Помоги проекту - поделись книгой:
Итак, внимание! Соломин не столько любит Катю, сколько страдает «половой одержимостью ею»; в отличие от промотавшегося Лаевского, Соломин отнюдь не беден и клянчит у Дубровина деньги, чтобы не трогать основной капитал. Дубровин не простак, а тупица. Турчин изводит «лишнего человека» Соломина не только из-за своих социал-дарвинистских теорий, но и потому, что тайком положил глаз на Катю. Катя мучается не от тоски, а от элементарной кокаиновой зависимости и изменяет Соломину с похотливым павианом Калининым ради дозы порошка, полученного с таможни. Ну и так далее. Чеховские персонажи не были гигантами духа, но уж персонажи Иличевского – и вовсе гости из нановселенной, едва различимой в микроскоп: в мире мельчайших людей никакой, даже полушутейный, поединок невозможен в принципе. К барьеру никто не выйдет, пар улетит в свисток, иеромонах не крикнет: «Он его убьет!», а Соломина с Турчиным исподтишка и по отдельности кокнет сам автор – чтобы создать видимость хоть какого-нибудь катарсиса.
Легко заметить, что чеховская «Дуэль» умещается на сотне книжных страниц, а сочинение Иличевского (без дуэли), несмотря на скудость фабулы, вольготно расположилось на четырехстах с лишним страницах. Подобно сороке, автор «Анархистов» переполняет гнездо сюжета поблескивающим сором, взятым отовсюду, откуда можно, и вынуждает почти всех героев – не только Турчина – страдать словесным недержанием. В книге присутствуют элементы детектива, мистики, есть навязчивые описания красот природы и непричесанные отступления (одна только побочная история жизни анархиста Чаусова занимает десятки страниц). И дело даже не в том, что вялая избыточность чеховского Треплева нашему автору заведомо ближе, чем лаконизм Тригорина. Просто Чехов не задумывался о
В современной России крупные издатели редко бывают солидарны с критиками. Ведь книги, от которых критики в восторге, продаются трудно, а от книг, легко собирающих кассу, критиков обычно тошнит. И все же есть некая область, где романтические устремления критиков и шкурные интересы издателей совпадают.
Еще в конце 90-х критики, тоскуя по «литературо-центричным» временам, призвали возродить теснимую постмодерном крупную форму – то есть традиционный русский роман. Издатели тоже были за, поскольку за толстую книгу можно выручить больше денег, чем за тоненькую. Результатом совпадения векторов интересов стали размножившиеся литературные премии (от «Большой книги» до герметичной «Ясной Поляны»), которые заточены под крупную форму. Писатели пишут, меценаты награждают, издатели издают, читатели покупают, все при деле. Давний и успешный участник литературного гандикапа, Иличевский подсел на премиальную иглу. Став заложником
Нет, все-таки зря Александр Викторович взялся за перелицовку компактной чеховской повести. Взял бы лучше толстовскую эпопею. Например, из «Войны и мира» можно было бы выкроить себе даже целых два полновесных романа – один для «Букера», другой для «Нацбеста».
Старые карты ада
Александр Иличевский. Орфики: Роман. М.: АСТ
Действие романа начинается в 1991 году. Молодой ученый-физик Петр решает покинуть СССР и заняться наукой в Америке, но, когда билет на самолет уже куплен, герой-рассказчик знакомится с соседями по дачному поселку – старым генералом и его дочерью-красавицей Верой. Вера замужем, однако мужа не любит, зато отца боготворит. Отец тоже обожает дочь, но скоро может покинуть ее навсегда: генерала обвиняют в крупных хищениях и вот-вот осудят, если семья не заплатит крупную взятку. Влюбившись в Веру, Петр забывает про науку и Америку. Чтобы спасти любимую от сиротства и бесчестья, герой готов на все – даже спуститься в преисподнюю, как мифологический певец Орфей…
Трагическая история Орфея и Эвридики издавна привлекала внимание лучших композиторов (Глюк, Гайдн, Лист, Стравинский, Гласс), художников (Дюрер, Брейгель Старший, Тициан, Тинторетто, Коро) и писателей (Кальдерон, Гёте, Браунинг, Ходасевич, Рильке, Цветаева, Кокто, Ануй, Керуак). Букеровский лауреат Александр Иличевский, который в предыдущем романе «Анархисты» уже успел бодро пересказать на новый лад чеховскую «Дуэль», снова не прочь вписаться в славные ряды классиков – чем он хуже Гайдна или Гёте? Загвоздка лишь одна: для жителя Древней Эллады зияющая бездна Тартара была так же реальна, как и заоблачная вершина Олимпа, а позитивисту Иличевскому, ранее не замеченному в склонностях к фантастике или мистике, надо каким-то образом ухитриться замотивировать факт наличия у нас Инферно, пусть отчасти метафорического. Ад – это все же не цирковой кролик, которого можно вытащить из шляпы легким жестом фокусника.
Отдадим должное мастерству писателя: он выкрутился. Для этого ему, правда, пришлось совершить несколько не вполне изящных манипуляций, добавляя в бочку терпкого меда древнегреческой мифологии пару ложек липкого дегтя нынешнего политического мифотворчества. Изображая новую Россию, которая возникла сразу после путча, автор избегает многоцветной палитры и – вполне солидарно с сегодняшним Агитпропом – использует все оттенки черного. Если не знать источника цитат, Иличевский трудноотличим от А. Пушкова или М. Леонтьева. «Распущенная полунищая отчизна, перешибленная обухом провидения», в романе превращается в «мрачное царство разносортной бесовщины» и становится местом шабаша «хтонических сил», средоточием «вредоносной чужеродности, захватившей человеческое» и огромной воронкой «весело-мрачной круговерти, в которую засосало все народонаселение». В итоге герою не надо специально искать точное место локализации ада: он – везде.
Пытаясь найти деньги для Эвридики-Веры, Орфей-Петя узнает, что истинные хозяева жизни в послепере-строечной России – даже не «фарцовщики, барыги и спекулянты», а «вышедшие на свет последователи иллюминатов». Под руководством рафинированного интеллектуала-педераста секретный Орден проводит еженощные кровавые бдения в Пашковом доме, среди инкунабул. Петя, не принятый в Орден, тут может заработать денег одним способом – сыграть, рискуя жизнью, в «русскую рулетку»… Ох, неужели это все еще сюжет романа Иличевского? Больше похоже на микс из Проханова и статей газет типа «Тайной власти» и «Оракула».
Чтение «Орфиков» – трудное занятие; то и дело спотыкаешься о словесные несуразности. «Смотрел на взлетающие или садящиеся самолеты с влечением к будущему» (самолеты с влечением?), «передо мной под березой покачивался тучный седой человек с белыми глазами» (висельник? да нет, живой!), «вниз по ступенькам, на которых налетел на девушку» (на-на-на), «входил в область притяжения, излучаемого Верой» (излучаемое притяжение? неужели главный герой – талантливый физик? судя по метафоре, двоечник), «те, чье души случайно или велением провидения были зачаты могучим переломом» (души, зачатые переломом, – не хуже волн, падающих домкратом у героя Ильфа и Петрова или слов, отлитых в граните, у экс-президента России). И так далее. Рецензенты книг Иличевского называют его «признанным виртуозом стиля» и «прекрасным стилистом», а обычно скупой на похвалы Виктор Топоров однажды употребил словосочетание «блестящий стилист». Что ж, в нынешнем лексиконе первое значение слова «стилист» – «специалист в области создания стиля человека с помощью причёски и макияжа», а самым известным представителем профессии у нас считается парикмахер Сергей Зверев. Если устроить между этими двумя стилистами соревнование, кто победит?
Художник на поле брани
Максим Кантор. Красный свет: Роман. М.: АСТ
Поразительный все-таки человек – художник Максим Кантор! Читая его интервью и статьи, где он обличает то скверну авангардизма, то погрязший в пороках Запад, то российских буржуев с лоснящимися от фуа-гра губами, воображаешь, что этот творец прекрасного ни на вершок не отступает от традиций русских передвижников и при этом, конечно, живет в Урюпинске, еле перебиваясь с хлеба на квас. Однако вдруг узнаешь, что громокипящий обличитель мира чистогана, мягко говоря, не беден, обитает в Лондоне, и если бы вдруг ожил Илья Репин и увидел,
Впрочем, российским обывателям, которые покупают ручки в канцелярском отделе супермаркета, ножки – в мясном, а огуречики – в овощном, живопись Максима Карловича обычно не по карману. Поэтому-то в наших краях художник выступает как прозаик. Аннотация к его новой книге обещает «живое полотно, в которое вплетены и наши судьбы», но всякий, кто раскроет роман, угодит в сумку обезумевшего кенгуру: повествование так резво прыгает во времени-пространстве, что даже у человека с отличным вестибулярным аппаратом голова пойдет кругом.
Вот только что российская богема XXI века вкушала деликатесы во французском посольстве, и затем – раз! – мы в гуще сражения Великой Отечественной. Опять флешбэк – Тухачевский усмиряет Кронштадт. Снова прыжок – и Гамарник в середине 30-х чавкает холодцом. Он еще не доел, а нас уже занесло в Германию 20-х, где пишется «Майн кампф». Потом безумный кенгуру отпрыгнет в год Версальского договора – чтобы затем, заскочив в наши дни, опять вернуться на поле брани… Автору до того не терпится поделиться мыслями о Тридцатилетней войне, драмах Лессинга, Крестовых походах, Парижской коммуне, Фридрихе Барбароссе и пр., и пр., что герои романа, выпучив от усердия глаза, читают друг другу лекции, пересыпанные именами, цифрами, датами и цитатами. В результате уже первый том (всего их обещано три) можно сравнивать – и по объему, и по числу персонажей – с атласом вымирающих животных или телефонным справочником столицы.
Возможно, размеры «Красного света» могли бы оказаться не столь устрашающими, если бы России не угрожали две беды – либералы и интеллигенты. Эти зловредные насекомые вызывают такой душевный зуд у романиста, что он на протяжении всей книги расчесывает больную тему, поминая врага чуть ли не в каждом абзаце: интеллигенты «всецело на стороне воров», «воры придерживаются либеральных взглядов», «отношения интеллигенции и воров сделались любовными», «интеллигенты привыкли к тому, что их знакомые – воры и убийцы», «интеллигенты сами стали ворами» и так далее. Ельцина автор называет «обкомовским либералом» и сравнивает с Гитлером, зато известное сравнение Сталина с тем же Гитлером для романиста – кощунство и провокация.
Проникая мыслью в суть вещей, он объясняет причину нынешних нападок на генералиссимуса: «Не было ненавистнее строя для воров, чем социализм, и воры разрешили интеллигентам свести счеты со Сталиным». А почему приключенческая литература так популярна в России? Да потому, что «любимый жанр воров – детектив».
От автора, сделавшего упомянутое выше открытие, не ожидаешь, что сам он вступит на тропу воровского жанра. Однако Максим Карлович намерен бить врага в его же логове: именно детективный стержень должен скрепить клочки расползающегося сюжета. Какие обстоятельства могут, по-вашему, связать майора английской разведки, шофера татарской национальности, столетнего нацистского преступника, прогрессивного галериста, скромного прокурорского работника и лидеров российской оппозиции? Да всё просто. Убийца шофера – один из руководителей оппозиции; следователь, преодолевая козни олигархов, ищет виновного; а тем временем английские спецслужбы с помощью друга покойного немецкого фюрера готовят новый «болотный» митинг в Москве, рассчитывая на скорую победу либералов…
Бред? Естественно. То, что вся эта злобная тягомотина, которой до литературы так же далеко, как и до Луны, вышла четырехтысячным тиражом, неудивительно: чего у нас только не выпускают и даже номинируют на литпремии! Любопытно другое: откуда возьмутся четыре тысячи читателей? Рабочий класс и колхозное крестьянство едва ли сумеют продраться сквозь специфический канторовский стиль, а интеллигенция, если верить романисту, занята митингами и добыванием бабла и вообще «читать разучилась». Автору остается уповать только на название книги: авось какой-нибудь начинающий автомобилист второпях примет ее за инструкцию по правилам дорожного движения. Ну, или, скажем, обладатель турпутевки в Голландию перепутает том Кантора с путеводителем по амстердамскому кварталу «красных фонарей».
Дырка в шинельном сукне
Павел Крусанов. Царь головы: Рассказы. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной
Вот сюжет из нового сборника Павла Крусанова. Провинциал Пал Палыч и петербуржец Петр Алексеевич идут на охоту. Первый – оптимист, и у него все спорится, а у второго в душе раздрай. Под конец автор объяснит причины оптимизма и меткости Пал Палыча: тот, оказывается, поймал своего черта, закрыл в банке и отныне свободен от вмешательства адских сил… Другой сюжет. Демьян Ильич, хранитель экспонатов в музее петербургского вуза, славен тем, что где-то достает чучела редких животных. В финале выяснится, что хранитель – колдун: в редких зверей он превращает преподавателей и студентов… Еще один сюжет: петербургский кондитер Андрей приглашен на праздник к приятелю, который хвастается талисманом, могущим усилить творческие способности. В конце рассказа кондитер-завистник, не выдержав искушения, похитит талисман, однако тот усилит не художнические, а лишь воровские таланты Андрея…
Истории забавные, если бы не одно но: забавны они только в нашем сверхкратком пересказе. Писатель Крусанов – давно не дебютант; сегодня он принадлежит к литературной номенклатуре, входит в жюри, пишет манифесты, мелькает в лонг-листах премий и т. п. Словом, малые формы ему не по чину. А потому каждая из упомянутых выше историй занимает не две-три страницы, а двадцать-тридцать. Попробуйте увеличить в десять раз самый веселый анекдот про Вовочку или Василь Иваныча – и вы получите такое же вялое занудство. Нагоняя объем, автор оттягивает финал, придумывает лишние фабульные загогулины, вводит ненужных персонажей, злоупотребляет «неиграющими» деталями. А куда деваться? Вместо восьми анекдотов печатать восемьдесят? Да где их взять, если и так парадоксов не хватает? В рассказе о переселении душ злоумышленник в итоге предсказуемо превратится в ворону. В рассказе о вахтере, который эксплуатирует «малый народец», на голову негодяю обязательно упадет каменный идол этого народца…
Почти все рассказы выстроены по одной неклассической схеме: вслед за кисельно-вязкой экспозицией, занимающей три четверти объема текста, следует молниеносная – а порой и скомканная – развязка. Чтобы на пути к финалу читатель не заснул, автор взбадривает его стилистическими перлами («внутри у него толкалось свежее переживание», «незаметно задумался», «пьянящий ветер нежданной оставленности» и пр.), а чтобы не появился соблазн перескочить через абзац-другой, писатель громоздит сложноподчиненные баррикады, опутанные колючей проволокой причастий и придаточных. «…Петр Алексеевич, примостившись на бетонном парапете, воздвигнутом на обочине в том месте, где под дорогой пролегала труба, дававшая подземный проход речке…» Не устали? А ведь процитирована еще не вся фраза, а лишь ее часть.
В аннотации к книге Крусанов назван «прозаиком с явственным питерским акцентом», и недаром. Свой «акцент» он демонстрирует окружающим, как тельняшку или боевой шрам. Даже в метафорах, даже там, где обстоятельства места для сюжета не важны, автор расчехлит орудия и покажет весь топографически-географический арсенал. Знай наших: «Горело охрой Адмиралтейство, на шпиц которого, как на штык, незримо нанизали, отправляясь в ад вечности, страницы петербургского текста золотые и серебряные сочинители». Кр-р-расота, да и только!
Впрочем, стоп. Один сюжет, связывающий художественные тексты с географией, все же следует упомянуть. Достоевскому молва приписывает знаменитую фразу: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели»…» На самом ли деле он ее произнес, или это сделал какой-то иной классик с берегов Невы, не имеет значения: важна не персона, а прописка. Хотя Гоголь был уроженцем Полтавской губернии, а главное произведение создал в Риме, имя писателя в истории русской словесности уже навечно привязано к Северной столице. И в каких бы жанрах ни творили сегодня здешние литераторы, каждый из них и впрямь получил в наследство от автора «Носа» и «Портрета» эксклюзивное право на фантастическое допущение.
Это и есть важнейшая петербургская литературная «фишка»: даже в кондовом реалистическом сукне прячется дырочка, сквозь которую писатель может ускользнуть из царства удушливого детерминизма в иные, непредсказуемые измерения. Но это одновременно и самая большая петербургская ловушка: внедрение Невероятного в ткань обыденного – прием обоюдоострый; при неосторожном обращении с ним материал рвется, дырочка разрастается в Черную Дыру и может со свистом проглотить все оттенки здравого смысла. Примерно такая беда происходит с рассказами из сборника Крусанова. В столкновении реализма с фантастикой побеждает авторский произвол, а логикой жертвуют ради сиюминутного эффекта. После таких жестоких манипуляций у наследственной гоголевской шинели уже нет шансов уцелеть: она обречена вся превратиться в неопрятные лохмотья, которые восстановлению не подлежат.
Созвездие большой жратвы
Дмитрий Липскеров. Теория описавшегося мальчика: Роман. М.: АСТ
К Дмитрию Липскерову столичная критика благосклонна. Журнал «Медведь» хвалит за стиль, «XXL» – за сервис, «Афиша» – за концептуальность, «Карьера» – за интерьеры, Cosmopolotan и ELLE – за демократичные цены. Обычная публика не столь любезна и временами ворчит в комментах: одному нахамил метрдотель, другой долго дожидался сдачи, а какой-то бедолага вообще углядел в салате червя.
Как вы уже, наверное, догадались, предыдущий абзац посвящен не литератору Липскерову, но Липскерову-коммерсанту – владельцу сети московских ресторанов. Дело в том, что сам Дмитрий Михайлович объявил о своем нежелании разделять обе ипостаси: мол, у него «два полушария в мозге. Одно занимается коммерцией, другое – литературой. Не мешает, наоборот, помогает!» Что ж, автору виднее. Возможно, гармония его мозговых полушарий поможет заодно и рецензенту новой книги писателя.
Для начала познакомимся с фирменным блюдом, то есть с героями. «Я люблю фаршированного карпа! – провозглашал Диоген. – Я люблю эту рыбу за то, что она самая вкусная!» Речь идет, понятно, не о древнегреческом философе, а о его тезке, военвраче-проктологе Ласкине. Во время службы в Афганистане тот усыновил мальчика Ислама, внука казненного моджахеда, переименовал в Ивана и перевез в СССР. Будущий главный персонаж книги в горах голодал, перебиваясь козлятиной, но на новом месте включил в рацион рыбу-фиш и стал богатырем с фантастическим аппетитом. Прошли годы. В размышлении, чего бы покушать, Иван глотает кусочек антиматерии, найденной у пруда. После этого с героем происходят странные метаморфозы: он деревенеет, превращаясь из человека в музыкальный инструмент ксилофон. Попутно он приобретает способность к ясновидению и левитации; теперь ему открыты все тайны Земли и Космоса…
Ну как вам меню? Экзотично? Специфично? То ли еще будет: раз уж текст романа сервирован к столу в редакции Елены Шубиной, нас ожидает чтение для гурманов. Подобно ресторанам Липскерова, его свеженаписанный роман устроен по принципу «шведского стола»: заплативший за вход набирает на поднос кучу всякой всячины. Правда, есть-то можно по очереди, а вот читать приходится все сразу, поливая пирожные кетчупом и намазывая конфитюр на бифштекс.
Но продолжим. Пора представить других персонажей, положительных и нет. Среди первых – ксилофонистка Настя Переменчивая, влюбленная в Ивана, и импресарио Жагин, который под влиянием Ивана почти отказался от стяжательства. В компании двух апостолов человек-инструмент, уже наполовину деревянный, но несломленный, едет на гастроли в провинцию, чтобы под гипнотизирующий ксилофонный звон проповедовать местной элите учение о бесконечности Вселенных и, как следствие, о личном бессмертии. По правде говоря, Ванина мудрость взята Липскеровым напрокат – отчасти у физика Хью Эверетта III, который еще в 1957 году заложил основы теории Мультиверсума, отчасти у юного Левки Гайзера из повести Владимира Тендрякова «Весенние перевертыши», где сходный набор идей занимал пару абзацев.
На беду Ивана, два отрицательных героя романа, психиатр-маньяк Яков Михайлович и его сын, получеловек-полудятел Викентий, верят в оригинальность заемных откровений героя. Психиатр, считая себя воплощением Материи, хочет дать бой Ивану как средоточию Веры и Духа. Однако перед этим даже злодеям необходимо подкрепиться: «Родственные связи – главное! Съешь котлет. Кстати, вкусные». К счастью, и апостолы не страдают отсутствием аппетита: незадолго до того, как голова импресарио превратится в новую планету (есть в финале и такой оптимистический сюжет), Жагин заглотнет пятнадцать сырников и отправит в ротище «всю яичницу с четырьмя солнцами». Ам-ам – добро побеждает зло.
Еда для профессионального ресторатора – универсальный барометр. Каждый изгиб сюжета нам подадут в специях кулинарных аллюзий. Если отчим Вани «воздержится от барана, удовлетворившись курицей», то судьба мальчика изменится. Если Настя задорно «хрустнула огурцом» и помидоры «вспыхнули багровым рассветом в эмалированной миске», то впереди маячит романтическая сцена, а сексуальный акт будет похож на акт гастрономический (герою под силу «всосать Настину невинность, как мякоть хурмы»). Даже членовредительство прописано в меню отдельной строкой. Когда Иван, уснув у батареи, получит ожог, писатель с дотошностью заметит: «Правая щека почти зажарилась в котлету». Хорошо, что автор не уточнит, в какую именно, пожарскую или по-киевски.
Впрочем, не будем строги к Липскерову. У его потенциального читателя есть право выбора между книгой и «шведским столом»: цены примерно одинаковые. И в конце концов, богиня Кулина, покровительница общепита, только с богом коммерции Гермесом состоит в хороших отношениях, а с музами изящной словесности – Эрато, Каллиопой и Евтерпой – уж как получится.
Тут помню, тут не помню
Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский: Роман. М.: Эксмо
В былые времена никто не обзывал Владимира Маканина живым классиком, зато в его произведениях было много ярких сюжетов и живых характеров, памятных до сих пор. Тут и самодельный гуру старик Якушкин («Предтеча»), и деловитая спекулянтка Светик («Старые книги»), и самоубийственно упертый Толик Куренков («Антилидер») – неудачники, везунчики, люди свиты, романтики, продолжающие жить на первом дыхании, и прагматики, которые притормозили, чтобы обустроить себе уютную отдушину.
Вся эта пестрая публика счастливо уворачивалась от наиболее злостных канонов соцреализма и могла бы легко перекочевать в постсоветскую литературу. Но сам писатель почему-то рассудил иначе. Для него конец 80-х стал Рубиконом: в реку с быстрым течением соскользнул прежний Маканин, а уже из реки выбрался Маканин новый – степенный, как дядька Черномор и чеховский Ионыч, вместе взятые. Внятность фабул и прозрачность слога затерялись на том берегу; место литературы для чтения заняла Литература Со Значением, ценимая критикой. В 90-х годах премию «Букера» получила маканинская повесть «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» – мутный алхимический марьяж сказки с Кафкой. Каждого, кто сегодня вспомнит в повести хоть что-то, кроме заглавной мебели, тоже надо премировать.
Тем не менее переход Маканина из разряда просто писателей в ранг писателей маститых состоялся, а еще одна крупная награда – «Большая книга» 2008 года за роман «Асан» – закрепила статус литературной глыбы. Триумф, правда, был чуть подпорчен скандальной перепалкой между участником чеченской кампании Аркадием Бабченко и невоевавшим романистом. Первый уличал второго в катастрофическом незнании реалий, второй с олимпийских высот снисходительно объяснял первому, что-де ветеран может быть не так хорошо осведомлен о военных событиях, как автор, изучивший мемуары генерала Трошева. Критика приняла сторону Маканина, и все же тот решил отложить очередную мысленную командировку на Кавказ. А потому в романе «Две сестры и Кандинский» остался в пределах Садового кольца.
