С тех пор как «Пчелки» больше нет Да умер Павлов, журналист, Хоть не читай родных газет, Меня в них бесит каждый лист. Тоска в статьях передовых, А в фельетон хоть не смотри. Увы! Давно исчезла в них Времен минувших causerie! Cette causerie gentille et douce, Qui instruit, en amusant[146], Вся из bon-mots[147], как лучших бус Un fil léger et luisant[148]. Ее Булгарин к нам занес, Взяв в образец Альфонса Карр, И в книжке под названьем «Ос» (Les guêpes) принес отчизне в дар. Oh! Le beau temps! Oh! Les beaux jours![149] Они исчезли без следа! Я лишь с Евгениею Тур Схожусь во взглядах иногда. А остальные! Nom de dieu![150] Вы обратили фельетон В plaisanteries des mauvais lieux[151]. «Хорош российский Геликон!» Так Пушкин молвил в старину (Я тоже с Пушкиным был друг). Увы! Уж нет его! Одну Бездарность вижу я вокруг, Нахальство без границ и мер, Нигилистический туман. Кто ж остается? Я, prince Pierre…[152] Oh! Les beaux jours du bon vieux temps![153] Да! Геликон наш не хорош; Mais nous avons un bon journal. Bien rédigé par Méssaroche, Un homme de lettres libéral[154]. C’est [155] «Женский вестник». Нынче в нем, Как отблеск утренней зари, Блеснула радужным огнем Времен минувших causerie! La causerie du bon vieux temps — Ведь это грация сама, Ведь это лучше, чем роман Фейдо, Феваля и Дюма! Ее давно уж нужно нам, И, чтоб пополнить сей пробел, В журнале для девиц и дам Так называется отдел. В отделе этом мы найдем Всё, что нам нужно с давних пор, Весь этот милый сердцу вздор, Блестящий чувством и умом. В его живой калейдоскоп Войдет весь пестрый светский мир, «Грейт Истерн» с критикой «Трущоб», «Миантономо» и Шекспир, Поэта светлая мечта И философии урок, Балы, наряды и плита, И доктор Хан, и доктор Бок, Огонь и лед, и мрак и свет, Et Jean qui pleure, et Jean qui rit[156], Et Turluru, et Turlurette!.. Да процветает causerie! 1866 84. СВИСТОК И СТАКАН
Свистать! Свистать! Нам вторит эхо. Но, чур! Не лгать Орудьем смеха! Приходит срок, Взял верх обман — Бросай свисток, Бери стакан. Пей, чуть слышна Фальшивость нотки, Оксгоф вина И четверть водки, Ведро эль-кок, Эль-кукельван. Бросай свисток, Бери стакан. Чем разделять Кастратов славу, Уж лучше спать Вались в канаву, Без задних ног, Мертвецки пьян. Бросай свисток, Бери стакан. Уж лучше, брат, Пить мертвой чашей Забвенья яд, Чем в прессе нашей Зловонных строк Впивать дурман. Бросай свисток, Бери стакан. Газетный лай И обезьянства Пренебрегай В величьи пьянства. Оно порок, Но не обман. Бросай свисток, Бери стакан. 1866 85. НОВОГО СЧАСТЬЯ ЧИТАТЕЛЮ И НОВЫХ БОГАТСТВ!
Редакция вполне понимает, что интересы, которыми всего более дорожит всякое общество, суть интересы его спокойствия.
Объявление г. Тиблена об издании «Современного обозрения». При анализе экономических явлений мы будем иметь в виду, главным образом, задачи накопления новых богатств, а не перераспределения старых.
Там же Капиталы — суть деятели современного прогресса.
«Пятикопеечник», соч. г. Карповича Знаю я, читатель, что делами Важными по горло ты завален, Чтоб моими тешиться стихами, Как бы ни был взгляд мой идеален. Но утешься: я не древний эллин; Я, как ты, забыл об идеале; Жизнью я достаточно обстрелен, И поэт во мне «скончался вмале». Как Полонский, я «блохой укушен» (То есть: жизни опытом пришиблен), Лишь к богатствам я неравнодушен, Как Карпович и издатель Тиблен. В 200 000 выигрыш билета — Вот источник светлый накоплений Вдохновенья и богатств поэта Современных русских обозрений. «Наше время» Павлова пропало! Ныне с «Новым временем» Киркора, Говорят, блаженство близко стало, Богатеть должны мы очень скоро. С этим новым временем условясь, Пред одним богатством я склоняюсь — Как поэт, вполне обсоловьевясь[157], Перед ним лишь я утибленняюсь[158]. С новым годом вовсе не желая Слыть врагом спокойствия заклятым, Я тебе, читатель, поздравляя, Одного желаю: быть богатым. Чтобы ты вкушал, как на Парнасе Некий бог, роскошнейшие яства,— А уж там Карпович в «гласной кассе» И без нас распределит богатства! 1867 или 1868 86. ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ДРОГИ
Que j’aime à voir un corbillard!
A. Gouffé [159] Последний экипаж людской Пою я в песне, дроги. Вот выбор песни! Что ни пой, А всё протянешь ноги. Придется всем от всяких бед Навек освободиться; Что ж за несчастье — в лучший свет На дрогах прокатиться? В былые дни, без лишних слов, В урочный час к могиле И богачей и бедняков — Всех на руках тащили. Стал ныне человек умней И самых бедных даже Препровождает в мир теней В приличном экипаже. Богач со смертию всего Лишается и плачет. Я — не оставлю ничего; Я — в выигрыше, значит. Я в этот мир пришел пешком, Но на свиданье к деду Хоть и на дрогах, хоть шажком, А все-таки поеду. За колесницей богача — Тщеславия затеи — Ливрейный траур волоча, Толпой идут лакеи. А я богат и без ливрей, Богатствами иными: Пойдет кружок моих друзей За дрогами моими. Веселость, гений мой! я жив, Покуда ты со мною; Когда ж и ты, на мой призыв, Окажешься мечтою — Тогда скажу, махнув рукой, Совсем готов к дороге: Что ж делать! Стих пришел такой; Закладывайте дроги! <1868> 87. НА МОГИЛЕ Д. И. ПИСАРЕВА
(БРАТЬЯМ-ПИСАТЕЛЯМ)
Еще один из строя выбыл вон, Где уж и так ряды не слишком тесны. Мир памяти скончавшегося — он Писатель был талантливый и честный. Талантливый и честный! В двух словах Заключена властительная сила: Одушевлен был ею этот прах, Освящена теперь его могила. В борьбе со злом, идущей без конца, Им двигала полезная идея,— И юношам в их чистые сердца Он внес ее, умами их владея. Усопший брат! Мир памяти твоей. Увы! Ты жил, как Добролюбов, мало. Ты чист, как он; зерна твоих идей Не подточило опытности жало. Мы видели, как старились умы И как сердца прекрасные скудели. Поклонимся ж могиле ранней мы — Созревшие для неизвестной цели. 1868 88. РАЗДУМЬЕ
