Маркиз, не думает об нем комиссарьят.
МаркизМилорд, но, наконец, газеты направленье…
ЛордМаркиз, об нем молчит губернское правленье.
Маркиз (нетерпеливо) Но я печатаю казенные… Лорд (торжественно) Закон Вам запрещает их печатать. (Берет со стола Св<од> зак<онов>, т. I.) Вот вам он! (Читает.) «Частные лица могут, если желают, обращаться с объявлениями своими и к издателям газет или журналистам; (громко и внушительно) но объявления от правительства в частных изданиях не допускаются» (Св<од> зак<онов>, т. I, ч. I, кн. III, прилож. к ст. 472, § 21).
Маркиз (падая в обморок) Милорд! что слышу я? Дрожат во мне все нервы… Лорд (спокойно подает ему Свод законов) Маркиз, вот вам статья: параграф двадцать первый. Маркиз (в бреду) Как? Без подписчиков и без казенных мест? (Хныкая.) Милорд! подумайте, как мне тяжел мой крест. (Рыдает.) Лорд (снисходительно) Утешьтесь, о маркиз! При нынешнем прогрессе Для стонов места нет в отечественной прессе. Маркиз, вы — опытный, солидный журналист (Хоть в отношении к подписке нигилист),— В России, где цветут кунсткамеры, музеи, Наук, искусств, ремесл различные затеи, Где ценится талант и признается труд,— И ваши доблести, маркиз, не пропадут! Жмет руку маркизу, маркиз улыбается, засыпая. Картина.
1862
67. «Ты помнишь ли, читатель благосклонный…»
Ты помнишь ли, читатель благосклонный, Те дни, когда мы пели в унисон, Когда Зарин и Охочекомонный Еще тебя не погружали в сон, Когда тебя не оскорблял Безрылов И «Парусом», разорванным судьбой, Ты связан был с судьбой славянофилов, Ты помнишь ли, читатель добрый мой? Ты помнишь ли период русской прессы, Когда Катков на мнимой высоте Из кололац[137] российские прогрессы Выделывал в сердечной простоте, Какие он отмачивал коленцы, Как он ходил на Зотова войной И как к нему стекались ополченцы, Ты помнишь ли, читатель добрый мой? Ты помнишь ли, какой был строгий тон дан С Олимпа, где верховодил Катков, Как им в Москве основан был Нью-Лондон Недалеко от Пресненских прудов, Как он сразил профессора Крылова, Как он был горд своим Байбородой, Все подвиги, все шалости Каткова Ты помнишь ли, читатель добрый мой? Ты помнишь ли, как он, попеременно, То строг, как Зевс, то нежен, как Амур, Нас забавлял своею несравненной Полемикой с Евгениею Тур; Как Николай Филиппыч был с ним дружен, Как Соллогуб был жертвой дружбы той И как Дюма был Павловым сконфужен, Ты помнишь ли, читатель добрый мой? Ты помнишь ли, как некогда в Пассаже Сказали нам, что не созрели мы, Ты помнишь ли, как все восстали, даже Действительно незрелые умы. И как потом, в варяго-русском деле, Муж, вспоенный московскою водой, Погодин сам сказал, что мы созрели… Ты помнишь ли, читатель добрый мой? Ты помнишь ли… Ах! помнить это надо! Тогда еще Скарятин не решил, Что общество российское есть стадо. Прошли года. Корейша путь свершил; Московского юродивого братцы Пошли за ним дорогою прямой. Нью-Лондон пал — и только кололацы Остались нам, читатель добрый мой. 1862 68. ТИК-ТАК! ТИК-ТАК!
Тик-так! Тик-так! Спокойно, ровно Свершает маятник свой круг. Тоска томит меня, и словно Меня пугает этот стук. Как будто с явною насмешкой, Связав мне ноги, лютый враг Мне говорит: «Иди! Не мешкай!» Тик-так! Тик-так! Увы! по-прежнему исправно Кружась, как белки в колесе, Вдруг слышать явственно недавно Тик-так, тик-так мы стали все. Мы маршируем, пляшем, пишем, Дни коротаем кое-как, А ночью все с тоскою слышим: Тик-так! Тик-так! Звук, с детства каждому знакомый,— Тик-так, тик-так — известный звук. Не знаем сами, отчего мы Его пугаться стали вдруг. То страх возьмет, то вспыхнет злоба… Ты будто слышишь в нем, земляк, Стук молотка о крышку гроба — Тик-так! Тик-так! Чертог твой вижу изукрашен, Делами предков гордый муж! Ты вчуже для меня был страшен, Владея тысячами душ. Ты грезишь в сумраке со страхом, Что всех людей твоих, собак Уносит время с каждым взмахом — Тик-так! Тик-так! Чертог твой вижу либеральный, Нинон Лянкло из русских дам, И разговор патриархальный Об мужичках я слышу там. Но вам неловко… Вслед за спором Вдруг смолкнет весь ареопаг, И простучит для всех укором: Тик-так! Тик-так! Я вижу, канцелярский гений, Твой кабинет, и труд ночной, И ряд твоих соображений, Где распустить, где крикнуть «стой!». Но тщетны мудрые уловки! Ты стал бледней своих бумаг, Услышав стук, без остановки: Тик-так! Тик-так! Смотри: усердный твой поклонник — Медоточивый публицист, Трудясь над составленьем хроник, Не кончив, вдруг бросает лист. Он вдруг почуял, в страшной муке, Всех этих гимнов ложь и мрак В победоносно-ровном стуке: Тик-так! Тик-так! Тик-так, тик-так — в спокойной силе Волнует сердце, гонит сон… Что ж это? Скука просто — или «Глагол времен, металла звон»? Мы слышим в ровном этом ходе За звуком — звук, за шагом — шаг: Движенье вечное в природе: Тик-так! Тик-так! Мы слышим в звуках всем понятных Закон явлений мировых: В природе нет шагов попятных, Нет остановок никаких! Мужайся, молодое племя! В сияньи дня исчезнет мрак. Тебе подсказывает время: Тик-так! Тик-так! <1863> 69. ПРИРОДА, ВИНО И ЛЮБОВЬ
(ИЗ БЫЛЫХ ВРЕМЕН)
Трагедия в трех действиях, без соблюдения трех единств, так как происходит в разное время, в разных комнатах и под влиянием различных страстей и побуждений.
ЛИЦА:
Поэт, Редактор, Цензор.
ДЕЙСТВИЕ 1. ПРИРОДА
Комната Поэта.
Поэт (пишет и читает) Пришла весна. Увы! Любовь Не манит в тихие дубравы. Нет! негодующая кровь Зовет меня на бой кровавый! Кабинет Редактора.
Редактор (поправляет написанное Поэтом и читает) Пришла весна. Опять любовь Раскрыла тысячу объятий, И я бы, кажется, готов Расцеловать всех меньших братий. Кабинет Цензора.
Цензор (поправляет написанное Поэтом и поправленное Редактором и читает) Пришла весна. Но не любовь Меня влечет под сень дубравы, Не плоть, а дух! Я вижу вновь Творца во всем величьи славы. (Подписывает: «Одобрено цензурою».) ДЕЙСТВИЕ 2. ВИНО
Поэт Люблю вино. В нем не топлю, Подобно слабеньким натурам, Скорбь гражданина — а коплю Вражду к проклятым самодурам! Редактор (поправляет) Люблю вино. Я в нем топлю Свои гражданские стремленья, И видит бог, как я терплю И как тяжел мой крест терпенья! Цензор (поправляет) Люблю вино. Но как люблю? Как сладкий мед, как скромный танец. Пью рюмку в день — и не терплю Косматых нигилистов-пьяниц. (Подписывает.) ДЕЙСТВИЕ 3. ЛЮБОВЬ
Поэт Люблю тебя. Любовь одна Дает мне бодрость, дух и силу, Чтоб, чашу зла испив до дна, Непобежденным лечь в могилу. Редактор (поправляет) Люблю тебя. Любовь к тебе Ведет так сладко до могилы В неравной роковой борьбе Мои погубленные силы. Цензор (поправляет) Люблю тебя. И, не скорбя, Подобно господам писакам, Обязан век любить тебя, Соединясь законным браком. (Подписывает.) Занавес падает. В печати появляется стихотворение «Природа, вино и любовь», под которым красуется имя Поэта. В журналах выходят рецензии, в которых говорится о вдохновении, непосредственном творчестве, смелости мысли, оригинальности оборотов речи и выражений, художественной целости и гражданских стремлениях автора.