Итак, обе героини новой книги, сестры Ольга и Инна, живут в Москве времен перестройки. Инна – экскурсовод, а Ольга обустраивает у себя в подвальчике домашний алтарь, посвященный художнику Кандинскому. Возлюбленный Ольги Артем – депутат Московской городской думы. Он спасает художников-неформалов от милицейского преследования и пылко выступает на митингах с призывом отменить цензуру, но вдруг выясняется: трибун Артем – действующий стукач КГБ. Вся его карьера накрывается медным тазом, вакантное место в Ольгином подвальчике занимает рок-музыкант Максим; потом объявляется его папаша, пропахший тайгой сибирский стукач, а под конец сестры, уже совершенно чеховские, плачут светлыми слезами. Они бы рады свалить «в Москву! в Москву!», но они, увы, и так уже в Москве, отступать некуда.
В издательской аннотации книга названа «ярким свидетельством нашего времени», а рецензенты нахваливают «абсолютную убедительность» описываемого, сулят читателю «погружение в 1990-е, время иллюзий и надежд» и, памятуя о придирках Бабченко, объявляют: «Теперь-то никто не упрекнет автора в том, что он не ориентируется в материале»…
Как бы не так! При внимательном рассмотрении заметно, что сюжет книги Маканина настолько же близок к исторической реальности, насколько и сюжет поэмы Ляписа-Трубецкого о Гавриле-почтальоне. С «материалом» творится чехарда: на самом деле Мосгордума появилась только в конце 1993-го, художников в столице не гоняли с конца 80-х, КГБ упразднили в 1991-м, а цензуру, с которой бился думский Артем, отменили еще в 1990-м. Персонажи упоминают «подскочивший рейтинг», «крутого спонсора», «офисных клерков», «корпоративные встречи» и киллера, которого нанимают «за тыщу зеленых», – но это из других, послеми-тинговых, времен, когда принадлежность человека к спецслужбам не топила политическую карьеру, а совсем даже наоборот…
Барское пренебрежение к точности детали подрывает доверие к героям, которые у позднего Маканина и так-то изъясняются с надрывом провинциальных трагиков, чьи главные знаки препинания – восклицательные. Впрочем, у художника Василия Васильевича Кандинского был однофамилец – психиатр Кандинский, Виктор Хрисанфович. В книге «О псевдогаллюцинациях» он анализировал случаи «обманов памяти» и «состояний патологического фантазирования». Присутствие в заглавии имени того, второго, Кандинского могло бы, пожалуй, снять многие претензии к автору романа.
Сбрось муму с поезда
Александр Никонов. Анна Каренина, самка. М.: АСТ
«Анна Каренина была крупная, здоровая самка. Все здоровые самки похожи друг на друга. А все нездоровые больны по-разному. Ее молочные железы имели вид упругих плотных выступов…» И т. д.
Стилистика сочинения Александра Никонова ясна с первого же абзаца. Если в глазах героини Льва Толстого «вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы», то у Никонова «мимические мышцы ее мордочки непроизвольно сократились, показав стороннему самцу, что эмоциональное состояние самки выше среднего». Чуть позже нам в таком же глумливопознавательном» стиле расскажут о Каренине («брачный партнер Анны в последнее время совокуплялся с нею не чаще одного раза в месяц»), о Вронском («пышущий тестостероном Вронский мог осуществить до нескольких завершенных коитусов в сутки») и других персонажах и явлениях. Лет с трех все дети обычно догадываются, что «принцессы тоже какают», но лишь для немногих это открытие останется главной правдой о взрослой жизни. Никонов – такой вот трехлетка, только вооруженный томом энциклопедии. С ее помощью он объяснит, что сочувствие – одна из «острых психофизиологических реакций в ответ на внешние раздражители», а Пушкин «умел таким образом складывать слова, что получался ритмический рассказ, который воздействовал на эмоциональную сферу сильнее, чем ритмически не согласованный текст…».
Будущий автор этого «самого остроумного, самого яркого произведения последнего десятилетия» (цитируем аннотацию) объявился на литературном горизонте еще в 1994 году, выпустив «Х…евую книгу», – в оригинале название дано без отточий. Ничем, кроме обсценной лексики на каждой странице, эти скудные мемуары тридцатилетнего шалопая, правда, не блеснули. Позже автор публикует книги «Бей первым! Главная загадка Второй мировой», «Здравствуй, оружие! Презумпция здравого смысла», «Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека» и др. После второго издания «Апгрейда обезьяны» (где предложено легализовать наркотики) Никонов радостно отбивается от Антинаркотической комиссии, заглотившей наживку. В декабре 2009 года он пишет статью «Добей, чтоб не мучился», где дети с патологиями мозга названы «бракованными дискетами», а родителям рекомендовано применять к младенцам эвтаназию… Надо ли удивляться, что в новой книге всплывет фраза героя Достоевского о слезинке ребенка, «переведенная» с гестаповским бесстрастием: «Замучен один детеныш, из органов зрения которого выделится небольшой объем жидкости»? Удивительно другое – что Никонов не дотянулся до классики раньше.
Мысль о том, что классические тексты можно приспособить к сиюминутным нуждам не нова. На Западе есть термин «мэшап» (Mashup) – жанр, использующий знаменитые произведения прошлого в новой «аранжировке». Вспомним «Гордость и предубеждение и зомби» Сета Грэма-Смита, у которого роман Джейн Остин стал основой зомби-хоррора. Вспомним эксперименты издателя Игоря Захарова, выпускавшего переделки «Идиота», «Отцов и детей» и той же «Анны Карениной». У Захарова, впрочем, то была попытка проверить живучесть классики новыми реалиями. У Никонова – иное: не «мэшап», не «апгрейд», а сознательная порча, «издевательство и провокация» (цитируем фразу с обложки).