Зол я впервые сегодня вполне; Зол — оттого что нет злости во мне. Нет этой злости, которая смело Прямо из сердца срывается в дело. Нету ее — ненавистницы фраз, Злобы святой, возвышающей нас. Есть только жалкая, мелкая злоба, Не доводящая даже до гроба; Злоба, с которой хоть семьдесят лет Можно прожить без особенных бед И умереть, чтобы видели внуки Самый пошлейший род смерти — от скуки. <1869> 89. НАДОЛГО ЛИ? [160]
Надолго ли? Надолго ли! С двух слов, Произнесенных, впрочем, благосклонно, Я видел ночью много диких снов И целый день бродил как полусонный. И лишь теперь, два месяца спустя, Отдавшись весь работе благодатной, Отвечу я, все шансы разочтя: Надолго ли? Надолго, вероятно. Когда больного с смертного одра, Где видел он вблизи мученья ада, Вдруг на ноги поставят доктора, Покорный им, он станет жить как надо. Он в меру ест, он в меру пьет и спит. Спросите вы у доктора, примерно, Надолго ль он здоровье сохранит? Ответит врач: надолго — это верно. И с «Искрой» так. Она была больна Болезнью женской — недостатком воли; В истериках так мучилась она, Что прикусить язык пришлось от боли. Теперь характер возвратился к ней. — Что ж, женщина с характером! Прекрасно! Она послушней станет и скромней… — Надолго ли? — Надолго, очень ясно. Свободу слова, право на журнал В наш век, когда кредит во всем непрочный, Как драгоценный некий капитал Дают вам в долг, с вас вексель взяв бессрочный. — Ну-с, вы теперь спокойны или нет? — Вам кредитор сказал бы, встретясь с вами: — Надолго ли? — Вздохнете вы в ответ: — Надолго ли-с? Решать извольте сами. Все вообще писатели у нас Народ неизбалованный, небурный; В самих себе мы держим про запас И ножницы и карандаш цензурный. Тот, кто сберег среди житейских гроз, В сознании общественного долга, Для дела мысль — тот смело на вопрос: Надолго ли? — ответит: да, надолго. Пока стремится общество вперед, В грядущее спокойным смотрит взглядом И сбить себя с дороги не дает Корыстным и шипящим ретроградам, До тех пор в нем, для счастия людей, Не может быть свободной мысли тесно — И, как залог грядущих светлых дней, Надолго всё задуманное честно. 1869 90–91. В НАШЕ ВРЕМЯ…
1. ПРОЛОГ
Роскошь так уж роскошь — истинно беспутная; Бедность так уж бедность — смерть ежеминутная; Голод так уж голод — областию целою; Пьянство так уж пьянство — всё с горячкой белою. Моды так уж моды — всё перемудренные; Дамы так уж дамы — полуобнаженные; Шлейфы так уж шлейфы — двух- и трехсаженные; На пол нагло брошены камни драгоценные. Нечто лучше женщины в красоте искусственной, С шиком нарисованной, чувственно-бесчувственной: Обаянье демона, ангела незлобие — Во втором издании «божие подобие». Похоть так уж похоть — с роковою силою Деньгам, сердцу, разуму — всем грозит могилою: Старцы льнут и падают, как грудные деточки, И за ними дети их — плод от той же веточки. Воры так уж воры — крупные, с кокардами; Кражи так уж кражи — чуть не миллиардами; Жуликов-мазуриков в эту пору грозную — Как на небе звездочек в ноченьку морозную. Мелкие скандальчики с крупными беспутствами; Разоренья честные с злостными банкрутствами; Фокусы бумажные, из нулей могущества — И на каждой улице описи имущества. И на каждой улице, с музыкою, с плясками, Разоряют вежливо, обирают с ласками, И — притоны мрачные, кутежи с злодействами, И убийства зверские целыми семействами. И работа вечная и неугомонная, И холодность мертвая, строгость непреклонная, И с трибун словесников речь всегда медовая, И нужда молчащая, но на всё готовая. Скорбь так скорбь безмолвная. Горе, как нахлынуло, Всё существование разом опрокинуло: Знает погибающий, что никто не сжалится, И, как сноп бесчувственный, сам в могилу валится. Смех так смех насильственный, злобы не скрывающий, Или разухабистый и стыда не знающий, Или уж отчаянный, с умоисступлением — Над собой, над ближними и над всем творением. 2. ХЛЕБА И ЗРЕЛИЩ!
Денег! денег! денег! Вопль над целым краем, Все ожесточились, даже страшно стало… Мы друг друга гоним, топим, убиваем… Странно: ведь и прежде денег не бывало. Нравы стали мягче, — молвить вообще-то,— Но еще ужасней вопли, стоны, вздохи. Что же дальше будет? Есть ответ на это: Разные потребы в разные эпохи. Древний Рим был страшен всем земным владыкам. В нем существовала общая потреба — И не допускавшим отлагательств криком Грозно выражались: «Зрелищ нам и хлеба!» Это был период варварского Рима. Нам такое зверство даже незнакомо. С знаменем прогресса, вьющимся незримо, Мы идем учебным шагом в три приема. Но мечту Мадзини и добычу Пиев В стороне оставим, дело там не наше: Нам милей Архангельск, Петербург и Киев, А Москвы-старушки ничего нет краше. Древле нам прогрессом не трубили в уши. Жили мы спокойно, жили-поживали, Продавали души, чтобы бить баклуши, И с душой девичье тело покупали. Было всё согласно, было всё послушно — Старики, старухи, бабы, мужичонки В мнениях сходились все единодушно: Никакой душонки нет, мол, у девчонки. Нынче хоть и то же, но не то уж дело — Сказано в писаньи: дню довлеет злоба — Так же продается и душа и тело, Но особо тело и душа особо. Так же продается каждый шут приказный, Так же ждет в передней ласки и подачки И, хоть в новой форме, «целесообразной», Всё на тех же лапках комнатной собачки Служит и доносит, хоть никто не просит, Хоть в какой поступит комитет негласный, Только не смотрите, что ливрею носит — Черт его ведь знает, может быть, он красный! Всё переменилось. Женщины — поди-ка! — Так же ведь тела их продает нужда нам; Только вздорожали, как зимой клубника, А разврат дешевый пахнет чемоданом. Зрелищ! зрелищ! зрелищ! — вскрикнули мы дружно. Подавай театров — частных и народных! Для людей развитых развлеченье нужно, Средство от запоя для крестьян свободных. Зрелища иные жизнь дает без платы, В зале, где, святою скорбию томимый, С полотна на судей смотрит бог распятый — Христианской эры первый подсудимый. <1870> 92. LA PAIX À TOUT PRIX! FRIEDE UM WAS ES NICHT GELTE!
МИР ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО!
Страшный призрак грозно встал; Страсти вечные щекочет; От всех зол универсал — Кровь открыть Европе хочет. Но в разумный век поэт Уж не фельдшер, как бывало, И одно поет в ответ: Мир во что бы то ни стало! Уж настолько мы умны В наши дни, что каждый лирик Скажет призраку войны: «Прочь, чудовище-эмпирик! Мир гниет от старых ран — Новых, что ли, не хватало? Я поэт, а не боян. Мир во что бы то ни стало!» Займодавец иудей, Будь расчетлив и скупенек: Для дерущихся людей Не давай ни гроша денег. Помни то, что каждый грош Из мирского капитала Для прогресса лишь хорош. Мир во что бы то ни стало! Ну, а тем, что в наши дни К драке слишком уж охочи, Ты лукаво подмигни, Указав вопрос рабочий. Поработай, мол, на мир, Чтобы денег тут достало… А чтоб драться… Ой, вей-мир![161] Мир во что бы то ни стало! В честолюбии владык Смысл солдатского задора; Но в народах общий крик: «В честном мире нет позора». Пусть воинственно глядит, Но не сходит с пьедестала, Марс — шевронный инвалид. Мир во что бы то ни стало! Бог военной суеты Лучше пусть шалит с Кипридой… Ты, богиня красоты, Человечество не выдай! А вопрос про старый Рейн Мы поставим так сначала: Мил лафит, хорош рейнвейн. Мир во что бы то ни стало! 1870 93. СТИХИЙНАЯ СИЛА
Где приют для мира уготован? Где найдет свободу человек? Старый век грозой ознаменован — И в крови родился новый век. Шиллер. «Начало нового века» Только одно поколенье людей Выступит с новым запасом идей — И с барабанным, торжественным боем В вечность наш век отойдет под конвоем Умственных бурь и военных тревог, Время подпишет в кровавый итог, Что в девятнадцатом веке царила Грубая сила, стихийная сила. Тщетен был опыт минувших веков, Слава героев, умы мудрецов; Тщетно веками скоплялись богатства Равенства, знанья, свободы и братства. Нужны усилия страшные вновь, Жертвы, мученья, темницы и кровь, Чтоб хоть крупицы от них уступила Грубая сила, стихийная сила. Все силы духа во все времена В лапах железных держала она. Чтоб услужить ей, из всех мифологий, Переодевшись, слетаются боги. Непобедимым считался прогресс, Но в наши дни беспримерных чудес Времени дух, изловчась, покорила Грубая сила, стихийная сила. Вместе с богами и верой людей Времени дух в услуженьи у ней. Зиждущий дух плодотворных сомнений, Зло отрицающий творческий гений Духом сомненья в великих делах, Гением смерти стал ныне в умах,— Так чудотворно умы извратила Грубая сила, стихийная сила. Знанья для жизни святой идеал В формулах мертвых бесследно пропал, Новым циклопам дав знанье природы Для истребленья людей и свободы. В кузницах смерти движенье и стук И — благо занято множество рук — Светоч сознанья совсем загасила Грубая сила, стихийная сила! Только сознания светоч угас — Двинулось многое множество масс Несокрушимым ни зноем, ни стужей Грамотным мясом безграмотных ружей, Неувядаемым цветом страны, Где для кромешного ада войны Женщин любить и рожать обучила Грубая сила, стихийная сила! Массы другие в раздумьи стоят, Видя солдатского зверства разврат, Гимны поют о кровавой расплате Граждан, погрязших в греховном разврате; Даже приветствуют век золотой Равенства всех — перед смертью одной, В тучах, которыми солнце затмила Грубая сила, стихийная сила. «Новый в крови нарождается век; Где же свободу найдет человек?» — Спрашивал Шиллер, взывая к свободе. И девятнадцатый век на исходе — Швабскому гению отзыва нет. Самую жажду свободы в ответ Порцией крови, смеясь, утолила Грубая сила, стихийная сила! 1870 94. ВО ВСЕХ ТЫ, ДУШЕНЬКА, НАРЯДАХ ХОРОША!
Когда любил я в первый раз, Не зная брачной обстановки, Для ради взгляда милых глаз Я разорялся на обновки. И, от волненья чуть дыша, Любуясь милой и нарядом, Я страстно говорил, прельщенный нежным взглядом: Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Когда ж узнал и рай и ад Посредством брачного обряда, Я нахожу, что дамский взгляд Дешевле дамского наряда. Не тратя лишнего гроша, Стал хладнокровно напевать я: Тебе к лицу, мой друг, и простенькие платья — Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Времен минувших стрекулист Еще владычествует в мире, Хоть вымыт, выбрит, с виду чист, В благопристойном вицмундире,— Но всё чернильная душа Хранит подьячества привычки — Так черт ли — выпушки, погончики, петлички… Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Другой, хожалый древних лет, Стал журналистом не на шутку И перенес в столбцы газет Свою упраздненную будку. На черемиса, латыша, На всю мордву валит доносом — Хоть и зовет его общественным вопросом,— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Времен минувших ростовщик, Чуждаясь темного позора, Усвоил современный шик И назвал свой вертеп конторой; Но та же алчность барыша Томит и гласного вампира — Так черт ли в том, что ты надел костюм банкира… Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Расставшись с шулерством прямым, В виду общественного мненья, Стал шулер зайцем биржевым, Потом директором правленья. Ты сделал ловко антраша, И мастерски играешь роль ты; Но всё равно: из карт или из акций вольты,— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Хоть в наше время не секут Дворовых Филек, Ванек, Васек; Но ведь с того же древа прут В новейших школах держит классик. Греко-латинская лапша — Родня с березовою кашей, Так скажем, встретившись с кормилицею нашей: Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Закон преследует разбой Со взломом ящиков и ларцев, Но вежливо зовет «войной» Убийство жен, детей и старцев; Хоть человечество кроша, Аттила всё равно «бич божий», Какою ни прикрыт национальной кожей,— Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Пустил бы я во весь карьер Куплет свободно за куплетом; Но в скачках с рифмами барьер Поставлен всадникам-поэтам, Хоть каждый может, не спеша, Предупредительные вожжи Сравнить с карательным арапником… попозже… Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Что ты посеял — то пожнешь, Сказали мудрецы в деревне; В веках посеянная ложь Костюм донашивает древний. Когда ж, честных людей смеша, Форсит в одежде современной — Мы с дружным хохотом в глаза споем презренной Во всех ты, душенька, нарядах хороша! Но скажем твердо, не шутя, Хоть светлым днем, хоть темной ночью, Когда — заблудшее дитя — Сойдет к нам истина воочью, Хотя б краснея, чуть дыша, Хотя б классически раздета, Хоть в гаерском плаще веселого куплета: Во всех ты, душенька, нарядах хороша! <1871> 95. ЗА КОТОРУЮ ИЗ ДВУХ?
(НЕЙТРАЛЬНАЯ НОВОГОДНЯЯ ЗДРАВИЦА)
Друзья мои, мы строго нейтральны На свой, чужой и на казенный счет; Но русский же завет патриархальный Велит встречать шампанским Новый год. Смотрите, вот: кипучею игрою Дух Франции в бокалах засверкал… Подымем же свободною рукою За Францию хотя один бокал! Естественной к своей земле любовью В сознании оправдана война, Народный меч святым стал, если кровью Родных детей земля окроплена. Права земли дает сама природа — Тому и хлеб, кто ниву запахал. Подымем же, во имя прав народа, За Францию еще один бокал! Вне жизни нет искусства, нет науки! В Париже — центр и знаний и искусств. Не ум, сердца сложили эти звуки — В сердцах людей нет неитральных чувств. Народам чужд пригодный для скитаний По всем дворам туманный идеал. Подымем же, во имя светлых знаний, За Францию еще один бокал! Растет, растет в Германии «единой» Союз штыков, но Франция одна — И под сапог, подбитый дисциплиной, Изменою повергнута она, Чтоб новые гражданственности всходы На почве их он в корне затоптал. Подымем же за будущность свободы, За Францию еще один бокал! За будущность? Но даже в наше время В России уж былого рабства нет. Где ж брошено святой свободы семя? Где равенства блеснул впервые свет? — Во Франции восьмнадцатого века. Подымем же, во имя тех начал, Во имя прав природных человека, За Францию еще один бокал! Двойную цепь, впотьмах, рукой дрожащей Предательство осаде подает; Но тверд в борьбе Париж, за всех скорбящий,— В нем думает и действует народ, В сияньи дня, над тем великим делом, Которое бог мира указал. Подымем же — о мире в мире целом — За Францию последний наш бокал! 1871 96–99. РЕАЛЬНЫЕ СОНЕТЫ
1. СОВРЕМЕННЫЙ СОНЕТ
Суровый Дант не презирал сонета.
«Сонет». Пушкин «Суровый Дант не презирал сонета» — Так заверял в былые дни поэт. Я нахожу весьма разумным это: Чем заслужил презрение сонет? Что может быть удобней для поэта, За каждый стих дающего ответ, В том обществе, где более уж нет На прежние стремления ответа? К стихам своим поэт, конечно б, мог Прибавить, сверх четырнадцати строк, Горячую пятнадцатую строчку; Но, в кандалах гармонии, он сам, Предупреждая цензора, к стихам, Как «Гражданин» к реформам, ставит точку. 1872 или 1873 2. НА ПРАЗДНИКАХ
Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв. «Чернь». Пушкин Веселый трезвон по церквам На всех колокольнях окрестных,— И «чистые сердцем» во храм Стремятся в одеждах воскресных. Отпущены людям грехи! И только поэт, одиноко, Творит не молитву — стихи — В беспраздничной скорби глубокой. Он видит, как в будничной мгле Об воздухе, свете, тепле Идет окаянная битва — И в бой с торжествующим злом Кидает сатиру, как гром; Сатира есть тоже молитва. <1873> 3. ПРИТЧА О СНЕГУРОЧКЕ
Как некогда Дарья застыла[162] В своем заколдованном сне — Так образ Снегурочки милой Теперь представляется мне. В раздумьи склонилась уныло — Не знает, что делают с ней. Мертвящею мощью своей Над ней распростерся Ярило. Излила бы в песнях святых Всю правду для ближних своих… Ни звука! Душа умирает… Недвижно сомкнулись уста. Ни звука! Кругом пустота… И тает Снегурочка, тает… <1873> 4. НА ЗЕРКАЛО НЕЧА ПЕНЯТЬ…
Прекрасное — только в добродетели; скверное — только в пороке.
Антисфен (первый циник) Нравственность как будто бы слово всем известное; Что ж такое нравственность — мы еще не знаем: Рубище ль мужицкое, грязное, но честное? Маска ли, надетая зверем-шелопаем? Что такое чистое? что такое грязное? Всё слова известные — но слова без связи. По болезням общества и леченье разное: Есть весьма целебные для гангрены грязи. Против лицемерия, обществу ненужного, Искренность — картешница люда безоружного. Если переполнилась в наше время клиника Русскому противными русскими Тартюфами — Выпалим в бесстыдников фарсами и буффами И высоконравственным грубым смехом циника! <1873> 100. <П. А. ЕФРЕМОВУ> («Изданну книжицу мной подношу вам, друже…»)
Изданну книжицу мной подношу вам, друже. Аще и не нравен слог — мните, мог быть хуже. Чтите убо без гневу, меня не кляните: Невозможно на Руси Беранжерам быти. 1873 101. НОВЫЙ ПАНТЕЛЕЙ-ЦЕЛИТЕЛЬ
(ПОДРАЖАНИЕ СТАРОМУ «ПАНТЕЛЕЮ-ЦЕЛИТЕЛЮ» ГРАФА А. К. ТОЛСТОГО)
ФЕЛЬЕТОННАЯ БАЛЛАДА
И на этих людей, Государь Пантелей, Палки ты не жалей Суковатыя! Гр. Толстой Граф Сальяс-Турнемир ополчается. Пантелеем он, слышь, величается, Государь Пантелеем-целителем, Земли русской, российской спасителем От всей скверны и внешней и внутренней. Уж как встал Турнемир перед утреней, Не с крестом, не с честною молитвою, Как оно надлежит перед битвою, А за палку схватись суковатую: «Сам не знаю за что, — бает, — ратую!» Граф Сальяс-Турнемир, Государь Пантелей, Не смеши божий мир, Сам себя пожалей! Ох ты, гой еси, ваше сиятельство! Неприличны в печати ругательства, И не вырастут травы целебные, Коль посеешь слова непотребные. Али речь ты повел с «пугачевцами»? Аль считаешь читателей овцами? Как же ты, с воспитанья-то светского, Речь повел крепостного дворецкого, Забубенную, слышь, залихватскую И как быдто б маненько — кабацкую? Ох ты, гой, граф Сальяс, Турнемир Пантелей,— Пощади, сударь, нас И себя пожалей! На врага ополчаясь газетного, Дай нам речь убежденья заветного. Метким словом поди — переспорь его, А не фразой актера Григорьева, Водевильной, отжившей, негодною, Никогда и не бывшей народною! Да еще разумей, Турнемир-Пантелей: Журналист, убеждающий палкою, Конкурирует с куклою жалкою, С деревянною детской игрушкою, С драчуном балаганным Петрушкою, А у кукол для споров все данные — Только палки одни барабанные Оттого, государь, Что башки их, как встарь, Деревянные! 1875 102. <М. Н. КАТКОВУ> («Поверь, для всех смешон шпионский твой задор…»)
Поверь, для всех смешон шпионский твой задор, С твоим доносом заученным, Как разрумяненный трагический актер, Махающий мечом картонным. 1875 103. ПОЭТУ-АДВОКАТУ
(РЕАЛЬНО-ЮРИДИЧЕСКИЙ СОНЕТ)
Не бойся, адвокат, общественного мненья, Когда имеется в виду солидный куш И убеждения податливы к тому ж, Берись за все дела! Какие тут сомненья! В тебе, в твоем нутре таятся убежденья, Вполне согласные со злобой наших дней: Тем преступления доходней, чем крупней, И только мелкие позорны преступленья. Что значит суд толпы? Ты сам свой высший суд Конечно, оценить сумеешь ты свой труд Дороже, чем богач, не только пролетарий. Так плюнь на суд толпы и на газетный свист. Запомни лишь одно, как адвокат-юрист: Тем выше подвиг твой, чем выше гонорарий! 1875 СТИХОТВОРЕНИЯ, ПРИПИСЫВАЕМЫЕ КУРОЧКИНУ
104. «Долго нас помещики душили…»
Долго нас помещики душили, Становые били, И привыкли всякому злодею Подставлять мы шею. В страхе нас квартальные держали, Немцы муштровали. Что тут делать, долго ль до напасти, Покоримся власти. Мироеды тем и пробавлялись, Над нами ломались, Мы-де глупы, как овечье стадо, Стричь да брить нас надо. Про царей попы твердили миру Спьяна или с жиру — Сам-де бог помазал их елеем, Как же пикнуть смеем? Суд Шемякин, до бога высоко, До царя далеко; Царь сидит там в Питере, не слышит, Знай указы пишет. А указ как бисером нанизан, Не про нас лишь писан; Так и этак ты его читаешь — Всё не понимаешь. Каждый бутарь звал себя с нахальством Малыим начальством. Знать, и этих, господи ты боже, Мазал маслом тоже. Кто слыхал о 25-м годе В крещеном народе? Когда б мы тогда не глупы были, Давно б не тужили. Поднялись в то время на злодеев Кондратам Рылеев, Да полковник Пестель, да иные Бояре честные. Не сумели в те поры мы смело Отстоять их дело, И сложили головы за братий Пестель да Кондратий. Не найдется, что ль, у нас иного Друга Пугачева, Чтобы крепкой грудью встал он смело За святое дело. <1861> 105. «Много прошло их с безличной толпою…»
Много прошло их с безличной толпою, Юношей честных с горячей душою, Светлые кудри по пле́чам их вились, Ясные очи любовью светились, В добрых сердцах их кипела отвага Страстно бороться для общего блага, В них зарождались могучие звуки Счастья во имя любви и науки! Чистые девы шли об руку с ними, Грезами жизнь озарив золотыми… Сердце в них к ближним сочувствием билось, Чувство их в жизнь перелиться просилось, Всюду внести утешенье, отраду, В подвиге трудном стяжая награду; Отклик на всё благородное — смело Выразить чувство их внятно умело! Годы прошли заповедной чредою, Люди — всё той же ничтожной толпою, Только знакомые лица сменились… Где же они-то, вам близкие, скрылись? С ними ли мы или в мире другом! Барынь, чиновников видим кругом, Тщетно их ищем… Откликнитесь, где вы, Страстные юноши, чистые девы? Или их жизнь без пощады сломала, Мысль их и помыслы чистые смяла? Бороды их сединой убедились… Где ж из них те, что вполне проявились Делом прекрасным, высоким трудом?.. Знают их — если и знают о ком — Немцы, хозяева скромных гарниров, Да половые известных трактиров… Но умирает ли в жизни стремленье? Новое чутко встает поколенье, Те же порывы в сердцах молодых, Те же надежды, отвага у них, Тот же огонь… помогай же им, боже, Да чтобы юноши были моложе, Чтоб за добро ополчалися смело И — да подвинется общее дело! <1862> ПЕРЕВОДЫ И ПЕРЕДЕЛКИ
Песни Беранже
106. СТАРЫЙ КАПРАЛ
В ногу, ребята, идите. Полно, не вешать ружья! Трубка со мной… проводите В отпуск бессрочный меня. Я был отцом вам, ребята… Вся в сединах голова… Вот она — служба солдата!.. В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Да, я прибил офицера! Молод еще оскорблять Старых солдат. Для примера Должно меня расстрелять. Выпил я… Кровь заиграла… Дерзкие слышу слова — Тень императора встала… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Честною кровью солдата Орден не выслужить вам. Я поплатился когда-то, Задали мы королям. Эх! наша слава пропала… Подвигов наших молва Сказкой казарменной стала… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Ты, землячок, поскорее К нашим стадам воротись; Нивы у нас зеленее, Легче дышать… поклонись Храмам селенья родного… Боже! Старуха жива!.. Не говори ей ни слова… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Кто там так громко рыдает? А! я ее узнаю… Русский поход вспоминает… Да, отогрел всю семью… Снежной, тяжелой дорогой Нес ее сына… Вдова Вымолит мир мне у бога… В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! Трубка, никак, догорела? Нет, затянусь еще раз. Близко, ребята. За дело! Прочь! не завязывать глаз, Целься вернее! Не гнуться! Слушать команды слова! Дай бог домой вам вернуться В ногу, ребята! Раз! Два! Грудью подайся! Не хнычь, равняйся!.. Раз! Два! Раз! Два! <1855> 107. ВЕСНА И ОСЕНЬ
Друзья, природою самою Назначен наслажденьям срок: Цветы и бабочки — весною, Зимою — виноградный сок. Снег тает, сердце пробуждая; Короче дни — хладеет кровь… Прощай вино — в начале мая, А в октябре — прощай любовь! Хотел бы я вино с любовью Мешать, чтоб жизнь была полна; Но, говорят, вредит здоровью Избыток страсти и вина. Советам мудрости внимая, Я рассудил без дальних слов: Прощай вино — в начале мая, А в октябре — прощай любовь! В весенний день моя свобода Была Жаннете отдана; Я ей поддался — и полгода Меня дурачила она! Кокетке всё припоминая, Я в сентябре уж был готов… Прощай вино — в начале мая, А в октябре — прощай любовь! Я осенью сказал Адели: «Прощай, дитя, не помни зла…» И разошлись мы; но в апреле Она сама ко мне пришла. Бутылку тихо опуская, Я вспомнил смысл мудрейших слов: Прощай вино — в начале мая, А в октябре — прощай любовь! Так я дошел бы до могилы… Но есть волшебница: она Крепчайший спирт лишает силы И охмеляет без вина. Захочет — я могу забыться, Смешать все дни в календаре: Весной — бесчувственно напиться… И быть влюбленным в декабре! <1855> 108. ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ
— Неужто звездочки, пастух, Над нашими судьбами На небе смотрят? — Да, мой друг! Невидимая нами Звезда для каждого горит… — Ах, дедушка, кто знает, Чья это звездочка блестит, Блестит — и исчезает? — То умер человек, мой друг, И с ним звезда упала. Его веселость тесный круг Друзей одушевляла; Его бокал едва допит… Он мирно отдыхает… — Еще звезда, блестит-блестит, Блестит — и исчезает. — Ясней и чище в эту ночь Звезды не зажигалось! Отец оплакивает дочь; Ей счастье улыбалось: Венок из роз невесте свит… Алтарь любви сияет… — Еще звезда, блестит-блестит, Блестит — и исчезает. — Дитя, с мелькнувшею звездой Сын умер у вельможи. Покрыто тканью золотой Младенческое ложе… Голодный льстец, смутясь, глядит, Как жертва ускользает… — Еще звезда, блестит-блестит, Блестит — и исчезает. — Мой сын, надменный временщик Упал звездой кровавой… Он думал: силен я, велик! Упал — и раб лукавый Иному идолу кадит, Его портрет бросает… — Еще звезда, блестит-блестит, Блестит — и исчезает. — Она упала! Сын мой, плачь! Лишились мы опоры: С душою доброю богач Смежил навеки взоры; К порогу нищий прибежит — И горько зарыдает… — Еще звезда, блестит-блестит, Блестит — и исчезает. — Скатилась яркая звезда Могущества земного! Будь чист, мой сын, трудись всегда Для блага мирового. Того, кто суетно гремит, Молва уподобляет Звезде — которая блестит, Блестит — и исчезает. <1855> 109. СТАРУШКА
Ты отцветешь, подруга дорогая, Ты отцветешь — твой верный друг умрет. Несется быстро стрелка роковая, И скоро мне последний час пробьет. Переживи меня, моя подруга, Но памяти моей не изменяй — И, кроткою старушкой, песни друга У камелька тихонько напевай. А юноши по шелковым сединам Найдут следы минувшей красоты И робко спросят: «Бабушка, скажи нам, Кто был твой друг? О ком так плачешь ты?» Как я любил тебя, моя подруга, Как ревновал, ты всё им передай — И, кроткою старушкой, песни друга У камелька тихонько напевай. И на вопрос: «В нем чувства было много?» — «Он был мне друг», — ты скажешь без стыда. «Он в жизни зла не сделал никакого?» Ты с гордостью ответишь: «Никогда!» Как про любовь к тебе, моя подруга, Он песни пел, ты всё им передай — И, кроткою старушкой, песни друга У камелька тихонько напевай. Когда к тебе, покрытой сединами, Знакомой славы донесется след, Твоя рука дрожащая цветами Весенними украсит мой портрет. Туда, в тот мир невидимый, подруга, Где мы сойдемся, взоры обращай — И, кроткою старушкой, песни друга У камелька тихонько напевай. <1855> 110. КАК ЯБЛОЧКО, РУМЯН
Как яблочко, румян, Одет весьма беспечно, Не то чтоб очень пьян — А весел бесконечно. Есть деньги — прокутит; Нет денег — обойдется, Да как еще смеется! «Да ну их!..» — говорит, «Да ну их!..» — говорит, «Вот, говорит, потеха! Ей-ей, умру… Ей-ей, умру… Ей-ей, умру от смеха!» Шатаясь по ночам Да тратясь на девчонок, Он, кажется, к долгам Привык еще с пеленок. Полиция грозит, В тюрьму упрятать хочет — А он-то всё хохочет… «Да ну их!..» — говорит, «Да ну их!..» — говорит, «Вот, говорит, потеха! Ей-ей, умру… Ей-ей, умру… Ей-ей, умру от смеха!» Забился на чердак, Меж небом и землею; Свистит себе в кулак Да ежится зимою. Его не огорчит, Что дождь сквозь крышу льется: Измокнет весь, трясется… «Да ну их!..» — говорит, «Да ну их!..» — говорит, «Вот, говорит, потеха! Ей-ей, умру… Ей-ей, умру… Ей-ей, умру от смеха!» У молодой жены Богатые наряды; На них устремлены Двусмысленные взгляды. Злословье не щадит, От сплетен нет отбою… А он — махнул рукою… «Да ну их!..» — говорит, «Да ну их!..» — говорит, «Вот, говорит, потеха! Ей-ей, умру… Ей-ей, умру… Ей-ей, умру от смеха!» Собрался умирать, Параличом разбитый; На ветхую кровать Садится поп маститый И бедному сулит Чертей и ад кромешный… А он-то, многогрешный, «Да ну их!..» — говорит, «Да ну их!..» — говорит, «Вот, говорит, потеха! Ей-ей, умру… Ей-ей, умру… Ей-ей, умру от смеха!» <1856> 111. ЗНАТНЫЙ ПРИЯТЕЛЬ
Я всей душой к жене привязан; Я в люди вышел… Да чего! Я дружбой графа ей обязан. Легко ли! Графа самого! Делами царства управляя, Он к нам заходит как к родным. Какое счастье! Честь какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! Прошедшей, например, зимою Назначен у министра бал; Граф приезжает за женою,— Как муж, и я туда попал. Там руку мне при всех сжимая, Назвал приятелем своим!.. Какое счастье! Честь какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! Жена случайно захворает — Ведь он, голубчик, сам не свой: Со мною в преферанс играет, А ночью ходит за больной. Приехал, весь в звездах сияя, Поздравить с ангелом моим… Какое счастье! Честь какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! А что за тонкость обращенья! Приедет вечером, сидит… «Что вы всё дома… без движенья?.. Вам нужен воздух…» — говорит. «Погода, граф, весьма дурная…» — «Да мы карету вам дадим!» Предупредительность какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! Зазвал к себе в свой дом боярский: Шампанское лилось рекой… Жена уснула в спальне дамской… Я в лучшей комнате мужской. На мягком ложе засыпая, Под одеялом парчевым, Я думал, нежась: честь какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! Крестить назвался непременно, Когда господь мне сына дал,— И улыбался умиленно, Когда младенца восприял. Теперь умру я, уповая, Что крестник взыскан будет им… А счастье-то, а честь какая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! А как он мил, когда он в духе! Ведь я за рюмкою вина Хватил однажды: ходят слухи… Что будто, граф… моя жена… Граф, говорю, приобретая… Трудясь… я должен быть слепым… Да ослепит и честь такая! Ведь я червяк в сравненьи с ним! В сравненьи с ним, С лицом таким — С его сиятельством самим! <1856> 112. ТОСКА ПО РОДИНЕ
«В Париж, пастух, в Париж! Ты молод, — вы сказали,— Отдайся склонностям любимым и мечтам; Познанья, золото и роскошь побеждали Любовь к родным полям». Но здесь рассеялись мечтанья золотые; Морщины у меня прорезались на лбу… Отдайте мне поля мои родные, Мой лес, мою избу! Вы мой развили ум, вы дали мне дар слова, Искусства унесли меня за облака; Но мне здесь холодно, здесь тяготит больного По родине тоска. На ваших женщинах наряды дорогие, Но на пирах у вас блуждаю я, как тень. Отдайте мне поля мои родные И наш воскресный день! Мы жалки, мы смешны, мы дети перед вами, С своими сказками и песнями отцов; Блеск вашей оперы смутил бы чудесами Крестьянских колдунов. Я слышал ваш концерт: в нем гимны неземные Крылатых жителей заоблачной страны. Отдайте мне поля мои родные И песни старины! Мне грустно самому смотреть на избы наши, На церковь бедную из почернелых плит; Здесь высятся дворцы, один другого краше, Здесь мрамор и гранит; В лучах заката здесь чертоги золотые Воздушным призраком являются очам. Отдайте мне поля мои родные И деревенский храм! Я вяну с каждым днем, я ночью, засыпая, Страшусь, чтоб родину во сне не увидать: Там воет верный пес, там ждет меня, рыдая, Моя больная мать, Стада, мои стада терзают волки злые, Избушку бедную разрушила метель… Отдайте мне поля мои родные, Мой посох и свирель! Что слышу я? Сбылись мои ночные грезы! «Ступай, пастух, ступай! — вы говорите мне.— Пусть солнце светлое твои осушит слезы В родимой стороне». Прости, волшебный край! Пускай толпы иные На чудеса твои бегут со всех сторон,— Увижу снова я поля мои родные, Избу, где я рожден! <1856> 113. ПТИЧКА
В самой страсти цепь привычки Я с трудом ношу — И на крылья вольной птички С завистью гляжу. Сколько воздуха, простора, Недоступного для взора, Свод небес открыл! Я летал бы скоро-скоро, Если б птичкой был! Завещала б Филомела Тайну звуков мне; Птичка б весело запела В дикой стороне, Где пустынник, в чаще бора, Не спуская с неба взора, Братьев не забыл… я летал бы скоро-скоро, Если б птичкой был! Знойной страстью бы гремели Песни по полям; Поселяне бы хмелели В честь красавиц там. Я бы с неба в дни раздора Всем несчастным без разбора В звуках радость лил. Я летал бы скоро-скоро, Если б птичкой был! Огласил бы казематы Звонкий голос мой, И, мечтаньями объятый О стране родной, Накануне приговора Хоть на миг бы цепь позора Узник позабыл. Я летал бы скоро-скоро, Если б птичкой был! Чуя в воздухе страданья И потоки слез, Я бы на берег изгнанья Мира ветвь принес. Царь Саул бы в звуках хора Дух унынья и раздора И свой гнев забыл. Я летал бы скоро-скоро, Если б птичкой был! Только злых не усладил бы Пеньем никогда, Разве птичку подстрелил бы Бог любви; тогда, Покорясь ему без спора, Я на зов родного взора, Из последних сил, Полетел бы скоро-скоро, Если б птичкой был. <1856> 114. СЛЕПОЙ НИЩИЙ
Из села в село бредет Старый нищий ковыляя И, по струнам ударяя, Слабым голосом поет: — У народа молодого, У честных прошу людей: Бросьте несколько грошей! (И дают ему без слова!) Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. Ходит с девочкой слепой; Шумный праздник в околотке: — Веселитеся, красотки, В пляске резвой и живой! Ради друга дорогого Молодых прошу парней: Бросьте несколько грошей — Я за парня слыл лихого! Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. В темной роще, слышит он, Поцелуй звучит украдкой. — Ах, — поет он, — здесь так сладко, Здесь любовь со всех сторон! Вспомнил я грешки былого… Смех, как взглянешь на мужей! Бросьте несколько грошей Ради мужа отставного… Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. Ходят девушки толпой, Раздается смех беспечный. — Ах, — поет, — любите вечно И цветите красотой! Оттолкнет меня сурово Целомудрие ханжей. Бросьте несколько грошей — Вы характера иного… Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. К разгулявшимся жнецам Подойдет, напоминая, Что и в годы урожая Жатвы нету беднякам. — Вам небось от золотого Винограда веселей? Бросьте несколько грошей — Так и я хвачу простого! Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. У солдат ли пир горой — Кружки двигаются живо. — Я ведь тоже был служивый,— Говорит старик слепой,— И теперь душа готова, Кабы годы-то с костей! Бросьте несколько грошей — В память славного былого! Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. Он канючить не пойдет В позлащенные чертоги, А в селеньях, по дороге, Где поваднее, поет, Где рука подать готова, Там поет он веселей: Бросьте несколько грошей! Счастья нет для сердца злого… Бросьте несколько грошей В шапку старого слепого. <1856> 115. ЛУЧШИЙ ЖРЕБИЙ
Назло фортуне самовластной Я стану золото копить, Чтобы к ногам моей прекрасной, Моей Жаннеты, положить. Тогда я все земные блага Своей возлюбленной куплю; Свидетель бог, что я не скряга — Но я люблю, люблю, люблю! Сойди ко мне восторг поэта — И отдаленнейшим векам Я имя милое: Жаннета — С своей любовью передам. И в звуках, слаще поцелуя, Все тайны страсти уловлю: Бог видит, славы не ищу я — Но я люблю, люблю, люблю! Укрась чело мое корона — Не возгоржусь нисколько я, И будет украшеньем трона Жаннета резвая моя. Под обаяньем жгучей страсти Я все права ей уступлю… Ведь я не домогаюсь власти — Но я люблю, люблю, люблю! Зачем пустые обольщенья? К чему я призраки ловлю? Она в минуту увлеченья Сама сказала мне: люблю. Нет! лучший жребий невозможен! Я полон счастием моим: Пускай я беден, слаб, ничтожен, Но я любим, любим, любим! <1856> 116. ДОБРАЯ ФЕЯ
