Топор был за дверью у господа бога. (А бог тогда с Петром ходил И чудеса везде творил.) Беды-кары строгой Кайсак не предвидел, Топор он похитил У господа бога И решил в дуброве Дровец заготовить; Наметил дерево — и тюк! Как вырвется топор из рук — И страх и горе: косовица Тут началася, и валиться Деревья разные пошли, Дубы столетние легли, Как травы под косой; а пламя И дым закрыли облаками Святое солнце от земли — И стала тьма, и от Урала И до Тингиза, до Арала[16] Кипела в берегах вода. Пылают села, города, Рыдают люди, звери воют, Спешит укрыться все живое В снега сибирские. Семь лет Косьба господня бушевала, Пожарище не угасало И мерк от дыма божий свет. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В воскресный день восьмого лета Над степью в дольней дали этой Святое солнышко взошло, Все в белом, как дитя, одето. Где город был или село — Теперь их и в помине нету, И пепел ветром разнесло, Пустыня, как цыган, чернела; Но, колыхаясь, зеленело В пустыне дерево одно. И краснеет средь пустыни На обожженной красной глине Колючий всяческий сорняк, Да кое-где ковыль с осокой Чернеют в рытвине глубокой, Да дикий изредка кайсак Проедет в гору на убогом, Измученном верблюде тут. И сразу чудеса пойдут: Заговорит пустыня с богом, Верблюд заплачет, а кайсак Нахмурится и грустно взглянет На степь и на Кара-бутак[17]. Сингич-агач[18] кайсак помянет, Тихонько спустится с горы И сгинет в глиняной пустыне… _____ Лишь одинокое в долине, В степи, при дороге, Дерево стоит большое, Позабыто богом, И топором не тронуто И божьим пожаром, И шепчется с долиною О времени старом. И кайсаки почитают Дерево святое, Любоваться приезжают Зеленой листвою И молятся под деревом, Его умоляя, Чтобы поросли пустило В их убогом крае. [Орская крепость, 1848]
Варнак
Перевод Я. Городского
{257} Блуждая по чужой земле, Я встретил деда над Елеком{258}. Он дряхлым был — тот наш земляк И недомученный варнак. Мы как-то в поле повстречались Со стариком и заболтались В то воскресение. Старик Припоминал Волынь святую И волю-долю молодую, Свое минувшее. И мы Сидели на траве, за валом, Рассказывали о бывалом, Делясь друг с другом. «Долог век, — Старик промолвил, — все от бога! Все! Ведь без господа немного Содеет грешный человек! Лишь одному тебе признаюсь: Я даром загубил свой век. Но я живу — не обижаюсь, Ни от кого я не стараюсь Чего-нибудь добиться. Так, Мой сын и друг ты мой единый, Так и умру в степях чужбины, В неволе…» И старик варнак Заплакал, отвернувшись. Братец! Пока живет надежда в хате, Пускай живет, не выгоняй. Пусть холодный кров порою Согреет в морозы, Пусть из старых глаз прольются Молодые слезы; И, умытое слезами, Сердце возродится И помчится, будто птица, В край родной помчится! «Да, многого уже не стало! — Сказал старик. — Воды немало Из Иквы[19] [в море] утекло.{259} Над Иквой высилось село, И в том селе лишь для страданий, Лишь на погибель вырос я, — Судьба проклятая моя!.. В селении у старой пани Два сына славно жизнь вели (В одних годах они со мною), И пани старая в покои Взяла меня к сынкам. Росли, Росли барчата, подрастали, Ну как щенята. Искусали Не одного меня они. Настали и ученья дни Для панычей. Я с панычами Писать учуся — и слезами Письмо лилось и кровью! Как Нас, что дешевле их собаки, Письму учить?! Молиться богу Да за плугом спотыкаться — Вот твоя дорога, Твой удел, бедняк-невольник, И вся твоя доля. Вот так я выучился, вырос, Прошу себе воли — Не пускает… Хоть в солдаты Сдала б меня, что ли! Не сдает. Что делать? Взялся Я пахать сначала. А пани деток в гвардию Поопределяла… Пора тяжелая настала! Настали тяжкие лета! Ходил за плугом я немало. Я был убогий сирота; А у соседа подрастала Батрачка-девушка. И я… Судьба несчастная моя! О, господи! она, мой боже, Была почти дитя. Негоже Нам осуждать твои дела, Судить святое провиденье! Та девушка лишь на мученье И на погибель мне росла. Не удалось и наглядеться, А думал я утешить сердце: Жениться, жить и не тужить, Людей и господа хвалить! А вышло… Мы обнов купили, Хмельного пива наварили — Не довелося только пить. Друг барыни, старик блудливый, Украл обновы, розлил пиво, Пустил покрыткой в божий свет Ту девушку… Прошло, что было. И вспоминать не надо. Нет! Прошло и не вернется боле… Забросил я и плуг и поле, Забросил хату, огород, — Нечистая, должно быть, сила Стать писарем мне пособила. То так, то сяк проходит год. Пишу себе, с людьми братаюсь Да верных хлопцев подбираю. Прошел второй. И панычи На третье лето посъезжались, Уже засватаны. Мои Барчата свадьбы дожидались, Но с картами не расставались И девушек, как бугаи, В своем сельце перебирали, — Известно, панычи. И мы Той свадьбы дожидаться стали. На троицу и обвенчали Торжественно и пышно их — Двух панычей, поляков наших — В домашнем их костеле. Краше Венчания и молодых Сам бог не видывал великий, А мы и видеть не могли… Раздались музыка и клики, Панков с венчанья повели В их благолепные покои. А мы навстречу. Панычей Зарезали и всех гостей. Умылась свадьба не простою — Господской кровью. В этот час Никто не смог уйти от нас. Католики, как поросята, В грязи валялись. Ну, а мы? Управившись, пошли ребята Искать убежища. Нашли Лесную хату что палаты… Нам в темных рощах и лесах, В степях широких и ярах Крутых была повсюду хата! Там веселились мы когда-то, И отдыхали тоже там. Меня хозяином избрали, И с каждым днем семья росла, Уже до сотни вырастала. А поросячья кровь текла! Я резал все, что паном звали, Без милосердия и зла, — Я просто резал… Сам не знаю, Чего хотел я в эти дни. Ходил три года я с ножами, Ходил, как во хмелю мясник. К слезам, и крови, и пожарам — Я ко всему давно привык. Младенца насадив на пику, Его я жарил на огне, Шутил с паненкой белоликой: Распнешь нагую на коне И пустишь в степь. Всего, всего тогда бывало, И все постылым стало мне… Изнемог я, тяжко стало В вертепах томиться. Думал сам себя зарезать, Со светом проститься, И зарезал бы, но диво Тут со мной случилось. Для меня, злодея, небо Зарей озарилось. Из лесу с ножом я вышел Раз под Броварами, Чтоб зарезаться. И вижу Киев пред глазами. Будто в воздухе повис он, Святые сияют Храмы, словно с самим богом В беседу вступают. Я смотрю — и цепенею. Тихо зазвонили В Киеве — как бы на небе… О боже мой милый, Сколь ты дивен. И я плакал, До полудня плакал… И легко мне сразу стало: И малого знака Прежней тоски не осталось, — Как переродился… Во все стороны я глянул И перекрестился. Пошел себе тихо в Киев Святым помолиться Да суда просить людского, Людям поклониться». [Орская крепость, 1848]
[Петербург, 1858]
«Ой, гляну да погляжу я…»
Перевод Н. Сидоренко
{260}
* * * Ой, гляну да погляжу я На степь и на поле: Может, даст бог милосердный Хоть под старость волю? Пошел бы я на Украину, К родимому дому, То-то были б дома рады Бедняге седому! Смог бы малость отдохнуть я, Богу помолиться; Там бы… да подумать страшно: Этому не сбыться. Как в неволе, без надежды Жизнь прожить? Не знаю. Друзья мои, научите, — Голову теряю! [Орская крепость, 1848]
«Не дай ты никому того же…»
Перевод Н. Сидоренко
* * * Не дай ты никому того же, Что мне, старому, дал, боже, — На чужбине, без свободы Понапрасну тратить годы. По лугам-степям пойду я, Разгоню кручину злую. Только вот беда какая — Погулять-то не пускают. [Кос-Арал, 1848]
[Цари]
Перевод Л. Вышеславского
{261} Сестрица бога Аполлона! Когда б случайно вы хоть раз, Старушка, навестили нас И, как бывало во дни оны, Возвысили б свой божий глас До оды пышно-величавой, Я тоже начал бы, пожалуй, Особ высоких воспевать. А то, уж если вам сказать Чистосердечно, по-простому, Мне надоели мужики, Покрытки все и барчуки; Хотелось бы мне сбить оскому На главах батюшек-царей, На всех помазанниках божьих… Да не решусь, а коль поможешь, Покажешь мне, как тех гусей Ощипывать, то я, быть может, За чуб схвачу рукой своей Святопомазанников этих. Покиньте же святой Парнас, Побудьте здесь, на грешном свете, И старенький свой божий глас Возвысьте, тетенька. И складно И ладно, ну хотя бы раз, Хоть на минуту напоказ Всех венценосцев выставляя И ничего не пропуская, О них расскажем. В добрый час Начнем, советчица родная! I Безлюдно и тихо в Иерусалиме. Врата на запоре, как будто в дома Давидова града, что богом хранимы, Чума ворвалася. Но то не чума; Еще пострашнее лихая година Сошла на Израиль: царева война! Собравши немощные силы, Князья царевы, весь народ, Закрывши в городе кивот, На поле брани выходили, На поле бились, сиротили Своих покинутых детей. А в городе младые вдовы В светлицах плачут, чернобровы, От малых чад своих очей Не отведут они. Пророка И ненавистного царя, Клянут Давида-главаря. А он, уперши руки в боки, По кровле кедровых палат В одеждах пурпурных гуляет, Как кот на сало, взор бросает На Гурия-соседа сад. Там под деревьями в прохладе, В своем веселом вертограде, Вирсавия купалася, Как Ева средь рая, Гурия жена, царева Раба молодая. Купалася тихо-мирно, Грудь белую мыла, Своего царя святого Ловко окрутила. На улице смерклось. И, тьмою объятый, Тоскует и дремлет Иерусалим. Давид, как безумный, царские палаты Меряет шагами… Властитель проклятый Себе говорит: «Я… Нет, мы повелим! Я царь над всем народом божьим! И сам я бог моей земли! Я — все!..» Давиду позже Рабы трапезу принесли, Внесли сикер — питье хмельное, И царь сказал, чтобы в покои Рабы рабыню привели К нему. И как бы ненароком К святейшему царю-пророку Сама Вирсавия пришла, Откушала, питья хмельного С пророком выпила, пошла, Чтоб после ужина такого Прилечь с царем. А Гурий спал. Ему, бедняге, и не снилось, Что втайне от него творилось, Что из дому Давид украл Не золото, не серебро, А лучшее его добро — Его Вирсавию украл. А чтоб о том он не проведал, Давид-пророк убил соседа. И после перед целым светом Пролил слезу, обворожил Псалмом седого Анафана… И, вновь веселый, снова пьяный, С своей рабыней закутил. II Давид, святой пророк и царь, Не слишком был благочестивый. Дочь у него была Фамарь И сын Амон. Что тут за диво? Бывает так и у святых, Да все ж не так, как у простых, А вот как. Сын Амон счастливый, Красивый первенец царя, Хворает, видно, слег не зря. Давид и стонет и рыдает, В печали ризу раздирает И сыплет пепел на главу. «Я без тебя не проживу, Мой сын, возлюбленное чадо, Моя единая отрада! Умрешь — я солнца не узрю, Я без тебя умру! Умру!» И царь спешит, рыдая, к сыну, Хоть ковыляет, а бежит, А сын его, как бык здоровый, Во храмине своей кедровой Лежит, — и трудно, а лежит. В душе смеется, а вздыхает, Отца, рыдая, умоляет, Чтобы сестра Фамарь пришла. «Молю отца и государя! Вели сестре моей Фамари, Чтоб мне лепешек испекла, Да чтоб сама и принесла. А я, вкусивши их, восстану С одра недуга». Утром рано Фамарь спекла и принесла Опреснок брату. Он за руку Ее хватает, и ведет, И в темной храмине кладет Сестру на ложе. В горе руки Она ломает, из груди Крик вырвался: «О, пощади, Амон, о брат мой, брат лукавый! Мой брат единственный! Я! Я! Сестра родимая твоя! Где от дурной я скроюсь славы И от стыда? Такого брата И бог и люди проклянут!..» Не помогло ничуть, — куда там! Так припеваючи живут Царевичи на свете, Запоминайте, дети. III И дожил царь Давид на свете До многолетья. Одрях совсем; и покрывали И грели ризами его, Но ими все ж не согревали Рабы владыку своего. Но отроки не оплошали (Они натуру волчью знали): Чтоб греть его, девиц нашли, Царевен лучше красотою, И к старику их привели — Да греют кровью молодою Они царя. И разошлись, Замкнувши двери за собою. Облизнувшися, кот старый Слюни распускает И к одной сунамитянке Лапы простирает. А она, себе на горе, Лучшая меж ними, Меж подругами, как будто Лилия в долине Меж цветами. Так вот она Собой согревала Царя-старца; а девицы Меж собой играли Голенькие. Как там она Грела, я не знаю, Знаю только, что царь грелся И… и не позна «ю». IV Перед дворцом своим гуляет Веселый старый Рогволод. Дружина, отроки, народ Во злате вкруг него сияют. У князя праздник: ожидает Литвина — князя-жениха, Что сватается за Рогнеду. Перед богами Лель и Ладо Огонь Рогнеда развела, Драгим елеем полила И сыпала на пламя ладан. Вокруг, валькириям подобно, Танцуют, тешатся подруги. И поют себе: «Гой, гоя, гоя! Новые покои Мы украсить рады Гостям на усладу». Встает густая туча пыли За Полоцком. И стар и млад Навстречу князю поспешили, Бояре с челядью спешат. Сама Рогнеда с Рогволодом Пошла с подругами, с народом. Не литовский князь ожидаемый, Сердцем избранный, хоть неведомый, А из Киева туром-буйволом Идет веприщем за Рогнедою Володимир-князь с киевлянами. Пришли, и город обступили Кругом, и город подпалили. Владимир-князь перед народом Убил седого Рогволода, Поя народ, княжну поя, Отыде в волости своя, Отыде с шумом. И растли ю, Рогнеду эту молодую, И прогони ю, и княжна Блуждает по миру одна… Кто ей поможет… Вот какие Те венценосные, святые Князья-цари! V Чтоб палачи их покарали, Царей, проклятых палачей! Возни с царями, чтоб вы знали, Как дурень ходишь вкруг царей, Как подступиться к ним — не знаешь. И все никак не угадаешь, Что делать с поганью? Скажи, Сестрица бога Аполлона, Открой, голубка, укажи, Как пресмыкаться перед троном. Тебе, коль денег припасу, Монисто к пасхе поднесу. Запишемся с тобой в лакеи, Наденем новые ливреи, Да и начнем царей любить. Карандаши мне жаль тупить. Где воли нет для человека, Не будет там добра вовеки. Зачем себя в обман вводить? Пойдем в селения — там люди, А там, где люди, — славно будет, Там будем жить, людей любить, Святого господа хвалить. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . [Кос-Арал, 1848]
[Петербург (?), 1858]
«Когда есть дом родной…»
Перевод Л. Длигача
{262}
* * * Когда есть дом родной, а дома Сестра родная или мать — Какая это благодать! Она мне, правда, незнакома, Ее не знал я никогда, И кое-как прошли года. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Но довелось однажды мне В чужой далекой стороне Заплакать, что судьба сурова, Что ни хозяйки нет, ни крова! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Мы долго в море пропадали. Пришли в Дарью{263}, на якорь стали. С Ватаги письма принесли{264}, И все тихонько их читали, А мы с коллегою легли{265}, Беседовали, вслух мечтали, Я думал: где б ту благодать — Письмо иль мать — добыть на свете? «А ты один?» — «Жена, и дети, И дом есть, и сестра, и мать! А писем нет…» [Кос-Арал, 1848]
Дочка ктитора
Перевод С. Липкина
{266} То было в давние года, Когда борцы везде ходили{267} И девушек с ума сводили, Всех изводили, хлопцев били И верховодили всегда, — Точь-в-точь гусары на постое; В правленье гетманов святое То было — в давние года. _____ Настали праздники в селе. В корчме, усевшись на столе, Слепые лирники играли, А за танец брали грош. Там пыли облака вставали, Там девушки плясали И парни… «Все одно и то ж, Другой начнем!» — «Хорош и этот!» И снова лиры залились, Поют и пляшут щеголихи, А парни, подбоченясь лихо, Вприсядку понеслись. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Стоит красавец в серой свите, — Ну, право, равных нет Никите! Красавец малый, да байстрюк, Байстрюк, да и бедняк при этом. Один, забытый целым светом, Стоит в корчме, как тот…[20] А плечи потолку подпора. Он оторвать не может взора От дочки ктитора… Она В цветы и ленты убрана, Как та картинка… Погодите, — Не на него ль она глядит? Иль это кажется? Горит, Горит Никита в серой свите! Грошик вынимает И на медный, на последний Танец нанимает, Ту богачку, ту гордячку Плясать приглашает! «Прочь отсюда, прочь, приблуда! — И захохотала Дочка ктитора. — Батрачек Для тебя не стало?» Осрамила, да при людях Гордячка Никиту, Осрамила, оттого что Хлопец носит свиту! Дочка ктитора, ты будешь Наказана строго За насмешку!.. Где ж Никита? Далекой дорогой Он ушел. Никто не ведал, Что с хлопцем случилось… Только ктиторова дочка Покоя лишилась. Домой в слезах она пошла И спать в слезах она легла. Есть не хотела… Сна не знала, Какой легла, такой и встала, Как в одури! Что делать ей? Как быть? Все мысли — о Никите, А тот, как сыч нахохлясь, в свите Стоит все время перед ней! Вот наважденье! Оказалось, Что над неровней ты смеялась В недобрый час. И стало жаль Тебе его… Тоска, печаль И стыд — всё душу обступило. Ты зарыдала. Отчего? Да оттого, что полюбила Никиту бедного того! Диво дивное на свете С тем сердцем творится. Кажется, вчера чуралось, — Сегодня томится. Так томится, — на край света, Только прикажите, А пошло бы!.. Вот на дочку Ктитора взгляните: Жить не хочет. Пусть бы в воду, Но только к Никите! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Берегитесь над неровней, Девушки, смеяться, Чтоб и вам, как той гордячке, С бедой не спознаться! Она былинкой сохла, вяла, Отца и мать перепугала, — На богомолье повезли, Святые травы ей давали, И все-таки не помогли! Взбиралась на курган в печали, — Дорожку ноги протоптали, — Глядела вдаль, ждала, ждала… Травой дорожка поросла; Слегла красавица в бессилье… Вот что насмешки натворили! Он же канул, провалился; Может, где и бродит, — Нету вести. Год за годом, Три года проходит. _____ На четвертый год настали Снова праздники в селе. Снова, сидя на столе, Лирники в корчме играли. По грошику брали И так же играли, На радость всем, как и когда-то. И так же девушки плясали, Как и когда-то. Вдруг в богатом Жупане, в синей шапке, в красных, Как ягоды, штанах атласных, Вприсядку залетел казак Да припевал еще вот так: «Да спасибо батюшке, Да спасибо матушке, Что добыли нас. А как добывали, Жито рассыпали В ночи на печи!» «Эй, водки! Меду! Два стакана! Где сотский? Нет ли атамана? Начнем бороться! Погань, падаль, Борца сегодня вам не надо ль? Борец пред вами!» Вот не ждали! И много дней без перерыва, Как злой болячке, как нарыву, Борцу всем миром угождали. А был разборчив он, — почище И паныча… Откуда зло Взялось такое? Все село Ему не наготовит пищи! А он поет, гуляет, пьет Да хлопцам жару задает Пред девушками. Вот проклятый, — Он головы вскружил им всем: Такой хороший и богатый! Уже не борется ни с кем, А просто так гуляет Да садик ктитора нередко Ночами посещает. А там красавица встречает И припевает, прибавляет: «То не ты ли Никита? Не твоя ль эта свита?» Тот он, тот, кого на смех Поднимала ты при всех! А теперь он стал желанным, Его поджидаешь, С ним обходишься, как с паном, Во всем угождаешь. И не день, не два, как пану, Ему угождала, И не день, не два Никиту В саду поджидала! Дождалась ты, поджидая: Нагрянуло горе, — Не очнулась! Дни проходят, Месяц минул вскоре. И лето минуло, и осень, Семь месяцев прошло, и восемь, Пришел девятый за восьмым, — Пришел он с горюшком твоим! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . В садик бедная выходит… Там, где верба гнется, Есть колодец. Не напиться Воды из колодца, — Нет, в тревоге ищет места, Где бы хоть немного И поплакать и подумать: Будет ли подмога? Как ей спрятаться от срама? Где ее дорога? . . . . . . . . . . . . . . . . . Зимним вечером, босая И в одной рубашке, Дочка ктитора выходит: Мальчик у бедняжки. То приблизится к колодцу, То вновь отступает. За калиной — взгляд змеиный: Байстрюк поджидает! Горемыка на колоду Положила сына — И бежать… Кусты калины Никита раздвинул, Как щенка, дитя родное В колодец он кинул! А сам пошел он к сотскому, Распевая звонко, Сказать, чтоб шли отыскивать Всем миром ребенка! _____ Рано-рано в воскресенье Собиралось все селенье. Ведра в воду опускали И ребеночка искали. Воду ведрами тащили, — Отыскали в темном иле! Горемычную в оковы Заковали в день суровый. Прегрешенья отпустили, Мать, отца стыдом стыдили И блудницу осудили, А потом ее, живую, Вместе с сыном закопали В землю темную, сырую! Столб высокий воздвигали, Чтобы все о ней узнали, Детям правду рассказали, — Девушки урок получат, Если мать с отцом не учат. _____ Борца в селе не стало больше. А люди повстречались в Польше С каким-то панычом. Спросил: «Как дочке ктитора живется, Всё ль над неровнею смеется?» То он! Господь его казнил За грех, свершенный у колодца, Не смертью, нет! Он будет жить, И сатаною-человеком По свету белому бродить, И девушек с ума сводить Вовеки. [Кос-Арал, 1848]
«Ну что, казалось бы, слова…»
Перевод Н. Сидоренко
* * * Ну что, казалось бы, слова? Слова и голос — что такое!.. Но вот заслышишь их едва — И сердце бьется. Может, слово И голос тот от божества Явились в мир!.. На борт склоняясь, Не то чтоб грусти предаваясь, А так на палубе стоял И мрачно на море взирал, Как на Иуду. Из тумана Тут стала, видите ль, всплывать Румяноликая Диана… Я было собирался спать, Да вот остался: круглолицей Залюбовался молодицей, То бишь девицею… Матрос, Земляк из Островной[21], тоскуя В ту ночь глухую — Он, подневольный, вахту нес, — Вдруг начал петь, и пел покуда Негромко: не было бы худа (Строг капитан, хоть и земляк). И пел матрос, как тот казак, Что вырос внаймах сиротою, Солдатом горемычным стал!.. Когда-то я слыхал, Как под ракитою Дивчина Ту песню старую несмело Про казака-беднягу пела; И я, малыш, его жалел, Что он уморился, К тыну прислонился, — Люди смотрят и смеются: «Может быть, напился!» Я, мальчик, плакал над судьбою, Над злою долей сироты. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . О чем теперь-то плачешь ты? О чем грустишь, старик? Седого Какие думы тяготят? Что счастье от тебя сокрыто? Что ты и сам теперь солдат? Что сердце вдребезги разбито? Что разлилося без следа Все доброе, что в сердце было? Что вот и старость наступила?… Не так ли, голубок мой?… — Да… [Кос-Арал, 1848]
«Как за подушным, правый боже…»
Перевод Н. Ушакова
* * * Как за подушным, правый боже, Ко мне на дальней стороне Пришли тоска и осень. Что же Придумать, что же сделать мне, Что мне затеять? По Аралу Уж я брожу, тайком пишу И, стихотворствуя, грешу, И все, что некогда бывало, Припоминаю вновь, сначала, Записываю вновь подряд, Гоню тоску, чтоб, как солдат, Не лезла в душу… Стражник лютый, Не отстает ни на минуту. [Кос-Арал, 1848]
П. С. («Я не досадую на злого...»)
Перевод В. Звягинцевой
{268} Я не досадую на злого, Его и так молва клеймит, А речь про доброго такого, Что и молву перехитрит. И ныне тошно, — только вспомню Готический с часами дом, Село убогое кругом; Завидя флаг, мужик снимает Скорей шапчонку: значит, пан С своею челядью гуляет. Такой откормленный кабан — Распутный знатный этот пан! Он гетмана-глупца потомок, Завзятый, ярый патриот, Христианин чуть не с пеленок: Он в Киев ездит каждый год, Он в свитке ходит меж панами, В шинке пьет водку с мужиками И вольнодумствует порой. Вот тут он весь перед тобой! Да на селе своем дивчаток Перебирает, да спроста Пригульной ребятни с десяток Окрестит за год… Срамота! Он подлецом и был и будет, Зачем же он иным слывет? Зачем никто не наплюет Ему в глаза?… О люди, люди! Готовы вы родную мать За колбасы кусок продать. Нет, не на доброго такого, На пьяного Петра хромого, — Моя досада на людей, На тех юродивых детей!.. [Кос-Арал, 1848]
Г. 3. («Нет горше доли, чем в неволе...»)
Перевод В. Звягинцевой
{269} Нет горше доли, чем в неволе Про волю вспоминать. А я Все помню, волюшка, тебя, Все о тебе тоскую, воля. Ты никогда не мнилась мне Такою свеже-молодою И привлекательной такою, Как нынче — в дальней стороне, К тому ж в неволе. Доля! Доля! Пропетая моя ты воля! Хоть погляди из-за Днепра, Хоть улыбнись из-за[22] [Лимана]. И ты, моя единая, За далью морскою Встаешь за мглой туманною Розовой зарею! И ты, моя единая, Ведешь за собою Годы мои молодые, И передо мною Расстилаются, как море, Широкие села, А в них сады вишневые И народ веселый. И те люди, то селенье, Где меня, лаская, Братом звали. Мать, родная, Старая, седая!{270} Собираются ль доселе Веселые гости Погулять у тебя дома, Как бывало, просто, По-давнему, по-былому, Сойдясь спозаранку? А вы, мои молодые Милые смуглянки, Веселые подруженьки, У старой, как прежде, Танцуете? А ты, радость! Ты, моя надежда! Ты, мой праздник чернобровый, И теперь меж ними Ходишь плавно и своими Очами, такими, Ну, дочерна голубыми, И теперь чаруешь Души все? Небось доселе Любуются всуе Станом гибким? Ты, мой праздник! Праздник мой пригожий! Как обступит тебя, радость, Гурьба молодежи, — Все, как пташки, защебечут, — Таков их обычай, — Может, кто-нибудь случайно, С шуткою девичьей И меня припомнит. Может, Помянет и лихом. Улыбнись ты, мое сердце, Тихонечко-тихо, Чтоб никто и не заметил… И не думай много, А я, доленька, в неволе Помолюся богу. [Кос-Арал, 1848]
«Когда бы встретились мы снова…»
Перевод Н. Брауна
{271}
* * * Когда бы встретились мы снова. Ты испугалась бы иль нет? Какое тихое ты слово Тогда промолвила бы мне? Нет. Ты меня и не узнала б, А может, вспомнив, и сказала б, Что все приснилось лишь во сне! А я бы радовался снова Подруге, доле чернобровой! Когда бы вспомнил и узнал Веселое и молодое Былое, горькое такое, Я зарыдал бы, зарыдал, Благодарил, что не правдивым, А сном лукавым разошлось! Водой-слезами разлилось Далекое святое диво! [Кос-Арал, 1848]
[Марина]
Перевод В. Бугаевского
{272} Как гвоздь в груди кровоточащей, Марину эту я ношу. И написал бы о пропащей, Так что ж? Сказали б, что грешу, Что это я по злобе вящей Такое про господ пишу, Про то, как душу баре тешат… Сказали бы, что дурень брешет, — Ведь сам он крепостной, Необразованный, простой. Но, видит бог, мужик не брешет; Стыдиться ль мне, что я не пан? Но стыдно мне, стыд сердце гложет За просвещенных христиан. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Зверь сотворить того не может, Что вы, кладя поклоны, Творите с братьями… Законы Писали палачи за вас… А вам-то что… Вы в добрый час Спешите в Киев, чтоб получше Грех замолить на всякий случай У схимника!.. И то сказать, — Что плакаться буду! Ведь уже мне не увидеть Ни добра, ни худа, А кому, скажу, не видеть, Все тому едино… Так спеши ко мне скорее С милой Украины, Моя дума пречистая, — Прилети, поведай, Верная моя подруга, Q Марине этой: Что у пана злого с нею, С беднягою, сталось. Да шепотом, чтоб чужие Люди не дознались, А то скажут, что мы грабить На дорогах стали… И сошлют еще подальше — Поминай как звали… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .На днях в краю одном Справляли свадьбу всем селом, А из костела ехал Приказчик, пан — кто разберет! Сменялся пляской хоровод, За гиком да за смехом Никто не видел, как проехал Тот управитель остроглазый. А он, проклятый, сразу Приметил молодую! Что ж не придавит небосвод Дрянную тварь такую, Как этот лях! Второй лишь год, Как он с немецкими плугами Худым приехал из худых Сюда, а девушек простых Пустил по свету с байстрюками Немало, хоть женат… К тому же Имеет миленьких таких Двух деток — вылитых Двух ангелочков. Встретить мужа Выходит пани молодая, За ручки деточек ведет. А пан из брички вылезает, Слугу за новобрачным шлет, Потом детей своих ласкает, Жену, голубку молодую, Три раза, бедную, целует. Беседуя, домой пошли. Злодей не ожидает кары. Вот молодого привели (Из-под венца — в гусары), Наутро в город отвезли, Да и забрили в москали! Вот так, не долго размышляя, У нас порой кончают! А молодая? Что ж без пары Растратить ей судил господь Красу и молодость? Как чары, Распалось все и растеклось… Так что же, вновь ей довелось Батрачить? Нет, не довелося! — При пане место ей нашлося. Уж не Мариною зовут Ее — Марысей, не иначе… Всплакнуть сердешней не дают, Она ж забьется в угол, плачет, Чудная! Жжет ее печаль, Ей мужика простого жаль. А оглянулась бы, вгляделась — И рая бы не захотела: Чего угодно пожелай, Всего дадут, да и помногу. «Не надо, скажешь, мне, убогой, И в хате рай…» И не мечтай, Самой смекнуть об этом можно… Смотри, как ходит жеребцом Вокруг тебя сам пан вельможный: Как хочешь — худом иль добром, — А будешь панскою роднею, Хоть в петлю полезай!.. С мольбою В панские палаты К пану мать ходила. Бить велел, проклятый, Гнать старуху силой… Что тут делать было? Рыдаючи, в село пошла. Одна лишь доченька была — И та погибла… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Как ворон в поднебесье крячет, Суля дожди и неудачи, Так я про слезы да печаль О тех — без племени, без роду — Пишу, хотя кому их жаль? И слезы лью без счету. Мне жаль несчастных! Боже милый, Даруй словам святую силу — Людское сердце пробивать, Людские слезы источать, Чтоб милость душу осенила, Чтоб тихая легла печаль На их глаза, чтоб стало жаль Моих дивчаток, чтоб учились Путями добрыми ходить, Святого господа любить И брата миловать… Насилу Домой старуха дотащилась; Цветы — за образом святым, И на окне стоят цветы, На стенах красками кресты, Как будто добрая картина, Понамалеваны… Марина! Марина это, все она. И нет Марины, мать — одна! И поплелась она из хаты, Чтоб вновь на барский дом проклятый С пригорка глянуть: подошла К хоромам, подле тына села И всю-то ноченьку сидела И плакала! Вот из села Отару пастухи погнали, А мать сидела и рыдала; Уже и солнышко взошло, Зашло, и сумерки сгустились — Все не идет она в село, Сидит под тыном… Гнали, били, Собаками ее травили, Сидит — и все тут… А Марина в платье белом Невестой Христовой Плачет под замком, возносит К всеблагому слово. Никому войти в светлицу Пан не позволяет, Сам ей пить и есть приносит. Просит, умоляет, Чтобы на него взглянула, Чтоб утерла очи… И взглянуть она не хочет, Пить и есть не хочет. Приступиться к ней не может, Бесится, проклятый. А Марина вянет, сохнет В палатах богатых. Уже лето миновало, Зима наступила, А Марина сидит себе, Все слова забыла И уже не плачет даже… Вот так втихомолку Пан допек ее, а все же Не добился толку. Хоть зарежь ее — упряма, Горда не по чину… Поздно вечером зимою Глядела Марина, Как за черным лесом в небе Красною бадьею Луна всходит… «И я тоже Была молодою», — Прошептала, задумалась, А потом запела: «Хата — что палаты. Гости пришли в хату, Расплетали косы, Ленты вынимали, А пан просит сала, А черт хлеба просит. А гуси, гусята В теплый край куда-то За море стремятся!..» . . . . . . . . . . . . . . . . Собаки лают, злятся, Гогочут на дворе псари, А пан побагровел, горит От ярости, идет к Марине, Как Кирик пьяный{273}… А у тына, Не чуя стужи, мать Марины, Как в хате, знай себе сидит. Совсем старуха одурела, Мороз от ярости трещит, Луна из красной стала белой, С опаской сторож в било бьет — Не потревожить бы господ… Ан глядь, хоромы запылали. Пожар! Пожар! Повырастали Тут люди — как из-под земли. А может, здесь они росли, Как будто волны, прибывали И не напрасно удивлялись! — Ведь было видно людям тем: Марина, голая совсем, Со старой матерью плясала Перед хоромами и — страх! — Запела вдруг, держа в руках Нож окровавленный… «То не та ли, кумася, Так разубралася!.. Как была я пани, Ходила в жупане, Паны увивались, Руку целовали!» (Матери.) «А вы с того, должно быть, света, Марину обвенчать пришли? Уже мне косу расплели, Да пан приехал… Гуси это! Совсем не гуси, а паны Летят в края, где стужи нету, — Их в пекле ждут у сатаны. Гей, тега-тега! Слышишь? Слышишь? Все церкви в Киеве звонят. Смотри, а там огонь горит, А пан лежит себе, читает И просит пить… А ты не знаешь, Ведь я зарезала его?… А он, хоть обгорел, хохочет… Смотри, — вон, на трубе!.. Чего, Чего глядит, как будто хочет Сожрать тебя! Мать, берегись! На, выкуси, на, подавись!» (Показывает кукиш и поет.)
«Я москалика люблю, — Даже сердце веселю! Москали, москали Юбок нам навезли, Барчуки — Денежки, А сыночки поповы — Ожерелья, обновы!.. В колокол бей! Тучи развей, Неси яром К злым татарам, А солнышко — к христианам! В колокол бей!» Мать
Мариночка, пора домой! Марина
Пора домой, ведь завтра рано Мне надо в церковь: глянь, поганый Вновь лезет, тянется за мной, На… выкуси!.. Мать
Пора домой. (К людям.)
Ой, люди добрые, спасите! Марина
Берите же меня, вяжите, Скорее в дом ведите к пану! А ты не хочешь разве глянуть, Какою панною Марина В палатах под замком сидит? Как гибнет, гибнет неповинно, Как вянет, сохнет беспричинно Твоя Мариночка… (Поет.)