Сам «инопланетно-научпоповский» подход к взаимоотношениям людей взят из американского фильма «Брачные игры земных обитателей» и нарочито изгажен: то ли ради удовольствия от самого процесса, то ли из предосторожности (так краденое авто перекрашивают в канареечный цвет, чтобы не опознали). В книге Никонова нет Левина, зато есть Ленин, Раскольников и булгаковский Борменталь. Рахметов оказывается агентом охранки, а Тургенев – хозяином публичного дома. В финале Анна убивает Каренина, Раскольников – Анну, Рахметов – Раскольникова…
Сразу вспоминается фантастическое эссе Станислава Лема «Сделай книгу сам» (1971), где речь шла о таком издательском конструкторе: «Берешь в руки «Войну и мир» или «Преступление и наказание» – и делай с ними, что в голову взбредет: Наташа может пуститься во все тяжкие и до и после замужества, Анна Каренина – увлечься лакеем, а не Вронским, Свидригайлов – беспрепятственно жениться на сестре Раскольникова». В лемовском эссе объяснено, почему вивисекторские опыты не принесли издателю крупных денег (и почему, кстати, Никонову не удастся раздуть большого скандала на костях Толстого): «Безразличие к ценностям культуры зашло в нашем мире гораздо дальше, чем кажется авторам конструктора. Верно, в него никто не стал играть, но не потому, что публика отказалась осквернять идеалы, а просто потому, что большинство читателей не видит разницы между Толстым и убогим графоманом. Тот и другой оставляют его одинаково равнодушным».
В нынешней России никоновские кощунства тоже пропадут втуне, и это хорошо, но причина, по которой это случится, безрадостна.
Уронили в речку мячик
Виктор Пелевин. S.N.U.F.F. М.: Эксмо
Итак, после столетий потрясений и катаклизмов мир поделен на две неравные части: на земле, в грязи и невежестве, копошится многочисленное и малограмотное население Уркаинского Уркаганата, а над ними парит шар Бизантиума – нечто вроде свифтовской Лапуты, но технологически более продвинутой. Обитатели «нижнего мира» (урки, они же орки) звероваты, пьют, выражаются сплошь матом, смотрят по ящику древние фильмы, ненавидят небожителей и мечтают влиться в их ряды. «Верхние» купаются в достижениях робототехники и интеллектроники, практикуют всевозможные виды сексуальных перверсий и относятся к тем, кто внизу, как к стаду.
Иногда небесное меньшинство, заскучав от праздности и сытости, ведет показательные войны с нижним большинством; гибнут орки, а обитатели Бизантиума, живые и невредимые, следят за битвами на трехмерных телеэкранах. Все войнушечки, разумеется, организованы и оплачены кинокомпаниями, а операторы летучих камер, оснащенных мощным высокоточным оружием, в нужное время и в нужном месте сами режиссируют casus belli. Роман написан от лица одного из таких летчиков-налетчиков, Дамилолы Карпова: тот управляет своей смертоносной камерой дистанционно, из дома, не вставая с дивана, и отвлекается лишь для того, чтобы вкусно пожрать и позабавиться с очень сексуальной куклой-андроидом. А потом снова в бой…
Уже с середины «S.N.U.F.F.» начинаешь нетерпеливо пролистывать. И не потому, что длинно, а потому, что лихорадочно ищешь хотя бы что-то новое. Но не находишь. Оставив в стороне «фантастико-лирическую» линию романа (идея об андроиде, переигравшем самодовольного представителя вида homo sapiens, – седьмая вода на азимовском киселе) и очистив от шелухи главный сюжетообразующий посыл, видишь, что он-то целиком взят у Голливуда, притом не в полемических целях, а в сугубо прикладных.
Идею о том, что трансляторам дурных новостей куда выгоднее не гоняться за мировыми катастрофами, но самим их организовывать, еще в 1997 году вынашивал антигерой «бондовского» фильма «Завтра не умрет никогда» (Tomorrow Never Dies) режиссера Роджера Споттисвуда. Про игрушечную победоносную войну – гибрид новостей с художественным кино – в том же году с блеском рассказал Барри Левинсон, постановщик картины «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog): у киношной сцены с девочкой есть в книге Пелевина близкий аналог – эпизод с юной Хлоей, которую оставили на пути кортежа. Раньше писатель мог позаимствовать у Голливуда кое-что по мелочи, однако был самостоятелен в главном. Теперь же вместо щегольского пелевинского haute couture читатель получил pret-a-porter, скроенное по чужим лекалам и кое-как, на живую нитку пригнанное к нашим идеологическим граблям.
Концептуальная вторичность – не единственная проблема романа. Пелевин, когда-то почти невозмутимый, в новой книге сделался похож на самоподзаводя-щегося Проханова с его взлелеянным, конвейерным и оттого уже почти карикатурным антизападничеством.
Если нижний мир вызывает у писателя горькую усмешку пополам с сочувствием к малым сим, то уж лощеная «либеральная демократура» небожителей для автора – беспримесное зло, подлая клоака, совокупность уродств. Здесь господствуют цинизм и чистоган, здесь правят бал убийцы, скупщики детей и сексуальные перверты из организации ГУЛАГ – от геев с лесбиянками до совсем экзотических, не поддающихся классификации существ. А здешние имена! Давид-Голиаф Арафат Цукербергер. Николя-Оливье Лоуренс фон Триер. Андрей-Андре Жид Тарковский. Мадонна де Аушвиц. (Чувство юмора, увы, окончательно изменяет автору, превращаясь в злобно-ерническую пляску на костях.) Здесь, наконец, одним и тем же словом «маниту» называется компьютерный монитор, деньги и верховное божество. Словом, над Землей висит Карфаген, который обязан быть разрушен, – что, собственно говоря, и происходит в финале…
Долгое время нам казалось, что «Виктор Пелевин» и «банальность» – слова не просто из разных словарей, но из разных галактик. В 90-х годах писатель, еще не ставший в России культовой фигурой, фонтанировал оригинальными сумасшедшими идеями. Позже он покинул изъеденные пастбища издательства «Вагриус», материализовался на заливных лугах «Эксмо», отключил щедрый фонтан и перевел свою креативность в режим жесткой экономии: выдавал по плошке в год, по чайной ложке, по капле. Но все же это были
И вот всё кончилось. Теперь его тараканы – самые обычные. Без сюрпризов.
Ты черная моль, ты летучая мышь
Виктор Пелевин. Бэтман Аполло: Роман. М.: Эксмо
Став вампиром, грузчик Рома Шторкин приобретает имя Рама и прослушивает спецкурс (гламур & дискурс), из которого узнает, что именно вампиры правят миром. Процесс воспитания вурдалака-неофита становится сюжетом пелевинской книги «Empire V» (2006). Главным героем нового романа оказывается тот же Рама – уже матерый сверхчеловек, особо приближенный к вампирской королеве. Впрочем, Рама не знает всей правды о мире. Чтобы постичь ее, герою придется совершить ряд подвигов: нанести визит Дракуле, опуститься в царство мертвых, десантироваться на авианосец Бэтмана, сходить на митинг протеста и, как следствие, попасть в автозак.
В новой книге присутствуют эзотерические культы Востока и современные рекламные слоганы, компьютерные прибамбасы и наркотический трип, американские комиксы и советские фетиши, цитаты из классики и кавээновские каламбуры («мирские свинки», «собаки лайкают, а караван идет» и т. п.). Прибавьте к этому словарный запас хипстера, натощак обчитавшегося Мейченом и Кастанедой, а потом догоняющий смесью Чомски и Жижека, – и получите набор, который настолько точно укладывается в формулу «типичный Пелевин», что выглядит навязчивым перебором: ну как если бы, например, Брюс Уиллис являлся на все светские тусовки в одной и той же грязной майке «крепкого орешка» Джона Маклейна.
Чрезмерное всегда подозрительно. Слишком хрустящую купюру хочется проверить на детекторе. Надо ли удивляться, что в среде самых отвязанных пользователей Рунета циркулируют слухи о том, что нынешний Пелевин – царь ненастоящий? Будто бы автор сборника оригинальных рассказов «Синий фонарь», подлинный Виктор Олегович 1962 года рождения, улизнув, как Колобок, от скуповатых деда с бабкой из издательства «Вагриус», сгинул на полдороге, а в маркетинговые сети лисы из «Эксмо» прикатился подменыш: не то инкуб, не то диббук, не то гомункулус, взращенный в кремлевской лаборатории политбионанотехнологами Владислава Суркова.
Несмотря на явную фантастичность последней версии (и в лучшие-то для Владислава Юрьевича времена ему удавалось создать разве что худосочного малотиражного прозаика Н. Дубовицкого – слегка модернизированную версию кумира офисного планктона С. Минаева), кое-какие основания для конспирологических догадок все же есть.
За последнее десятилетие Пелевин-прозаик, при всем его видимом нонконформизме, не раз чутко улавливал ветер с олимпа и четко резонировал в такт каждому шагу статуи Госкомандора. Вот начальство вбрасывает на информационное поле пропагандистский тренд «лихих девяностых» как времени развала и упадка – и Пелевин в романе «ДПП (нн)» с удовольствием пинает подставленный ему мячик для битья, низводя недавнюю ельцинскую эпоху до стадии клинического бандитско-чиновничьего абсурда. Едва только власть усиливает демонизацию заокеанского Госдепа, выкапывая из нафталина архетипы холодной войны с Западом, – и тотчас же, как по заказу, является на свет пелевинский «S.N.U.F.F.», где высокотехнологичная и тотально бездуховная (а какая же еще?) Америка обретает вид СВЕРХдержавы в буквальном смысле: превращается в остров, парящий над всем прочим обитаемым миром и готовый развязать войнушку в любой его точке, чтобы побаловать картинкой онлайн прилипших к телеэкранам адреналиновых нариков.
«Бэтман Аполло» – из того же ряда: здесь присутствует коллекция пропагандистских клише, призванных представить гражданский протест максимально дурацким образом. Выясняется, что московские митинги организованы вампирским лобби, и оно же, когда вышел срок, те митинги разогнало. Автор понимает, что попытка тупо сыграть на стороне власти подпортит ему репутацию, да и власти «позитив» от Пелевина скорее повредит. Для всех выгодней торговля тухлым моральным релятивизмом: дескать, плохи и те, и эти, «сила ночи, сила дня. Одинакова фигня» (эта цитата из романа «Чапаев и Пустота» годится для эпиграфа к новой книге). «Карголибе-ральное и чекистское подразделения этого механизма суть элементы одной и той же воровской схемы, ее силовой и культурные аспекты, инь и ян, которые так же немыслимы друг без друга, как Высшая школа экономики и кооператив «Озеро», – твердит автор. Нет Поклонной горы, нет Болотной площади, а есть одно «поклонное болото», где разница между условным Путиным и условным Навальным отсутствует: «Стоит посмотреть на другую сторону баррикады, и становится непонятно, почему она другая». Круг замыкается, вместо прогресса – уроборос.
Согласитесь, удобная точка зрения. Шевелишься – дурак. Не рыпаешься – умный. Помнится, в сказке о лягушке, попавшей в горшок с молоком, ей тоже советовали зря не сучить лапками: «Отправляйся-ка ты, кума, на дно». Но лягушка – земноводное простое, дискурсу не обученное, Пелевина не читавшее. Трепыхалась – и не потонула. Авось не потонем и мы с вами.
Битва за теремок
Юрий Поляков. Конец фильма, или Гипсовый трубач: Роман. М.: Астрель
Самый легкий способ вывести из себя прозаика, драматурга и публициста Юрия Полякова – обозвать его «писательским проектом». То есть можно обидеть его и по-иному: например, коварно причислить к стану либералов или не включить в официальную делегацию, посланную в Париж. Но уж если вы хотите уязвить героя в самое сердце, распустите слушок, что на Юрия Михайловича работает бригада «литературных негров», которая базируется в Переделкине. И потому, дескать, за всеми многолетними распрями (отягощенными судами и даже членовредительством) вокруг дачной собственности скрывается тайная борьба за контроль над переделкинской шабашкой…
Разумеется, это шутка. Поляков пишет сам и искренне недоумевает, отчего «серьезная проза» не приглашает его к себе в песочницу, а критика игнорирует. И в ответ сердито объявляет, что литпремии – фикция, а большинство толстых журналов – «междусобойчик». Не только растиражированный роман «Козленок в молоке», но едва ли не весь поздний Поляков – это бесконечное внутрицеховое выяснение отношений, где и рядовому читателю, и посвященному писателю не под силу понять смысла
Нечто подобное есть и в трилогии «Гипсовый трубач», которую завершает роман «Конец фильма». Отравленные желчью мелкие дротики посланы в сторону «братьев Рубацких», «Радмилы Улиткиной», «Михаила Пшишкина», «Ольги Свальниковой», «Алекса Хлаповского» и других коллег. Мимоходом достается Гребенщикову – за «суггестивные блеянья на корпоративных вечеринках», – и Окуджаве, который назван «поющим дураком». Попутно мелькают ритуальные жертвы поляковского темперамента – «предатель Горбачев», «скотина Ельцин», «свинья Гайдар», диссиденты «с платным чувством справедливости» и зловещие «бейтаровцы», которые штурмуют парламент в октябре 1993-го…
И все же не судьба погорелого Верховного Совета и не печальная участь Советского Союза более всего волнует автора «Гипсового трубача», но близкий к телу писателя вечнозеленый конфликт из-за собственности на земельный участок. Хотя сухая кадастровая цифирь не обещает катарсиса, тема «ссоры хозяйствующих субъектов» достигает нешуточного накала, завершаясь поножовщиной с перестрелкой. В третьем томе окончена эпопея захвата дома ветеранов культуры «Ипокренино»: с одной стороны – рейдеры во главе с таинственным Ибрагимбыковым (тайна раскроется в финале), с другой стороны – вороватый директор, а между ними – старики-ветераны и встающие на их защиту энергичный режиссер Жарынин и мятущийся писатель Кокотов, которые приехали сюда поработать над сценарием фильма.