Некогда, милые дети, Фея Урганда жила, Маленькой палочкой в свете Делав большие дела. Только махнет ею — мигом Счастье прольется везде… Добрая фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? Ростом — вершок с половиной; Только когда с облаков Фею в коляске сапфирной Восемь везли мотыльков — Зрел виноград по долинам, Жатвы виднелись везде… Добрая фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? Царь был ей крестник; заботы Царства лежали на ней — Ну, и министров отчеты Были, конечно, верней; Средств не имелось к поживам Рыбкою в мутной воде… Добрая фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? Перед зерцалом глядела Фея в судейский устав. Бедный выигрывал дело, Если по делу был прав; Плут, не спасаясь и чином, Назван был плутом в суде,— Добрая фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? Матерью крестной хранимый, Царь был примером царям; Сильным народом любимый, Страшен заморским врагам. Фею с ее крестным сыном Благословляли везде… Добрая фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? Добрая фея пропала… Где она — нет и следа: Плохо в Америке стало — В Азии плохо всегда. Нас в нашем царстве орлином Холят, как птичек в гнезде… Все-таки, фея, скажи нам, Где твоя палочка, где? <1856> 117. КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ
Басня
Шел некогда корабль из Африки далекой — На рынок негров вез британец-капитан; Бессильных жертв, как мух, давил удел жестокий, И их десятками валили в океан. Вот дело-то смекнув, стал капитан лукавить: — Чего вы хнычете? не били вас давно!.. Постойте, — говорит, — вас надо позабавить: Рабы! вот куклы вам — смотрите, как смешно. Сейчас на палубе театр соорудили… Известно: ширмочки и больше ничего. Петрушку буйного бесчинствовать пустили — А этот рассмешить способен хоть кого! Ну, негры в первый раз спектаклем наслаждались. Сначала хлопали глазами — мудрено! Потом улыбочки на лицах показались… Рабы! вот куклы вам — смотрите, как смешно. Одну комедию играют куклы вечно: К Петрушке будочник откуда ни явись, Петрушка бить его, избил его, конечно,— И страж спокойствия за ширмами повис. Ну, тут уж черные до слез расхохотались (Ведь смысл комедии понять немудрено). Забыли, что навек с отечеством расстались… Рабы! вот куклы вам — смотрите, как смешно. Черт вызвал их любовь своею чернотою: Глаза уставили и навострили слух; Как взял Петрушку он, да как увлек с собою — От наслаждения у негров замер дух. Смеясь и радуясь, что хоть в пустой забаве Над белым черному торжествовать дано, Несчастные, в цепях, задумались о славе… Рабы! вот куклы вам — смотрите, как смешно. Так умный капитан смешил их всю дорогу, Пока в Америку на рынок не привез И там не продал их. Благодаренье богу, Что дело обошлось без палок и без слез. Я назвал баснею; теперь бы наставленье… Да этой басни смысл понять немудрено… Вы многим бы вещам хотели объясненья — Довольно кукол с вас — смотрите, как смешно. <1856> 118. ПОРТНОЙ И ВОЛШЕБНИЦА
В Париже, нищетой и роскошью богатом, Жил некогда портной, мой бедный старый дед; У деда в тысячу семьсот восьмидесятом Году впервые я увидел белый свет. Орфея колыбель моя не предвещала: В ней не было цветов… Вбежав на детский крик, Безмолвно отступил смутившийся старик: Волшебница в руках меня держала… И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. В смущеньи дедушка спросил ее тогда: «Скажи, какой удел ребенка в этом мире?» Она в ответ ему: «Мой жезл над ним всегда. Смотри: вот мальчиком он бегает в трактире, Вот в типографии, в конторе он сидит… Но, чу! Над ним удар проносится громовый Еще в младенчестве… Он для борьбы суровой Рожден… но бог его для родины хранит…» И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. «Но вот пришла пора: на лире наслажденья Любовь и молодость он весело поет; Под кровлю бедного он вносит примиренье, Унынью богача забвенье он дает. И вдруг погибло всё: свобода, слава, гений! И песнь его звучит народною тоской… Так в пристани рыбак рассказ своих крушений Передает толпе, испуганной грозой…» И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. «Всё песни будет петь! Не много в этом толку! — Сказал, задумавшись, мой дедушка-портной.— Уж лучше день и ночь держать в руках иголку, Чем без следа пропасть, как эхо, звук пустой…» — «Но этот звук пустой — народное сознанье! — В ответ волшебница. — Он будет петь грозу, И нищий в хижине и сосланный в изгнанье Над песнями прольют отрадную слезу…» И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. Вчера моей душой унынье овладело, И вдруг глазам моим предстал знакомый лик. «В твоем венке цветов не много уцелело,— Сказала мне она, — ты сам теперь старик. Как путнику мираж является в пустыне, Так память о былом отрада стариков. Смотри, твои друзья к тебе собрались ныне — Ты не умрешь для них и будущих веков…» И усмиряло ласковое пенье Мой первый крик и первое смятенье. <1857> 119. СОЛОВЬИ
Ночь нависла тяжелою тучей Над столицей веселья и слез; С вечной страстью и с песнью могучей Вы проснулись, любовники роз! Сердце мыслит в минуты покоя; О, как счастлив, в ком бодрствует дух! Мне понятно молчанье ночное: Соловьи, услаждайте мой слух. От чертогов, где царствует Фрина, Улетайте, влюбленные, прочь: Заповедные льются там вина С новой клятвою каждую ночь; Хоть не раз испытало потерю Это сердце, сжимаясь от мук, В правду чувства я всё еще верю… Соловьи, услаждайте мой слух. Вот чертоги тельца золотого: Не запасть вашим песням туда! Очерствелому сердцу скупого Благодать этих песен чужда. Если ночь над богатым витает, Принося в каждом звуке испуг,— В бедный угол мой муза влетает. Соловьи, услаждайте мой слух. Улетайте далеко, далеко От рабов, к вашим песням глухих, Заковавшихся с целью жестокой Заковать в те же цепи других. Пусть поет гимны лести голодной Хор корыстью измученных слуг — Я, как вы, распеваю свободно… Соловьи, услаждайте мой слух. Громче, громче доносятся трели… Соловьи, вы не любите злых: Ароматы весны долетели В ваших песнях ко мне золотых. В моем сердце вселилась природа, От восторга трепещет мой дух… Ах, когда бы всю ночь до восхода Соловьи услаждали мой слух! <1857> 120. БЕДНЫЙ ЧУДАК
Всем пасынкам природы Когда прожить бы так, Как жил в былые годы Бедняга-весельчак. Всю жизнь прожить не плача, Хоть жизнь куда горька… Ой ли! Вот вся задача Бедняги-чудака. Наследственной шляпенки Пред знатью не ломать, Подарочек девчонки — Цветы в нее вплетать, В шинельке ночью лежа, Днем — пух смахнул слегка! Ой ли! Вот вся одёжа Бедняги-чудака. Два стула, стол трехногий, Стакан, постель в углу, Тюфяк на ней убогий, Гитара на полу, Швеи изображенье, Шкатулка без замка… Ой ли! Вот всё именье Бедняги-чудака. Из папки ребятишкам Вырезывать коньков, Искать по старым книжкам Веселеньких стишков, Плясать — да так, чтоб скука Бежала с чердака,— Ой ли! Вот вся наука Бедняги-чудака. Чтоб каждую минуту Любовью освятить — В красавицу Анюту Всю душу положить, Смотреть спокойным глазом На роскошь… свысока… Ой ли! Вот глупый разум Бедняги-чудака. «Как стану умирать я, Да не вменят мне в грех Ни бог, ни люди-братья Мой добродушный смех; Не будет нареканья Над гробом бедняка». Ой ли! Вот упованья Бедняги-чудака. Ты, бедный, — ослепленный Богатствами других, И ты, богач, — согбенный Под ношей благ земных,— Вы ропщете… Хотите, Чтоб жизнь была легка? Ой ли! Пример берите С бедняги-чудака. <1857> 121. «НЕТ, ТЫ НЕ ЛИЗЕТА»