<1863>
70. РАПСОДИИ О НИГИЛИЗМЕ
ВСТУПЛЕНИЕГероические времена нигилизма прошли. Вдохновенно призывавший на битву Петр Пустынник-Тургенев, санктифировавший первый поход против нигилистов папа Урбан-Катков, горячий Бульон московский-Юркевич с братом своим Балдуином-Лонгиновым, мудрый Роберт-Краевский с племянником своим неустрашимым Танкредом-Громекою принадлежат уже истории. На священных скрижалях оной бесстрастный Галахов изобразит приводящие во ужас сердце кровопролитные войны, для поучения воспитанников средних учебных заведений, в новом издании своей хрестоматии. Суд истории мудр и нетороплив. Неизгладимые борозды на ее каменистой почве проводятся событиями медленно. Время, в которое войны постепеновцев с нигилистами отразятся в ее ровном зеркале во всей величавой правдивости, еще не определено провидением. Прагматической истории обыкновенно предшествует художественный эпос. Бледнея и отступая в смущении перед великостью задачи, я тем не менее берусь быть певцом этой войны, ибо вдохновенные барды наши не берутся: Аполлон Майков в Неаполе, князь Петр Вяземский в Киссингене, Афанасий Фет, повесив на стенку свою лиру, взялся за плуг селянина, граф Толстой принял из рук Клио свиток с мрачными письменами времен Иоанна Грозного, Страхов для увеселения «Времени» играет, как мячиком, глобусом Урании, Всеволод Крестовский шалит с снисходительною Эрато, а Щербина вымаливает у Полигимнии новых мифов для своего народного читальника. Каллиопа тщетно зовет русских бардов; кроме меня, никто не откликается на ее зов.
Я делаю что могу: песни мои суть не что иное, как рапсодии эпохи нигилизма. Потомству предстоит составить из них величественно-поучительный эпос.
24 марта 1863
Пр. Знаменский
ПЕСНЬ ПЕРВАЯПроисхождение или, лучше сказать, возникновение нигилизма доселе покрыто еще мраком неизвестности. Первое веяние духа нигилизма замечается в Орловской губернии, славной в географии Российской империи как место рождения И. С. Тургенева, который даже временно проживает в оной губернии, когда на несколько дней покидает Париж, сию вторую родину образованных россиян. Дух нигилизма зоркие Собакевичи и Ноздревы орловские воплощают в Базарове, лекаре, кончившем курс в императорской медико-хирургической академии. Вместе ли с Базаровым родился дух нигилизма и когда родился Базаров — еще не исследовано г-ми Геннади и Бартеневым; полагают, что в начале тридцатых годов, когда еще издавался «Благонамеренный» Измайлова. Собакевичи и Ноздревы предполагают присутствие нигилизма в Базарове потому, что он режет лягушек и у него есть микроскоп. Жак Араго точно так же неприязненно встречен был дикими, потому что обходился посредством носового платка и имел при себе компас. Жака Араго дикие хотели съесть; Базарова Куролесовы хотят отодрать на конюшне. Общее совещание по этому поводу. Базаров, говорят Собакевичи, начинает с лягушек, а кончит нами. Он рассматривает в микроскоп всякие гадости во внутренностях лягушек, говорят Ноздревы, а потом будет высматривать внутренние гадости наши. Надо отодрать его! — говорят Ноздревы и Собакевичи. Надо отодрать его! — восклицает за ними весь хор. Благовоспитанный Кирсанов в краткой, но сильной речи доказывает, что система подобных наказаний несовременна, и советует лучше идти жаловаться соседу своему И. С. Тургеневу. После долгих прений все соглашаются. Из области обыкновенных деревенских сплетен и выдумок зараза нигилизма переходит в область так называемого литературнохудожественного вымысла. Слово нигилизм всё еще не произнесено. Воспоминание об улице Рогатице древнего Новгорода.
Неожиданно, негаданно, Как зловещий запах ладана, Предвещающий покойника, Словно бес, из рукомойника Появлявшийся пустынникам,— Перестав бродить по клиникам И начальству сдав экзамены, Юный плотью, духом каменный, Родом подлый, нрава ярого, Внук кутейника Базарова Вдруг в губернию Орловскую Всю заразу внес бесовскую. Внес с собою он цинический Некий запах хирургический, Весь пропитанный алкоголем (Вроде запаха, что Гоголем Укреплен был за Петрушкою); И лягушку за лягушкою Истреблять пошел в селения, Полон духа разрушения. Чтоб внутри у всякой гадины Видеть все бугры и впадины, Обзавелся микроскопами, Хороводился с холопами, А в туземные гостиные, Спокон века благочинные (Точно так же, как столичные), Внес манеры неприличные И намеренно враждебные Разговоры непотребные. Расходились все окрестные Курдюки мелкопоместные, Петухи любвеобильные, Все Кирсановы жантильные, Все Багровы многодушные, Все Расплюевы послушные, Собакевичи тяжелые И Ноздревы развеселые — И, простившись с домочадцами, Жен оставивши за святцами, Вышиваньями, вареньями И Авдеевых твореньями, Кто с арапником, кто с палкою, Кто вороною, кто галкою, Рты раскрыв, с глазами странными — Неподвижно оловянными — Все с испуганными лицами, На совет слетались птицами. И неслось их слово дикое: «Горе, горе нам великое! Ходит тучею огромною Гром над кущей нашей скромною, Деревенскими пенатами, Самоварами, халатами, Буколическими нравами И господскими забавами. Погибает всё отечество! Где же наше молодечество? Мы ль потерпим посрамление!» И решили во мгновение — Все, от малого до старого,— На конюшне драть Базарова. Словно вишенка на веточке, Как картинка на конфеточке, Посреди толпы неистовой Вдруг, в рубашечке батистовой, В сюртучке сукна атласного, Цвета трюфельно-колбасного, И в шотландской легкой шапочке, На груди скрестивши лапочки, Встал Кирсанов — от Кирсанова Всею лавкою Рузанова, Всех mille-fleurs[138] благоуханием Пронеслося над собранием — И собранье это шумное Слово слышало разумное: «Укротитесь, други-братия! Должно взять мероприятия Не веками освященные, А гуманно-современные: Я приятель с сочинителем — Он да будет нам хранителем». Поднялись тут рассуждения: — Что такое сочинения? — И какие там писатели? — И просить их будет кстати ли? — Петухам-де унизительно…— Но Кирсанов так внушительно Объяснил движенье новое, Что всё общество суровое С ним к Тургеневу за славою Устремилось всей оравою. Так на улице Рогатице, В неописанной сумятице, Чадь Новгорода Великого, Преисполнясь гнева дикого На Василия Буслаева, Чтобы в руки мать взяла его, Подвигалась легионами Ко вдове честной с поклонами. Конец 1-й песни
71. «С дымом пожара…»
С дымом пожара Рынок толкучий, После угара Бред неминучий, Дикие слухи, Праздные толки Вызвал в старухе «Северной пчелке». В год, как нарочно, Рынок успели Выстроить прочно,— Но и доселе Веет от старой Тем же пахучим Дымом пожара В рынке толкучем. 1863 72. «Нет, положительно, роман…»
Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош! Не знает автор ни цыган, Ни дев, танцующих канкан, Алис и Ригольбош. Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош! Великосветскости в нем нет Малейшего следа. Герой не щеголем одет И под жилеткою корсет Не носит никогда. Великосветскости в нем нет Малейшего следа. Жена героя — что за стыд! — Живет своим трудом; Не наряжается в кредит И с белошвейкой говорит — Как с равным ей лицом. Жена героя — что за стыд! — Живет своим трудом. Нет, я не дам жене своей Читать роман такой! Не надо новых нам людей И идеальных этих швей В их новой мастерской! Нет, я не дам жене своей Читать роман такой! Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош! В пирушках романист — профан, И чудеса белил, румян Не ставит он ни в грош. Нет, положительно, роман «Что делать?» нехорош! 1863 73. ПРЕДВЕЩАНИЯ НА 1865 ГОД
Жди ясного на утро дня. Стрижи мелькают и звенят. А. Фет Оставив оханья и вздохи, Начнем жить мирно, без забот — «Заправский» календарь «Эпохи» Сулит нам счастье круглый год. Пускай дни пасмурны, ненастны (Приметы правду говорят),— Не нынче — завтра будут ясны! Стрижи мелькают и звенят. Не нынче — с будущего года Наступит наконец для всех Всегда хорошая погода, Всего хорошего успех. Уж это время близко… близко… Уж всё идет на новый лад… Уж на «Эпоху» есть подписка — Стрижи мелькают и звенят. Не нынче — завтра все народы Забудут разницу племен И развернутся в хороводы Из боевых своих колонн. Любовь смешает все знамена Канкан танцующих солдат,— Уж есть программа — Сан-Леона…[139] Стрижи мелькают и звенят. Не нынче — завтра, с новым годом Произойдет у всех в глазах Сближенье общества с народом — В банкетных спичах и речах. И сколько будет нежных слитий, Демократических тирад — В местах «продажи разных питей». Стрижи мелькают и звенят. Во всех избушках самовары Вознаградят крестьянский труд; На иностранные товары Внезапно цены упадут. Уж не довольствуясь речами, Иной пресыщенный магнат Пьет нынче кофе с калачами. Стрижи мелькают и звенят. Воров не будет. Полон злобы (Хоть сам из книжек захватил) Их всех к Краевскому в «Трущобы» Загнал гишпанский алгвазил; Ну, а оставшийся излишек Сметет Сикевич[140] зауряд, Карая уличных мальчишек. Стрижи мелькают и звенят. Наука выйдет из пустыни На путь народно-бытовой; Для школ народных по-латыни Переведется Домострой. На зависть западного мира, Ерыжным веяньем объят, Затмит Аверкиев Шекспира. Стрижи мелькают и звенят. Исчезнут сонмы фарисеев, На карте сыщется Тамбов, Аксаков обоймет евреев, Свой четвертак найдет Катков. Не будет слабых, нищих, бедных, Судьба всем равный даст оклад — Златых надежд и денег медных. Стрижи мелькают и звенят. Всё так устроится, что не в чем Судьбу нам будет обвинять. Блажен, кто верит птицам певчим И рад всю жизнь погоды ждать. И я бы пел в веселом тоне, Но, утомляя слух и взгляд, Кругом, на сером небосклоне, Стрижи мелькают и звенят. 1864 74. ДАМА ПРИЯТНАЯ ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ
Общество было весьма либеральное; Шли разговоры вполне современные, Повар измыслил меню гениальное, Вина за ужином были отменные. Мы говорили о благе людей, Кушая, впрочем, с большим аппетитом. Много лилося высоких идей, С хересом светлым и теплым лафитом. Вот, заручившись бокалом клико, Встал, улыбаясь, оратор кружка, Бодро взглянул и, прищурясь слегка, Будто мечтой уносясь далеко, Начал свой спич свысока. * * * Мы уж не слушали спич… Мы будто сделались немы и слепы. Мало того: даже вкусная дичь — Тетерева, дупеля и вальдшнепы Будто порхнули и скрылись из глаз; С ними порхнуло и самое блюдо… Так поразило всех нас Вдруг происшедшее чудо. * * * Кто она? Кто ее звал? Расположилась как дома, Пьет за бокалом бокал, Будто со всеми знакома. Бойко на всех нас глядит… Просит у общества слова… Тс… поднялась… говорит… «Ну ее!» — молвил сурово, Гневно махнувши рукой, Некто, молчавший весь ужин, Сдержанный, бледный и злой. Он никому не был нужен; Был он для всех нас тяжел, Хоть говорил очень мало… С ним мы боялись скандала, Так что, когда он ушел, Легче нам будто бы стало… Впрочем, мы шикнули обществом всем (Он уже был за дверями) И обратились затем К вновь появившейся даме. * * * Дама собой недурна — Круглые формы и нежное тело… Полно! Да вновь ли явилась она? Нет, эта дама весь вечер сидела. Раньше ее мы видали сто раз; Нынче ж, увлекшись общественной ломкою, И не заметили милых нам глаз… Нет! Положительно каждый из нас Встретился с нею как с старой знакомкою. * * * Безукоризнен на даме наряд: Вся в бриллиянтах; вся будто из света… Внемлет и дремлет ласкающий взгляд; Голос — как будто стрижи в нем звенят… Дама хоть в музы годится для Фета. Бог ее ведает, сколько ей лет, Только, уж как ни рассматривай тщательно, Вовсе морщин на лице ее нет; Губы, и зубы, и весь туалет Аранжированы слишком старательно. Впрочем, чего же? Румяна, бела, Как госпожа Одинцова опрятная, Вся расфранченная, вся ароматная, Самодовольствием дама цвела; Дама, как следует дама была — Дама во всех отношеньях приятная. Общество наше совсем расцвело. Самодовольно поднявши чело, Как королева пред верным народом, Дама поздравила нас с Новым годом. «Я в Новый год, — говорила она,— Слово сказать непременно должна. (Слушать мы стали внимательно.) Праздник на улице нынче моей. (И согласились мы внутренно с ней, Все, как один, бессознательно.) Полной хозяйкой вхожу я в дома; Я созвала вас сегодня сама; Утром, чуть свет, легионами, Всюду, где только передняя есть, Шубы висят и валяется „Весть“, Я поведу вас с поклонами. Слово мое лучше всех ваших слов. Много вы в жизни сплели мне венков; Вам укажу на соседа я. (Дамы сосед был оратор-мудрец.) Милый! Ты был мой усерднейший жрец, Сам своей роли не ведая. Он собирался вам речь говорить, Прежде всего бы он должен почтить Вашего доброго гения. Я вам дороже всех жен и сестер. (Лоб свой оратор при этом потер, Будто ища вдохновения.) Верная спутница добрых людей, Нянчу я вас на заре ваших дней, Тешу волшебными сказками; Проблески разума в детях ловлю И отвечаю „агу!“ и „гулю!“ И усыпляю их ласками. В юношах пылких, для битвы со злом Смело готовых идти напролом, Кровь охлаждаю я видами Близкой карьеры и дальних степей Или волную гораздо сильней Минами, Бертами, Идами. Смотришь: из мальчиков, преданных мне, Мужи солидные выйдут вполне, С знаньем, с апломбом, с патентами; Ну а мужей, и особенно жен, Я утешаю с различных сторон — Бантами, кантами, лентами, Шляпками, взятками… черт знает чем Тешу, пока успокою совсем Старцев, покрытых сединами, С тем чтоб согреть их холодную кровь Фетом, балетом, паштетом и вновь Идами, Бертами, Минами. Горе тому, кто ушел от меня! В жизни не встретит спокойного дня, В муках не встретит участия! Пью за здоровье адептов моих: Весело вносит сегодня для них Новый год новое счастие. Прочно их счастье, победа верна. В битве, кипящей во все времена С кознями злыми бесовскими, Чтоб защитить их надежным щитом, Я обернусь „Петербургским листком“, „Ведомостями Московскими“. Всё я сказала сегодня вполне, Некуда дальше, и некогда мне, Но… (тут улыбка мелькнула злодейская, В дряхлом лице вызвав бездну морщин) Надо сказать мое имя и чин: Имя мне — „Пошлость житейская“». * * * Дрогнул от ужаса весь наш совет. «Пошлость!» — мы вскрикнули. Дамы уж нет. И до сих пор мы не знаем наверное: Было ли это видение скверное Или какой-нибудь святочный шут Нас мистифировал десять минут; Только мы с Пошлостью Новый год встретили, Даже морщины ее чуть заметили,— Так нас прельстила, в кокетстве привычная, Вся расфранченная, вся ароматная, Дама во всех отношеньях приличная, Дама во всех отношеньях приятная. 1864 или 1865 75. НА МАСЛЕНИЦЕ
Я выспался сегодня превосходно, Мне так легко — и в голове моей, Я чувствую, логично и свободно Проходит строй рифмованных идей. — Что ж? Пользуйтесь минутой вдохновенья. Воспойте нам прогресс родной страны, Горячие гражданские стремленья… — Нет, господа, давайте есть блины. — Мы шествуем путем преуспеванья, Запечатлев успехом каждый шаг; Рассеял свет победоносный знанья Невежества и самодурства мрак. Омаров уж осталось очень мало, Аттилы уж нисколько не страшны. Карайте их сатирой Ювенала! — Нет, господа, давайте есть блины. — Заметно уж смягчились наши нравы, На честный смех нельзя уж нападать, В свои права вступил рассудок здравый, И в корне зло преследует печать. Уж на нее утихли все нападки, Враги ее бессильны и смешны… Раскройте нам все наши недостатки. — Нет, господа, давайте есть блины. — Во всем прогресс! С его победным ходом В понятиях везде переворот. Свершается слияние с народом. Что чувствует в такие дни народ! В своих стихах восторженно-свободных Вы, как поэт, изобразить должны Избыток чувств и радостей народных. — Нет, господа, давайте есть блины. Нет, господа, любя страну родную, Стремясь к тому, чтоб каждый в ней был сыт, Я никого стихами не взволную И портить вам не стану аппетит. Мы круглый год и так себя морочим. Уж если петь — так песни старины. Давайте петь вино, любовь… а впрочем — Нет, господа, давайте есть блины! <1865> 76. ПРИМЕРНЫЙ ФАТ
Пускай сатирики кричат, Что ты презренный фат, Но ты мне мил. Ты во всю жизнь ни разу, брат, Не изменил Своих воззрений и манер. Buvons, mon cher![141] Кругом тебя кричат, орут Про гласность, вольный труд — Плечами лишь Ты пожимаешь, тверд как Брут, И говоришь О пользе всех химер и мер: «C’est drôle, mon cher»[142]. Когда в собрании Ноздрев, Подняв бокал, подымет рев За мужика — Ты взглянешь в стеклышко без слов На дурака И выпьешь молча редерер. Умно, mon cher. Не признешь ты женских прав, Но, Гретхен милую обняв, Портного дочь, Рад, где попало, подгуляв, Плясать всю ночь, Хоть в шустер-клубе, например. Aimons, mon cher![143] Благую часть ты выбрал, брат,— Театр французский, маскарад, Обед, балет — И черт ли в том, что говорят В столбцах газет Катков, Камбек, Лягерроньер… Всё вздор, mon cher. Ты также мил в кругу повес, Хоть потерял кредит и вес, Хоть испытал, Что значит время и прогресс, Но капитал Еще остался для гетер. Vivons, mon cher![144] Как в оны дни, хоть век не тот, Без размышлений, без забот, По старине, Пока кондрашка не сшибет С бровей пянсне, На рысаках во весь карьер Валяй, mon cher! Валяй, mon cher! Ты мил для нас Живешь без сердца, напоказ, Без головы, Но ты стыдишься пошлых фраз. В наш век — увы! И это доблестный пример. Buvons, mon cher! <1865> 77. ЗАВЕЩАНИЕ
Мой сын, я в вечность отхожу Из мрака суеты; Сказал бы: в рай, да не скажу, И не поверишь ты. Мой сын, я в вечность отхожу Из мрака суеты. Мой сын, вверяясь небесам, Надейся, уповай; Но, на́ бога надеясь, сам, Мой милый, не плошай. Мой сын, вверяясь небесам, Надейся, уповай. Мой сын, учись — ученье свет, А неученье тьма; А жизнь на всё уж даст ответ, По-своему, сама… Мой сын, учись — ученье свет, А неученье тьма. Мой сын, любовь — союз сердец, К блаженству первый шаг; Второй шаг будет под венец, А третий под башмак. Мой сын, любовь — союз сердец, К блаженству первый шаг. Мой сын, твоя опора — труд, Твое всё счастье в нем; Хотя с трудом в больницах мрут Живущие трудом. Мой сын, твоя опора — труд, Твое всё счастье в нем. Мой сын, спокойствие души — Отрада беднякам; Зато уж в нем все барыши И все утехи нам. Мой сын, спокойствие души — Отрада беднякам. Мой сын, будь честен и горяч В борьбе для счастья всех, Да только после уж не плачь, Услышав общий смех. Мой сын, будь честен и горяч В борьбе для счастья всех. Мой сын, я в вечность отхожу Из мрака суеты; Сказал бы: в рай, да не скажу, И не поверишь ты. Мой сын, я в вечность отхожу Из мрака суеты. <1865> 78. ЗАТИШЬЕ
Как будто бы после блестящего Затеями барскими праздника В селе самодура-проказника, В губернии целой гремящего; Как после эффекта финального В французской плохой мелодраме, Пора отрезвленья печального Пришла и смеется над нами. Сады, и долины с озерами, И горы — в чуланы заброшены, Костюмы плохие изношены И спрятаны в шкаф бутафорами. По форме сменив бакенбардами Мужицкие бороды, все мы Надели фуражки с кокардами На лбы, надевавшие шлемы. По-прежнему зажили панами И, дома валяясь в халатике, Пейзан называем мужланами По правилам русской грамматики. Свободнее всем как-то дышится, И в сходках вечерних у нас Опять беззаботное слышится: «Куплю!», «Бескозырная!», «Пас!». 1865 79. ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ ОДНОГО ИЗ МНОГИХ
Минувший год я весь провел прекрасно. Как он прошел — я не заметил сам, Но вообще прошел он не напрасно: Есть вспомнить что и детям и отцам! Я в Новый год обедал у вельможи. К шести часам собрался высший свет. Скучали все — и я был скучен тоже,— Но вообще прекрасный был обед. Ученых и общественных вопросов Тьму тьмущую поставил этот год. Прошло сто лет, как умер Ломоносов; Как далеко мы двинулись вперед! Обедал я в роскошной, светлой зале. Названий блюд мне не забыть сто лет… Не помню уж зачем и что читали,— Но вообще прекрасный был обед. С наукою шло об руку искусство, Как гибкий плющ обвив могучий дуб; Еще обед припомню не без чувства: Художники у нас открыли клуб. Ковры, драпри и мебель — всё отлично… Ну, кое-что сказал бы про буфет, Да кое-что о выставке годичной… Но вообще прекрасный был обед. Принадлежа и сам к числу «хозяев», Я посещал усердно каждый съезд; Там слушали так жадно краснобаев, Что за столом недоставало мест. Сияли там, переливаясь тонко, Свет знания и люстр громадных свет… Особенно понравилась мне жженка — И вообще прекрасный был обед. Минувший год во многом вспомнить любо, Вот, например, еще обед возьмем — Открытие служительского клуба — Участие я тоже принял в нем. Не показал ни жестом я, ни взглядом, Что для меня противен мой сосед… Представьте — я сидел с лакеем рядом… Но вообще прекрасный был обед. Все высшие ценил я интересы И временем им жертвовал всегда: Обедал я за процветанье прессы, Обедал я в честь женского труда; Пил за успех «Русалки» и «Рогнеды», За оперу, за драму, за балет… Тьфу! Черт возьми! Не вспомню все обеды! Но каждый раз прекрасный был обед! Держась всегда вдали от нигилистов, В серьезные вопросы погружен, Я был введен в кружок экономистов И на обед был ими приглашен. Сводили там итоги и балансы; Я тоже свел: ведь круглый год банкет! Однако я растрес-таки финансы… Но вообще прекрасный был обед. Как год прошел — я, право, не заметил; Весь год не знал, что значит слово — лень. И Новый год с бокалом также встретил И на обед поехал в первый день. Шумели там, решали то и это; Разъехались — на улице уж свет. Вопросы все остались без ответа,— Но вообще прекрасный был обед. 1865 или 1866 80. ВЕЛИКИЕ ИСТИНЫ
(ВОЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД ИЗ СБОРНИКА «LA GOGUETTE»)
Повсюду торжествует гласность, Вступила мысль в свои права, И нам от ближнего опасность Не угрожает за слова. Мрак с тишиной нам ненавистен, Простора требует наш дух, И смело ряд великих истин Я первый возвещаю вслух. Порядки старые не новы И не младенцы — старики; Больные люди — не здоровы, И очень глупы дураки. Мы смертны все без исключенья; Нет в мире действий без причин; Не нужно мертвому леченья. Одиножды один — один. Для варки щей нужна капуста; Статьи потребны для газет; Тот кошелек, в котором пусто, В том ни копейки денег нет; День с ночью составляет сутки; Рубль состоит из двух полтин; Желают пищи все желудки. Одиножды один — один. Москва есть древняя столица; По-русски медик значит врач, А чудодейка есть вещица, О коей публикует Кач. Профессор — степень или званье; Коллежский регистратор — чин; Кнуты и розги — наказанье. Одиножды один — один. Покуда кость собака гложет, Ее не следует ласкать, И необъятного не может Никто решительно обнять. Не надо мудрствовать лукаво, Но каждый честный гражданин Всегда сказать имеет право: Одиножды один — один. В сей песне сорок восемь строчек. Согласен я — в них смыслу нет; Но рифмы есть везде и точек Компрометирующих нет. Эпоха гласности настала, Во всем прогресс — но между тем Блажен, кто рассуждает мало И кто не думает совсем. <1866> 81–82. <М. Н. МУРАВЬЕВУ>
1. «Сто человек, никак, ты запер в казематы…»
Сто человек, никак, ты запер в казематы; И мало всё тебе, всё мрачен, как чума, ты! Утешься, ведь господь царя благословил — Отвел от родины тягчайший из ударов! — Эх, братец! черт ли в том! Ведь я бы заморил Сто тысяч в крепости, когда б не Комиссаров! 2. «Холеру ждали мы, и каждый был готов…»
Холеру ждали мы, и каждый был готов Диету соблюдать и жить себе здорово. Но фурия хитра: надула докторов — Прислала за себя из Вильны Муравьева. 1866 83. CAUSERIE[145]
(ЭКЛОГА ЛИТЕРАТОРА-ВЕТЕРАНА)