Авторский замысел, похоже, предполагал, что именно история покорения «Ипокренина» и станет тем стержнем, который выдержит десятки побочных историй. На самом же деле сюжет о земельной баталии утонул среди множества отвлечений, вставных новелл и флэшбэков. Кроме главных и неглавных персонажей здесь также присутствуют персонажи из прошлого этих персонажей, и персонажи, рожденные воображением других персонажей, и персонажи-фантомы, выпускающие на свет собственных фантомов.
Вся эта пестрая толпа обеспечивает роману объем (три тома – полторы тысячи страниц), но читатель теряет логику повествования, успевая заблудиться в толпе бездействующих лиц. То, что автор гордо именует «синтезом реализма и постмодернизма», представляет собой ворох разрозненных баек, даже не нанизанных на фабульный шампур, а кое-как к нему подвязанных – в духе Шахерезады («Вот я вам сейчас случай расскажу», «О, это удивительная история!», «О, это отдельная история!» и пр.). Текст пестрит фельетонными фамилиями («народная артистка Саблезубова, композитор Глухонян, народный художник Чернов-Квадратов» и др.), несмешными метафорами («долька бледного помидора, явно страдающего овощным малокровием», «селедка, посыпанная одряхлевшими кольцами фиолетового лука» и пр.) и неловкими сравнениями («играют словом, как дурак соплей», «народ уже приучен к несправедливости, как испорченный пионер к содомии», «Розенблюменко позеленел, как хлорофилл» и т. п.). «Социальная чувствительность, точная образность, тонкий психологизм, богатая ироническая палитра, умелое и уместное использование такого приема, как гротеск, композиционная свобода и изысканность – вот что характеризует сразу узнаваемый творческий почерк Юрия Полякова», – пишет о трилогии безымянный рецензент «Литературной газеты», которую, по совпадению, возглавляет ныне сам Юрий Поляков.
Продираясь сквозь «изысканный» текст, отмечаешь его редкостную неряшливость. Критик Сэм Лобасов через страницу превращается в Дэна, алкоголик Пургач становится Пургачевым, чай «Мудрая обезьяна» оказывается вдруг «Зеленой обезьяной», а один и тот же эпизод прилета в Лондон повторен дважды (второй раз, видимо, на бис). И тому подобное.
Сразу после выхода книги автор объяснил журналистам, отчего давно обещанный третий том появился только сейчас: «Я ведь не графоман с букеровским дипломом, я профессионал и не привык выпускать текст, требующий доработки». Либо это писатель так своеобразно понимает профессионализм, либо это издатель решился на преступление: подкараулил автора в ночи, вырвал недоделанную рукопись и побежал в сторону типографии. А Поляков его не догнал.
Концерт для диктофона с оркестром
Антон Понизовский. Обращение в слух: Роман. СПб.: Издательская группа «Лениздат», «Команда А»
«Сова приложила ухо к груди Буратино. «Пациент скорее мертв, чем жив», – прошептала она и отвернула голову назад на сто восемьдесят градусов. Жаба долго мяла влажной лапой Буратино. Раздумывая, глядела выпученными глазами сразу в разные стороны. Прошлепала большим ртом: «Пациент скорее жив, чем мертв»…»
Если в этой цитате из сказки А. Толстого заменить слово «Буратино» на слово «Россия», то вы получите примерное представление о сюжете дебютного романа экс-журналиста НТВ Антона Понизовского. Действие происходит в Швейцарии, в уютном «Альпотеле Юнгфрау», неподалеку от убежища байроновского графа-чернокнижника Манфреда: отсюда, с высоты трех тысяч метров над уровнем моря, открывается прекрасный вид на Россию, а гостиничный табльдот помогает героям заниматься историософией и обсуждать все возможные варианты диагноза, не отвлекаясь на презренный быт.
В роли доброго доктора Жабы выступает эмигрант Федор, «молодой человек с мягкой русой бородкой», специалист по творчеству Достоевского. Роль безжалостной Совы играет сорокалетний Дмитрий, турист-бизнесмен, тоже не чуждый достоевсковедения. Cам процесс постижения «загадки русской души» заключается в прослушивании диктофонных записей интервью с простыми гражданами бывшего СССР и последующем обсуждении. Феде его изыскания оплачивает Фрибурский университет, а Дмитрий, застигнутый в отеле непогодой (из-за извержения исландского вулкана авиарейсы отменены), готов отправиться в «путешествие к центру души» бесплатно, скуки ради.
Сами рассказы «реципиентов», переложенные на бумагу и явленные читателю, составляют половину книги, причем протуберанцы наивной ностальгии («Люди были другие. Добрейшие были люди!», «При коммунистах жить было лучше»), наивного национализма («кто на иномарках за рулем ездиет? Нету русских!») и тоски по Сталину достаточно редки. Значительная часть историй – драматичные перипетии мужчин и женщин, к которым жизнь отнеслась особенно неласково: войны и аресты, скитания и страдания, сломанные судьбы и безвременные смерти близких… Горькая чаша, казалось, испита до дна, но всякий раз наполняется снова.
Поделиться книгой: