от церкви…» И вновь автор страдает от тех, кто хочет пройтись сапогами по хрупкой нежной душе творца, без спроса вломиться с воровской фомкой в заповедную башню из слоновой кости и подменить чистое искусство нечистым антиискусством.
Гришковцу надо обвинять, а он оправдывается, ему в новой роли следует орать во весь голос, а он тихонько хнычет в жилетку: «поделки покупаются охотнее и оцениваются много выше, чем подлинные произведения искусства», «изделия ремесленников и продаются, а искусство художников чаще всего остается неоплаченным». Мол, «человек, создающий искусство, непонятен тем, кто ценит результат и ставит его превыше всего остального»; «он постоянно переживает и не может успокоиться, это он все время мучается и мучает всех, с кем живет».
И тут делается очевидно, что смены имиджа сегодня не будет, а главным адресатом становятся близкие художника: послание уже обращено – через голову читателей – именно к ним: пожалейте, поймите, поддержите, не корите, примите таким, какой я есть… Всякий, кто не принадлежит к числу чад и домочадцев Евгения Валерьевича, может спокойно удалиться. Тарковский, кстати, уходит из книги первым, но Гришковец этого не замечает.
Чайка по имени Евгений Валерьевич
Евгений Гришковец. Почти рукописная жизнь. М.: Махаон
«Я взрослый. Я сижу в этом доме и пишу книгу. А потом книгу напечатают, и она будет продаваться в магазинах. Книга! Это же удивительно!.. Я взрослый, я пишу книгу, настоящую книгу!»
Может ли самоумиление стать художественным приемом? Может, если речь идет о Евгении Гришковце. В данном случае простодушная его радость выглядит несколько наигранной: постоянным читателям известно, что новая книга (равно как и несколько предыдущих в той же серии) – не совсем настоящая и не вполне книга. Сочинялась она на бегу; не столько писалась вручную, сколько диктовалась, переводилась из аудиоформата в текстовой и чуть приглаживалась. К публике дневник писателя попадал до того, как типография отпечатала тираж: спасибо Тиму Бернерсу-Ли и Роберту Кайо, придумавшим Интернет. Благодаря своему живому журналу Гришковец несколько лет мог общаться с поклонниками в режиме онлайн и знакомить их с дневниковыми записями.
Поделиться книгой: