Кобзарь: Стихотворения и поэмы

{232} О думы мои! О слава злая! Из-за тебя я напрасно страдаю, Терзаюсь, мучаюсь… но все ж не каюсь… Люблю, как подругу, как дорогую, Бедную Украину свою родную! Что хочешь делай с темным со мною, Не покидай лишь, — я за тобою Готов хоть в пекло. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ты принимала Нерона лютого, Сарданапала, Ирода, Каина, Христа, Сократа. О, непотребная! Кесаря-ката И грека доброго{233} ты полюбила — Всех одинаково… они платили. А я, убогий, что принесу я? Меня за что же ты поцелуешь? За песню, что ли? Пели напрасно Певцы получше, чем я, несчастный. И лишь подумаю, грусть подступает: Буйные головы ведь с плеч слетают Все из-за славы… Как псы, грызутся Родные братья — не разойдутся! А эта слава с ее дурманом — В шинке блудница, а люди пьяны!

[Орская крепость, 1847]

«Когда мы были казаками…»

Перевод Н. Брауна

{234}

* * *

Когда мы были казаками, Еще до унии{235}, — тогда Как весело текли года! Поляков звали мы друзьями, Гордились вольными степями; В садах, как лилии, цвели Дивчата, пели и любили, Сынами матери гордились, Сынами вольными… Росли, Росли сыны и веселили Печальной старости лета, Покуда с именем Христа Ксендзы, придя, не подпалили Наш край, пока не потекли Моря большие слез и крови… Сирот же именем Христовым Страданьям лютым обрекли… Поникли головы казачьи. Как будто смятая трава, Украина плачет, стонет-плачет! Летит на землю голова За головой. Палач лютует, А ксендз безумным языком Кричит: Те Deum! Аллилуйя!.. Вот так, поляк, и друг и брат мой! Жестокие ксендзы, магнаты Нас разлучили, развели, — Мы до сих пор бы рядом шли. Дай казаку ты руку снова И сердце чистое отдай! И снова именем Христовым Мы обновим наш тихий рай.

[Орская крепость, 1847

Москва, 1858] 14 марта

Чернец

Перевод Н. Асеева

{236} На киевском на Подоле{237} Так бывало… и уж боле Этого не будет. Было, Было это все, да сплыло, Позабылось… А я, братцы, Буду все-таки стараться С тем, что было, повидаться, Буду грусти предаваться. На киевском на Подоле Казацкая наша воля, Без холопа и без пана Ни пред кем не клонит стана. Стелет бархатом дороги, Вытирает шелком ноги, Сама собой управляет И пути не уступает. На киевском на Подоле Казаки гуляют, Словно воду, ушатами Вино разливают. Погреба с вином, с медами Откупили всюду И устроили гулянье Киевскому люду. А музыка гремит, стонет, Даже мертвых тронет. Из окошек на веселье Бурса чубы клонит. Нету голой школе воли, А то б удружила… Кого же это с музыкою Толпа окружила? В штанах атласных ярко-красных, Мотню по пыли волоча, Идет казак. Как вы ужасны, Ох, годы! годы! Сгоряча Старик ударил каблуками, Да так, что пыль взвилась! Вот так! Еще и подпевал казак: «По дороге рак, рак, Пускай будет так, так, Если б нашим молодицам Сеять один мак, мак! Бей землю каблуками, Дай ходу каблукам, Достанется и носкам. Чтоб за теми каблуками Пыль ходила облаками, Бей землю каблуками! Дай ходу каблукам, Достанется и носкам!» Так до Межигорского Спаса{238} Шел вприсядку сивый, А за ним и казачество, И весь святой Киев. До ворот дошел, танцуя, Крикнул: «Пугу! Пугу!{239} Принимайте, черноризцы, Товарища с Луга!» Монастырские ворота Перед ним открылись, Потом снова затворились, Навек затворились. Кто же этот поседелый В битвах да в несчастьях? Семен Палий, казак, вздумал С волей попрощаться. Ой, высоко солнце всходит, Низенько заходит, В длинной рясе седой чернец По келии бродит. Идет, бредет он в Вышгород{240} Ближнею дорогой, Чтобы посмотреть на Киев, Погрустить немного, К Звонковой[15] идет кринице, Чтоб воды напиться, Жизнь свою он вспоминает В яру над криницей. И опять идет он в келью, Под немые своды, Перебирать веселые Молодые годы. Священное писание Громко он читает, А мыслями чернец седой Далеко летает. И тихнут божии слова, И голос Сечи снова зычен, Свобода давняя жива; И старый гетман, как сова{241}, Глядит в глаза. Монаха кличут Музыка, танцы и Бердичев… Оковы лязгают… Москва… Леса, снега и Енисей… И покатились из очей На рясу слезы… Бей поклоны! Плоть стариковскую смиряй, Писанье божие читай Под монастырские трезвоны, А сердцу воли не давай. Оно тебя в Сибирь водило, Весь век тебя в обман вводило. Сдави ж его, не вспоминай Своей Борзны и Фастовщины. Все смертны, и твоя кончина Близка, тебя забудет свет… И мыслям грустным он в ответ Заплакал, книгу отодвинул. Ходил по келии, ходил И тяжко на скамью склонился: «Зачем же я на свет родился, Свою Украину любил?» Уж колокол завыл бессонный, Зовя к заутрене святой. И встал чернец, заслыша звоны, Надел клобук, взял посох свой… И в храм побрел он — бить поклоны, Молиться за свой край родной.

[Орская крепость, 1847]

[Москва, 1858]

«Один другого вопрошаем…»

Перевод В. Луговского

* * *

Один другого вопрошаем: «Зачем нас породила мать? Для зла, добра? Не разгадать! Зачем живем? Чего желаем?» И, не дознавшись, умираем, Чтоб дело жизни покидать. Дела какие, боже милый, Меня бы осудить могли? О, лучше б дети не росли, Тебя, святого, не гневили, Что в злой неволе народились, Твой стыд с тобою разделив.

[Орская крепость, 1847]

«Сам удивляюсь. Кто ответит…»

Перевод Н. Ушакова

* * *

Сам удивляюсь. Кто ответит, — Что делать мне, с чего начать? Людей и долю проклинать Напрасно. Но как жить на свете В цепях, в далекой стороне? Вот если перегрызть бы мне По силам было цепи эти, — Грыз понемногу б… Так не те, Не те их кузнецы ковали, Не так железо закаляли, Чтоб перегрызть их. Горе нам, Невольникам и сиротам, В степи бескрайной за Уралом!

[Орская крепость, 1847]

«Ой, строчечку да к строчечке…»

Перевод В. Звягинцевой

* * *

Ой, строчечку да к строчечке, Работаю три ноченьки, Работаю, вышиваю, — В воскресенье погуляю. Ой, клеточки на платочке, Любуйтесь-ка, дивчаточки, Любуйтесь-ка, пареньки, Запорожцы-казаки. Ой, любуйтесь, ласкайтеся, С другими же венчайтеся, — Уж отданы рушники… Вот так-то вот, казаки!

[Орская крепость, 1847]

15 марта

Платок

Перевод М. Комиссаровой

{242} Иль на то господня воля? Иль такая ее доля? Росла в наймах, век трудилась, Сиротину полюбила. Был бедняк, как голубь, с нею,  С бесталанною своею. От зорюшки до зорюшки Сидят себе у вдовушки, Сидят себе рассуждают, Пречистую поджидают{243}. Дождалися… Из Чигрина По всей славной Украине Колокола реветь стали, Чтобы все коней седлали, Чтобы сабельки точили Да на свадьбу выходили, На веселое гулянье, На кровавое свиданье. В воскресеньице да ранехонько Горны-трубы заиграли, В поход, в дорогу славных компанейцев{244} До рассвета провожали. Провожала вдова своего сына На далекую чужбину. Провожала сестра своего брата, А сироту сиротина Провожала: пить коню давала До денницы из криницы. Выносила сбрую, саблю золотую И тяжелую рушницу{245}. Провожала три мили, три поля, Прощалася у раздолья. Вышитый шелком платочек дарила, Чтоб не позабыл, говорила. Ой, платок ты, платочек мой, Узорами шитый! Вся и слава казацкая — В седельце покрытом. Возвращалась, тосковала, На дорогу взгляд бросала, Наряжалась, прибиралась, Каждый день все дожидалась. В воскресенье раным-рано Поджидала у кургана. Год прошел, другой и третий — И летят с чужбины Преславные компанейцы, Дети Украины. Идет войско и другое, А за третьим вскоре — Не смотри, не жди, бедняга! — Везут тебе горе: Гроб казачий расписанный, Китайкой покрытый, А за гробом с старшиною Идет знаменитый Сам полковник в черной свитке,  Характерник с Сечи{246}, За ним идут есаулы. Идут они, плачут, Несут паны есаулы Казацкую сбрую: Литой панцирь порубленный, Саблю золотую, Три тяжелые рушницы И три самопала… На оружье… казацкая Кровь позасыхала. Ведут коня вороного, Разбиты копыта… И седельце казацкое Платочком покрыто.

[Орская крепость, 1847]

Нижний Новгород, 1858, марта 8

А. О. Козачковскому («Бывало, в школе я когда-то...»)

Перевод Л. Вьшеславского

{247} Бывало, в школе я когда-то, Лишь зазевается дьячок, Стяну тихонько пятачок. Ходил я весь тогда в заплатах, Таким был бедным — и куплю Листок бумаги. И скреплю Я ниткой книжечку. Крестами И тонкой рамкою с цветами Кругом страницы обведу, Перепишу Сковороду{248} Или «Три царие со дары».{249} И от дороги в стороне, Чтоб обо мне кто не судачил, Пою себе и плачу. И довелося снова мне Под старость с виршами таиться, Опять исписывать страницы, И петь, и плакать в тишине. И тяжко плакать. Я не знаю, За что меня господь карает? Учеником я в муках рос, Учеником седеть пришлось, Учеником и закопают. Все это из-за пятачка, Украденного у дьячка. Вот так господь меня карает. Слушай же, мой голубь сизый, Орел мой, казак мой! Как страдаю я в неволе, Как томлюсь на свете. Слушай, брат, и накажи ты Своим малым детям. Накажи, чтоб с малолетства Стихов не писали. Если же кому придется, — Чтоб люди не знали, Пусть себе он в уголочке И плачет и пишет, Чтоб и бог его не видел, Чтоб и ты не слышал, Чтоб ему не привелося Маяться, страдая, Как страдаю я в неволе Без конца, без края. А в день воскресный я за валами, Как вор, прокрадываюсь в поле. Талами выйду я вдоль Урала{250} В простор широкий, как на волю. И разбитое, больное Сердце встрепенется, Словно рыбка над водою, Тихо усмехнется. И полетит голубкою Над чужим раздольем, И я словно оживаю На поле, на воле. И на гору высокую Взойти тороплюся, Вспоминаю Украину И вспомнить боюся. И там степи, и тут степи, Да тут не такие — Все рыжие, багряные, А там голубые, Зеленые, расшитые Нивами, полями, Высокими курганами, Темными лугами. А тут — талы, песок, репей… Хоть где б нибудь курган-могила О давнем прошлом говорила. Здесь будто не было людей. С начала мира и поныне Таилась от людей пустыня, Но все же добрались мы к ней. Остроги возвели повсюду, А значит, и могилы будут, Теперь дела пойдут быстрей! О, край родной мой! Моя судьбина! Когда я вырвусь на Украину? Иль, может, о боже, Тут я и сгину! И почернеет красное поле… «Айда 5 казармы! Айда в неволю!» — Как будто крикнет кто надо мною. И вдруг очнусь я, и под горою Крадуся вором я за валами И возвращаюсь вновь вдоль Урала. Вот так-то праздную в мученье Я здесь святое воскресенье. А понедельник?… Но покуда Всю ночь в казарме душной будут Тревожить думы. Разобьют Надежду, сердце вместе с нею И то, что вымолвить не смею… И все на свете разметут. Ночь остановят. И веками Часы глухие потекут, И я кровавыми слезами Не раз подушку омочу. Дни и года пересчитаю, Кому добро я сотворил? Кого я, где, когда любил? Добра не делал, любви не знаю, Как будто по лесу ходил! Была когда-то воля, сила, Долгами силу задавило, А воля пьяной напилась, У Николая очутилась{251}… И напиваться зареклась. Не поможет, милый боже, Не дождешься. «Кайся, — Так говорит пословица, — Да не зарекайся». Молю я бога, чтоб светало, И, как свободы, солнца жду. Сверчок замолкнет; зорю бьет. Молю я бога, чтоб смеркалось, — Ведь дурня старого ведут Солдатским шагом поле мерить, Чтоб знал он, как в свободу верить. Чтоб знал, что дурня всюду бьют. Пора минула молодая, Минуло счастье, но святая Надежда силу придает. А горе вновь меня терзает, Покоя сердцу не дает. А может, все ж увижу волю? Слезами горе перемою Да из Днепра воды напьюсь, К тебе, товарищ мой, вернусь. И обниму тебя, родного, И в нашей старой хате снова Мы время проведем. Боюсь! Боюсь о том промолвить слово! Совершится ли все это, Иль с небес высоких Я взгляну на Украину, На тебя, мой сокол? А иногда так бывает, Что слез вдруг не станет, И просил бы я о смерти… Так ты и Украина, Днепр с крутыми берегами, Надежда святая, Господа просить о смерти Мне не позволяют.

[Орская крепость, 1847

Москва, 1858] 16 марта

Солдатов колодец (Вариант 1847 г.)

Перевод А. Суркова

Я. Кухаренко{252}

«Зачем, ей-богу, жить на свете?…» «Что ж, утопись…» — «А как же дети, Жена?» — «Ну, то-то, не бреши, А сядь-ка лучше, запиши Одну бывальщину… Быть может, Она кой-что понять поможет.

_____

Пиши вот так: цвело Село… Да чтоб не шляться по чужбине, Пиши: у нас, на Украине. А в том селе вдова жила, А у вдовицы дочь была И сын семилеток. Имеючи деток, При достатке хвалишь бога… А вдове убогой Где молиться много?… Ну, словом, так вдове досталось, — Едва не пропала: Думала в черницы Или утопиться. Так жаль ей малых деток стало! Известно, мать, что и сказать, Быть может, снился ей и зять: Уже Катруся подрастала… Что ж, ей без пары вековать, Напрасно молодость теряя?… Нет, девушка она не та! В селенье том же у хозяев (Сироты, говорят, — лентяи. Неверно!) вырос сирота Прилежный, Хоть жилось не сладко, Но так и сяк Поднакопил батрак деньжат, Одежду справил для порядка. Да не отсель и не оттоль — С того сиротского достатка Сад небольшой купил и хатку, Сказал спасибо за хлеб-соль И за науку добрым людям, Да к вдовьей дочке прямиком Тотчас же и пустился. Не то что барин, — не рядился Со сватами, договорился Без торга всякого с попом. И обвенчался сиротина — Вот чудеса! — за три полтины!.. Глаза просохли у вдовы. Вот так-то и живите вы, И весело на свете будет, И будет толк на свете жить, Когда научишься любить. Хоть и твердят тебе, быть может: Люби себя — и бог поможет. А как придется умирать? Сдыхать над золотом? Нет, все же Любовь — господня благодать. Люби, мой друг, жену, ребяток, Дели с убогими достаток, Так легче будет добывать.

_____

Повенчались горемыки, Удивлялись люди: Как безродный, бесталанный Жить на свете будет? Год прошел, другой проходит — Снова удивлялись, Что сиротские достатки Быстро умножались. И на поле, и в застолье, И в дому обновы; И сыночки, как цветочки, Сами чернобровы, Принаряжены, гуляют, Нищих зазывают На обед, а богатеи И так посещают. Посещали себялюбы, Сирот осуждали, Что сироты таким добром Нищих угощали. «Если гниет, так продали б. У них-то ведь дети!..» Ты послушай-ка, что часто Делают на свете Люди в зависти несытой! Ходили, ходили Да, жалея, темной ночью Хату подпалили. Не мудрено, что злоба гложет Панка, ученого вельможу, Не диво и не жаль — ведь так? Так нет же, серый наш серяк Лютует тоже. Брат, несладко Седым узнать людей повадку. Горше смолоду поддаться На гадючьи чары: Очарует змеиными Карими очами. Фу-ты пропасть! Забыл дурень, Что смерть за плечами.

_____

Хата, дети — все сгорело; Ни добра, ни сада. А соседи — и богатый И убогий — рады. Богатеи, вишь, довольны, Что богаче стали, А убогие довольны, Что с собой сравняли. Собрались на пепелище, Охали, рядили: «Жалко, жалко! Кабы ведать, Деньги бы копили, Вот и было б так и этак. Что ж, Максим, тужить-то? (Сироту Максимом звали.) Продавай пожиток, Приходи рядиться внаймы. Что будет, то будет, Снова, брат, зачумакуем, Пока выйдешь в люди, А там вновь…» Сказал спасибо Максим за советы: «Погляжу, как дальше будет, Подожду с ответом; Не уладится, придется Наниматься снова… Посоветоваться б с Катрей Моей чернобровой… Что всегда мне помогала И теперь рассудит!.. Но совет ее последний Мне помехой будет». Волы твои и коровы Вскоре разом пали, А солдаты Катерину С собой в поход взяли.

_____

Теперь вот так напишешь: что же Максим? Погоревал немного, Подумал, помолился богу, Промолвил дважды: — Боже, боже! — Ни слова больше… От царицы Пришел указ{253} — в солдаты брить. «Не дал вдовице утопиться, Не дам же и с сумой ходить!» — Сказал Максим, село покинул; У той вдовы-то, видишь, сына В солдаты община сдала. Такие темные дела Творят везде тишком и ладом, А вас, ученых, бить бы надо, Чтоб не кричали: «Ах, аллах! На этом свете нет отрады!» Что ж темный не начнет кричать?

Второй

Так что ж: живут они и знают, Как вы сказали, благодать, Любовь…

Первый

Что? Что? Не понимаю…

Второй

Они, скажу вам, прозябают, Или, по-вашему, растут, Как бы капуста в огороде.

Первый

Ты так надумал? Чушь городишь! Пускай они и не живут, А я скажу: в ученой дури Ваш брат им жизни не дает, А только для себя живет, Глаза на наше горе жмурит.

Второй

Ну, если будем так писать, То и до вечера не кончим, А где же бесталанный зять?

_____

Вернулся вдовий сын обратно, А зять в солдатчину идет. Никто не пожалел, понятно, Смеялся вслед ему народ. Только точно я не знаю, На селе бывала Катерина у вдовицы Или запропала. Слышал: стриженую будто В Умани водили — Кого-нибудь обокрала. Потом утопилась. Все едино — знаешь, люди Доведут, задушат, А быть может, это правда, Как на вербе груша. Только знаю, что сложили Песенку дивчата. Слышал сам, на вечерницах Распевали в хатах: «Шум в дуброве шире, шире, Шапки хлопцы обронили; А батрак не обронил, — Вдовью дочку полюбил…» Да бог с ней — с песнею срамною! Шли годы тихой чередою, И за грехи (напишешь так) Карался господом поляк, Пугач явился на Урале, Пииты в одах восхваляли Войну, царицу, — только мы Сидели тихо, слава богу! В село после большой зимы{254} Вернулся и Максим убогий. В походе ногу потерял, С крестом домой приковылял. «Зачем он приплелся? Не ждет его хата, Ни друга, ни брата — один меж людьми, Зачем он тащился? Пойди вот пойми! Слыхал ты, что легче и смерть и утрата Хоть на пепелище в родной стороне, Чем в чужой — в палатах. Смекнул или нет? Эх, дядя, не кончим писать до заката! И вам на покой бы скорее и мне».

_____

Затужил солдат. Калеку Некому приветить. Вдовиченко в пикинерах{255}, Нет вдовы на свете. Где ж он голову приклонит, Где перезимует? Уже осень. Скоро в поле Вьюга забушует. Нет ему на свете доли, Потеряна в поле… Попросился на зимовку У дьячка при школе. Ведь письму его, спасибо, В полку научили. В парике ходил — солдаты, Как один, носили Парики; была с кудрями Коса привязная, И мукою посыпали, Для чего — бог знает! А Максим, бывало, в церкви Дьячку помогает, И на клиросе подтянет, И псалтырь читает По покойным; приношенья С школярами носит, А в филипповки, бедняга, Христа ради просит. Ну ладно, знай себе, пиши Да добрым людям не бреши. От калеки злого слова Не слыхали даже… «Счастье людям и несчастье, Все от бога», — скажет… И не охнет, не заплачет, Тихий, нелюдимый. И собаки не кусали Солдата Максима. В воскресенье или в праздник Словно оживает, Посмотреть на вдовью хату Тихо ковыляет. И сидит себе в садочке… Близких вспоминает, На помин души вдовицы Псалтырь почитает. И о здравье Катерину Шепотом помянет. Утрет слезы: «Все от бога!» — И веселым станет. В пост петровский и успенский Не задремлет в школе: Берет заступ и лопату, Ковыляет в поле. У дороги, при долине, — И не угадаешь, Что калека замышляет, — Колодец копает! Да и выкопал. В то лето Колодец святили, На самого Маковея, И дуб посадили На примету всем проезжим. Во второе лето В балке мертвого солдата Увидали дети, Возле самого колодца. Бедняга-голота Вышел глянуть напоследок На свою работу. Миром сирого в долине В землю закопали И Солдатовым колодец И лужок назвали. Будет память… И на Спаса, И на Маковея До сих пор там святят воду, И дуб зеленеет. И никто не объезжает Зеленого дуба, Сядет в тени, отдыхает, Да тихо, да любо, Ключевой воды отведав, Максима помянет… Так вот, дети, жить учитесь — И легче вам станет».

[Орская крепость, 1847]

«Вот так и я теперь строчу…»

Перевод Л. Пеньковского

Привыкнет, говорят, собака за телегой бежать, так побежит и за санями.

* * *

Вот так и я теперь строчу: Бумагу порчу да чернила… А прежде! Врать вам не хочу, — Лишь вспомню — так и накатило: До слез, бывало, доходило. И словно вдруг перелечу На час хоть тайно на Украйну, Взгляну, увижу, умилюсь — И словно чью-то жизнь продлю: Душе легко необычайно. Добро б сказать, что не люблю, Что Украину забываю, Что недругов я проклинаю За все, что я теперь терплю; Ей-богу, братья, все прощаю И милосердному молюсь: Не поминайте лихом, братцы! Хоть я вам и не делал зла, Но с вами жил, — и ведь могла Заноза где-нибудь остаться.

[Орская крепость, 1847]

«А ну-ка, вновь стихи писать…»

Перевод Н. Брауна

* * *

А ну-ка, вновь стихи писать! (Тишком, конечно.) Ну-ка снова, Покуда пряжа на основе, Старинку божью лицевать. А сиречь… Как бы вам сказать, Чтоб не солгать… А ну-ка, снова Людей и долю проклинать! Людей — чтобы нас узнали Да нас уважали; Долю — чтоб она не спала Да нас охраняла. А то глянь, что натворила: На распутье кинув, Прочь ушла — и горя мало, А он, сиротина, Молодой да седоусый, Все еще мальчонка! Он побрел себе тихонько Чужою сторонкой За Урал. И очутился В пустыне, в неволе… Как тебя не проклинать мне, Лукавая доля? Проклинать тебя не стану, А буду скрываться За валами да тихонько Песней утешаться, Тосковать и дожидаться, Как гостя, в неволю Из-за Днепра широкого Тебя, моя доля!

[Орская крепость, 1848]

«Топор был за дверью у господа бога…»

Перевод Н. Ушакова

{256}

* * *