Как, Лизета, ты — В тканях, шелком шитых? Жемчуг и цветы В локонах завитых? Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Кони у крыльца Ждут Лизету ныне; Самый цвет лица Куплен в магазине!.. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Залы в зеркалах, В спальне роскошь тоже — В дорогих коврах И на мягком ложе. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Ты блестишь умом, Потупляешь глазки — Как товар лицом, Продавая ласки. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Ты цветком цвела, Пела вольной птицей, Но тогда была Бедной мастерицей. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Как дитя проста, Сердца не стесняя, Ты была чиста, Даже изменяя… Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Но старик купил Сам себе презренье И — позолотил Призрак наслажденья. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. Скрылся светлый бог В невозвратной дали… Он швею берег — Вы графиней стали. Нет, нет, нет! Нет, ты не Лизета. Нет, нет, нет! Бросим имя это. <1857> 122. СТАРЫЙ БРОДЯГА
Яма эта будет мне могилой. Умираю немощный и хилый… Здесь толпа беспечная пройдет; Скажут: пьян, должно быть, с горя, бедный! Кто добрее, грош мне бросит медный И глаза, краснея, отвернет… Что жалеть? Венчайтеся цветами! А бродяга старый в этой яме Без участья вашего умрет. Уходили горе, старость, злоба И шатанье впроголодь до гроба!.. Целый год мечтал я об одном: Умереть бы только на постели — Нет больницы, где б меня призрели… Говорят: наполнены битком. Всё народ счастливый приютился! Под открытым небом, как родился, И уснет бродяга вечным сном. Прокормиться думал я трудами, Я просил работы со слезами — Да просил не в добрый, видно, час: Никуда бездомного не взяли! Из окошек кости мне бросали, И, как пес, я их глодал не раз, В конурах, в конюшнях засыпая,— И бродяга старый, умирая, Богачи, не проклинает вас. Воровать и грабить приходилось… Да на сердце совесть шевелилась. А соблазн, соблазн со всех сторон! И пошел канючить, по дороге Попадая в тюрьмы да в остроги… Двадцать раз, никак, был заключен! Наглотался я казенной пищи! Солнце всем сияет; старый нищий Даже солнца светлого лишен. Разве есть отчизна у бездомных? Что мне в ваших фабриках огромных, В тучных нивах, в блеске городов? В пышных храмах, в важных заседаньях, В громкой славе вашей и в собраньях Краснобаев ваших и льстецов? А ваш город занят был врагами — Заливался глупыми слезами Нищий, сытый — от руки врагов. Червь зловредный — я вас беспокою? Раздавите гадину ногою. Что жалеть — приплюсните скорей! Отчего меня вы не учили? Не дали исхода дикой силе: Вышел бы из червя муравей. Я бы умер, братьев обнимая… А бродягой старым умирая, Призываю мщенье на людей! <1857> 123. ПЕСНЬ ТРУДА
Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! На неподкупленной лире Громкую славу споем Тем, кто живет в этом мире Честным трудом. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Жизни веселой наука Не тяжела для простых… Братья мои, вам порука — В песнях моих. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Бедность несла для примера В древности мудрость сама; Вызвали песни Гомера — Посох, сума. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Доле блестящей, великой Тяжкий бывает конец; В бочке, с всемирным владыкой Спорил мудрец. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Средь раззолоченных клеток Веет уныньем пустынь; Лучше уж есть без салфеток, Спать без простынь! Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Бог легкокрылый порхает Там, где не видит оков: Полной хозяйкой влетает К бедным любовь. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! Дружба не знается с злыми Но в кабаке, где вино Тянут служивые, — с ними Пьет заодно. Слава святому труду! Бедность и труд Честно живут, С дружбой, с любовью в ладу. Слава святому труду! <1857> 124. БАБУШКА
Старушка под хмельком призналась, Качая дряхлой головой: «Как молодежь-то увивалась В былые дни за мной! Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» «Как, бабушка, ты позволяла?» «Э, детки! Красоте своей В пятнадцать лет я цену знала — И не спала ночей… Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» «Ты, бабушка, сама влюблялась?» «На что же бог мне сердце дал? Я скоро милого дождалась, И он недолго ждал… Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «Ты нежно, бабушка, любила?» — «Уж как нежна бывала с ним, Но чаще время проводила — Еще нежней с другим… Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «С другим, родная, не краснея?» — «Из них был каждый не дурак, Но я, я их была умнее: Вступив в законный брак. Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «А страшно мужа было встретить?» — «Уж больно был в меня влюблен, Ведь мог бы многое заметить — Да не заметил он. Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «А мужу вы не изменяли?» — «Ну, как подчас не быть греху! Но я и батюшке едва ли Откроюсь на духу. Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «Вы мужа наконец лишились?» — «Да, хоть не нов уже был храм, Кумиру жертвы приносились Еще усердней там. Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» — «Нам жить ли так, как вы прожили?» — «Э, детки! женский наш удел!.. Уж если бабушки шалили — Так вам и бог велел. Уж пожить умела я! Где ты, юность знойная? Ручка моя белая! Ножка моя стройная!» <1857> 125. ГРОЗА
Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! Книги скорей по шкапам! В поле из комнаты душной! Мальчики, девочки… Гам, Песни и смех простодушный… Пусть всё притихло кругом, Мрачной исполнясь тоски; Пусть собирается гром! Дети, сплетайте венки. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! Грозно молчание мглы… В воду попрятались рыбки. Птички молчат… Но светлы Детские ваши улыбки. Светел и верен ваш взгляд: После не страшных вам бурь Ваши глаза отразят Ясного неба лазурь. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! Жребий нам выпал дурной; Но мы за правду стояли: Мстили одною рукой, Цепи другою срывали. И с колесницы побед Пали, не сдавшись врагам, Но изумившую свет Славу оставили вам. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! В черный родились вы час! Враг в свои медные горны Первый приветствовал вас Днем нашей участи черной; Отозвалися на зов Средь разоренных полей Вместе с слезами отцов Первые крики детей. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! Лучших из ряда бойцов Вырвала храбрых могила; Над головами отцов Буря детей просветила: Пусть испытанья отцам! Дети, господь вас хранит! Нива грядущего вам Лучшую жатву сулит. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! Дети, гроза всё слышней… Гнев приближается Рока… Рок, не пугая детей, Взрослых страшит издалека… Если я гибну певцом Бедствий народных и слез, Гроб мой украсьте венком, Вами сплетенным из роз. Пойте, резвитеся, дети! Черные тучи над нами; Ангел надежды цветами Сыплет на вашем рассвете — Пойте, резвитеся, дети! <1857> 126. РАЗБИТАЯ СКРИПКА
