V. «Зачем ты ходишь на могилу?..»
Перевод М. Комиссаровой
{209} «Зачем ты ходишь на могилу? — В тревоге мать ей говорила. — Зачем напрасно горевать? Зачем тебе ночей не спать, Моей голубке сизокрылой?» «Так, мама, так!» И вновь ходила, А мать в слезах ждала опять. Не сон-трава на могиле В ночи расцветает — То дивчина, то невеста Калину сажает. И слезами поливает, И господа просит, Чтоб послал дожди ночами И густые росы, Чтоб калина принялася, Распустила ветви. «Может, пташкою вернется Милый с того света. Совью ему я гнездышко, Прилечу и сяду Вместе с милым на калине, Защебечем рядом. Будем плакать, изнывая, Тихо напевая, Вместе утром раным-рано На тот свет летая». И калина принялася, Ветки распустила, И три года на могилу Дивчина ходила. На четвертый… Не сон-трава В ночи расцветает — То невеста с калиною Говорит-рыдает: «Широкая, высокая, Калина моя, Не водою до рассвета Поливанная! Широкие реки-слезы Тебя полили, — Их славою лукавою Люди доняли. Обижают подруженьки Подругу свою, Обижают высокую Калину мою. Обвей мою головушку, Росою умой И ветками широкими От солнца укрой! Утром найдут меня люди, Меня осмеют; Широкие твои ветви Дети оборвут». Раным-рано при долине Пташка щебетала, Под калиною дивчина Спала, не вставала; Утомилась молодая, Навек опочила… Вставало солнце над могилой, Все принимались за дела, А мать уснуть и не пыталась, Домой все дочку дожидалась И слезы тяжкие лила. [В каземате, 1847]
VI. «Ой, как вместе три широких...»
Перевод М. Исаковского
Ой, как вместе три широких Дороги сошлися… С Украины на чужбину Братья разошлися. Мать покинули родную; Тот жену покинул, Тот — сестру, а самый младший — Милую дивчину. Посадила мать-старуха Три ясеня в поле, А невестка — стройный тополь На степном раздолье. Три явора посадила Сестра при долине… А дивчина молодая — Красную калину. Ой, засохла та калина, Яворы пропали. Не поднялся стройный тополь, Ясени завяли. Не идут назад три брата, — Плачет мать родная, Жена плачет, плачут дети, Долю проклиная. А сестра искать уходит Братьев на чужбину… А дивчину молодую Кладут в домовину. Не идут назад три брата, По свету блуждают. Три широкие дороги Терном зарастают. [В каземате, 1847]
VII. «Играя, солнышко скрывалось...»
Перевод В. Звягинцевой
Н. КОСТОМАРОВУ
{210} Играя, солнышко скрывалось В весенних тучках золотых. Гостей закованных своих Тюремным чаем угощали Да часовых в тюрьме сменяли, Синемундирных часовых. И с дверью запертой, с проклятой Решеткой на моем окне Немного свыкся я… И мне Не вспоминались ни утраты, Ни горечь пролитых когда-то Моих кровавых, тяжких слез, А их немало пролилось На поле сирое. Ни мяты, Ни чахлой травки не взошло. И вспомнил я свое село… Кого со мною разлучили? Отец и мать мои в могиле… И грустью сердце запеклось: Никто меня не вспоминает. Вдруг вижу, брат: твоя родная Старуха мать, черней земли, Как снятая с креста, шагает… И стал я господа хвалить. Хвалить его я буду снова За то, что не с кем мне делить Мою тюрьму, мои оковы!.. [В каземате, 1847]
VIII. «Вишневый садик возле хаты...»
Перевод Н. Ушакова
{211} Вишневый садик возле хаты, Хрущи над вишнями снуют. С плугами пахари идут, Идут домой, поют дивчата, А матери их дома ждут. Все ужинают возле хаты, Звезда вечерняя встает, И дочка ужин подает. Ворчала б мать, да вот беда-то: Ей соловейко не дает. Мать уложила возле хаты Ребяток маленьких своих, Сама заснула возле них. Затихло все… Одни дивчата Да соловейко не затих. [В каземате, 1847]
IX. «Рано встали, выступали...»
Перевод Н. Ушакова
Рано встали, выступали Новобранцы из села, Вместе с ними — молодыми — Девушка одна ушла. Измаялась мать седая, Дочку в поле догоняя… Догнала и привела, Упрекала, говорила И свела ее в могилу, А сама с сумой пошла. И годы протекли, село Не переменилось. Только крайняя пустая Хата покосилась; Лишь солдат на деревяшке Одиноко бродит, Он на край села приходит, С хаты глаз не сводит… Брат, напрасно! Не выглянет Дочка молодая, Не покличет мать седая, Ужин собирая! А уже для них в деревне Полотенца ткались И узорами, шелками Платки вышивались. Думал — будут жить в согласье Да господа славить, А пришлось ему навеки Надежды оставить. И сидит он возле хаты, Пусто в хате, глухо. Сумерки. Глядит в окошко Сова, как старуха. [В каземате, 1847]
X. «В неволе тяжко — хоть и воли...»
Перевод Л. Вышеславского
В неволе тяжко — хоть и воли Изведать тоже не пришлось. Но все же кое-как жилось, Хоть на чужом, а все ж на поле. Теперь и этой — жалкой — доли, Как бога, ждать мне довелось. И жду ее, и к ней взываю, Свой глупый разум проклинаю, Что нас позволил с толку сбить, Свободу в луже утопить. Подумаю — и сердце стонет, А вдруг не дома похоронят, Не на Украине буду жить, Людей и господа любить. [В каземате, 1847]
XI. Косарь
Перевод Г. Владимирского
Он полями идет, Не покосы кладет, Не покосы кладет — горы. Стегнет суша, стонет море, Стонет и ревет. Косаря средь ночи Повстречали сычи, А косарь не отдыхает; Никого не замечает — Проси, не проси. Не моли, не проси; Он не точит косы, — То ли пригород, то ль город, — Бреет он без разговора Все, что на пути: Мужика, шинкаря, Сироту-кобзаря; Подпевая, старый косит, Горами кладет покосы, Найдет и царя. И меня в мой черед На чужбине найдет, За решеткою задавит, Креста никто не поставит — И память пройдет. [В каземате, 1847]
XII. «Сойдемся ли мы с вами снова?..»
Перевод Н. Панова
{212} Сойдемся ли мы с вами снова? Или навеки разошлись? И по степям и дебрям слово Любви и правды разнесли. Пускай и так!.. Мать не родную, Пришлось нам уважать — чужую! То — воля божья! Нужно ждать! Смиряться, и молиться богу, И, отправляясь в путь-дорогу, Друг другу обещанье дать Любить свою Украину… В годы И тяжкие часы невзгоды Ее в молитвах поминать! [В каземате, 30 мая 1847]
Москва, 1858, марта 18
«Не спится мне, а ночь — как море…»
Перевод Л. Длигача
* * * Не спится мне, а ночь — как море… Душа и ум угнетены Неволей. Для глухой стены Рассказа не начнешь про горе И про младенческие сны! Ворочаюсь и жду рассвета, А часовые у дверей Толкуют о судьбе своей, Припоминая то да это. Первый
Такая баба — ой-ой-ой! И меньше белой не дарила{213}. А барин бедненький такой! Меня-то, слышь ты, и накрыли, Свезли в Калугу и забрили. Так вот те случай-то какой! Второй
А я… со страхом вспоминаю! Ведь я в солдаты сам пошел. Я девушку в селе нашел. К ней зачастил. Соединяет Нас мать-вдова, благословляет, Но пан проклятый не дает: Твердит — мала, пускай дождусь я. Я ж знай хожу к своей Ганнусе. Год кончился — я за свое: Мы с матерью пошли с поклоном, А он — все просьбы ни к чему, Пятьсот рублей давай ему… — Не верит ни слезам, ни стонам: Где ж взять-то столько! Занимать? Никто не даст, хотя б и были… Трудом пошел их добывать. Где только ноги не носили!.. Пока я деньги раздобыл, Пожалуй, года два ходил По Черноморью и по Дону… Подарков разных накупил Своей Ганнусе… Возвращаюсь В деревню к девушке в ночи, — Но лишь старуха на печи, И та, бедняга, умирает. Хатенка жалкая гниет. Я к матери бегу со страхом… А от нее уж веет прахом, Она меня не узнает! Я — за попом, бужу соседа… Привел попа, да опоздал, — Мертва старуха. Нет и следа Моей невесты. Но узнал Я у соседа про Ганнусю: «Ты разве до сих пор не слышал? В Сибирь несчастная ушла. Она ведь к панычу ходила, Потом ребенка родила И здесь в колодце утопила!» Меня — как жажда обожгла… Шатаясь, вышел я из хаты… С ножом в господские палаты Я шел, не чувствуя земли… Но паныча уж отвезли Учиться в Киев… Вот как, друже! Отец и мать мои все тужат, А я сюда пошел служить. Хотел, со страхом вспоминаю, Я дом господский подпалить Иль самого себя убить, Но бог помиловал… А знаешь, К нам паныча перевели Из армии, видать. Первый
Так что же? Ну вот, теперь и приколи! Второй
Зачем? Господь забыть поможет: Те дни давно уже прошли. _____ Солдаты долго говорили. Я на рассвете стал дремать; И тут мне панычи приснились И не дали, злодеи, спать. [В каземате, 1847]
«Думы мои, думы мои, Самые родные…»
Перевод А. Суркова
{214}
* * * Думы мои, думы мои, Самые родные! Хоть вы меня не покиньте В эти годы злые. Прилетайте сизокрылой Стаей голубиной Из-за Днепра широкого Погулять в пустыне С киргизами убогими. Хоть они убоги, Хоть и голы… Но на воле Они молят бога. Прилетайте ж, мои думы! Тихими речами Приголублю вас, как деток, И заплачу с вами. [Орская крепость, 1847]
Княжна
Поэма
Перевод В. Гиппиуса
{215} Звезда моя вечерняя! Взойди над горою — Поговорим тихонечко В неволе с тобою. Расскажи, как за горою Солнце догорает; Как радуга днепровскую Воду набирает; Как высокий тополь ветви Раскинул красиво… А над самою водою Наклонилась ива, — Чуть не по воде постлала Сеть ветвей зеленых, А на ветвях баюкает Детей некрещеных; Как средь поля на кургане Вурдалак ночует; Как сычи кричат средь леса Недоброе чуют; Как сон-трава по долинам В ночи расцветает; А про людей — ну их вовсе! Кто же их не знает? Я-то знаю!.. Звезда моя! Ты мой друг единый! Ведь кто знает, что творится Там — на Украине… Расскажу тебе, что знаю, Я и спать не стану, А ты богу тихонечко Скажешь утром рано. _____ Село! Пришел конец кручине… Село на нашей Украине — Красивей писанки село, Зеленой рощей поросло; Цветут сады, белеют хаты, А на горе стоят палаты, Как диво дивное; кругом Кудрявых тополей вершины; А там и лес, — леса, долины, Холмы синеют за Днепром. Сам бог витает над селом. Село! Село! Веселье в хатах! Веселье, издали, в палатах — О, чтоб вы терном поросли! Чтоб люди следу не нашли, Чтоб не искали вас, проклятых. И в это тихое село На нашей славной Украине Невесть откуда занесло Когда-то князя, с ним — княгиню, Людей не старых; им жилось Привольно, мирно и богато: На горке светлые палаты, Пруд многоводный на лугу, Зеленый сад на берегу, И тополя, и ивы, И мельниц ряд шумливый, А там широкой полосой Село тянулось над рекой. Там шел, бывало, пир горой. Бывало, летом и зимою Гром музыки, вино рекою: Гостей без удержу поят… А князь среди гостей гуляет И сам несмелым наливает, А то еще «виват» кричит. Гуляет князь, гуляют паны. Вот повалились на пол спьяну… А завтра снова прежний вид, Опять шумят, опять гуляют, И так за днями дни мелькают. По селам мужики кряхтят… Приказный шлет молитву богу… Гуляки знай себе кричат: «И патриот, и брат убогих! Наш славный князь! Виват! Виват!» А патриот, убогих брат… И дочь и телку отнимает У мужика, — и бог не знает. А может, знает, да молчит. Княгиня взаперти сидит. Ее и в сени не пускает Убогих брат. Себя вини: Сама бежала, обвенчалась; Отец и мать не отпускали: «Зачем высоко забралась?» Так нет, — за князя! Вот и князь! Вот и гордись теперь, княгиня! Погибнешь, милая, в пустыне, Цветком подснежника весной Заглохнешь, радости не зная, Жизнь проживешь, не понимая, Как люди любят всей душой. А жить — так, господи, хотелось, И любви отдаться, Хоть годочек, хоть часочек Миром любоваться! Не пришлось — а все ведь было, Мать для дочки милой Ничего не пожалела, Красой наделила, — Хоть молись перед тобою, Как перед святою… Краса моя молодая, Горюшко с тобою! Жить бы, жить да славить бога Добрыми делами, Чтобы люди любовались Юными очами, — Не придется! Очам карим Назначена доля В одиночестве зачахнуть… Божья ль это воля? Боже, боже! Волю, разум, Красу посылаешь, Сердце чистое, а сердцу Жить не позволяешь! Не даешь на рай веселый, На мир бесконечный Наглядеться, намолиться И заснуть навечно. Невесело на свете жить, Коль сердцу некого любить. Вот так и ей пришлось отныне, Моей молоденькой княгине, Красу и сердце засушить, Напрасно гибнуть, как в пустыне, — Не страшно ль? А она молилась И жить у господа просилась. Казалось, есть кого любить: Она уже дитя носила, Уже гордилась и любила Младенца. Дал ей бог дожить До лучшей радости на свете: Увидеть и поцеловать Свою единственную дочь И первый крик ее услышать. Ох, дети! Дети! Дети! Великая вы благодать! Слезы высохли, пропали, Солнце засияло, И княгиня с дочуркою Словно новой стала. Словно вновь на свет родилась — Пела, веселилась… И княжне, своей малютке. Рубашечки шила, И малые рукавчики Шелком вышивала, И купала, и качала, И сама кормила. Ведь княгини — уж известно — Лишь родить умеют, А выкормить да вынянчить И не порадеют, А после стонут: «Ах, забудет Меня мой Поль или Филат!» За что ж тебя он помнить будет? За то ль одно, что родила? А моя свою дочурку Сама воспитала, А пьяного мужа-князя И не подпускала. Словно яблочко на ветке, Дитя вырастало, Лепетало понемногу. И княгиня стала Учить ее слову мама. Папа — не учила… И разных книг с картинками В Ромнах накупила, Рассказами забавляла; Стала дочь учиться И азбуке по картинкам, И богу молиться. Каждый день ее купала, К ночи усыпляла, Ни пылинке на малютку Упасть не давала: И всю ноченьку над нею Очей не смыкала, Все глядела, любовалась Княжною своею… Уж о свадьбе стала думать, Радовалась с нею И плакала: вот и косы Расплетут ей вскоре… Да пьяного мужа-князя Вспомнила, на горе, — В эполетах… зарыдала, И глаза закрыла. А девочка словно знала, Словно говорила: «Не плачь, мама! Кос роскошных Расплетать не надо: Посекутся…» Дни за днями Великую радость Дочь-красавица приносит Матери счастливой. Словно тополь, вырастает, Всем людям на диво. Вырастает… Да недолго Мать повеселится: Бог княгиню покарает, Грозой разразится… А за что? Чудно нам, людям, Ведь люди не знают, Зачем добро умирает, А зло оживает. Расхворалася княгиня, И князь встрепенулся, За бабами-знахарками По селам метнулся. Наехали. Суетились. Лечили, лечили До тех пор, пока беднягу В гроб не положили. И нет уже княгини кроткой, И снова гусли — что ни ночь. Ее единственная дочь Осталась на селе сироткой, Как лист, слетевший с ветки прочь. Полуголодная, босая, Рубашку носит, не снимая, На солнце жарится весь день, Траву сосет, в песок играет, С детьми полощется в воде… Дружок, умойся! Мать родная Глядит, и не узнать уж ей Свое дитя в толпе детей, И думает: тебя не стало… Дружок, умойся, чтоб узнала Единственную дочь свою… И господа б благословляла За добрую судьбу твою. Умылась. Постарались люди, Одели, в Киев, в институт Отправили. А там что будет — Посмотрим. Гусли вновь ревут… Гуляет князь с гостями вместе, В его палатах шум и песни, А в селах голод, люди мрут… И стонет он, стонет по всей Украине. Божья кара, голод. Тысячами гибнут Голодные люди. А скирды гниют. А паны мякину купцам продают Да молятся богу — так голоду рады, — Чтоб хлеба хоть годик еще не рожал, — Тогда и в Париже и всюду, где надо, Наш брат хуторянин себя показал! И бог это знает? Ведь было бы диво — И слышать, и видеть, и не покарать. Да, видно, он слишком долготерпеливый… Проходят годы, люди гибнут: Терзает голод Украину, В селе у князя люди мрут, И скирды у него гниют, А он беспечно пьет, гуляет, Купца-еврея поджидает; Его все нет… Хлеба растут; Крестьяне рады, бога просят… Как вдруг из Киева привозят Княжну. Не солнце ли взошло Над обворованным селом? Черной бровью, карим оком Мать напоминает; Только грустна, невесела… О чем же вздыхает? Или, может быть, такою Она уродилась? Или, может, молодая Сердцем полюбила Кого-нибудь? Нет, не это… Весело гуляла, Как ласточка из гнездышка, Весь свет озирала Из Киева, пока дома На нищие села Не взглянула; с той минуты Стала невеселой. Сизокрылою голубкой Село облетела; У всех была, всех видела, Все повеселело. Тех словами обласкала, Того напитала. Каждый божий день ходила В село. Помогала Всем и каждому; сироты У нее в покое Толпилися и матерью Своею святою Ее звали, и все село За нее молилось… А меж тем в селе евреи С казной появились. Князь доволен, продает им С мякиною жито, И молотить выгоняет Людей недобитых. Смолотили — чтоб не сглазить — За один часочек, И все дотла провеяли… К той же самой ночи Князь опять гостей сзывает, И пьет, и гуляет С ними в парке: нельзя дома — Дочка засыпает. Гремят, галдят, гудят буяны Срамные песни; верещит Визгливый хохот девки пьяной. «Гуляй! — хозяин им кричит. — Покуда наша дочка спит». А дочка взаперти сидит В своей светелке одинокой И смотрит: над горой высоко Луна багряная горит, Из тучи тихо выплывает, И горы словно оживают; Дубы в долину из лесов Отходят, привидений тише, И голоса сычей и сов Зловеще стонут из-под крыши, Лягушек крик со всех сторон… Смотрите, очи, как светлеет, Как полн огнями небосклон, Как, восходя, луна алеет; Смотрите же, пока вас греет, А звезды отгоняют сон. Голову склонив на руку, У окна сидела И до полночи печально На звезды глядела Княжна моя… Нагляделась, Да и плакать стала… Верно, сердце о невзгоде Тихо прошептало? Все равно уж! Поплакала Малость, усмехнулась, Помолилась и спать легла, И тихо заснула. А в парке в лежку все лежало — Бутылки, гости: где упало, Там и легло. А сам стоял, Стакан до капли допивал, Допил. Идет, не запинаясь, В покои… Гадина дрянная! Куда же лезешь ты? Очнись! Нет, не очнулся, вынимает Ключи, и двери отмыкает, И лезет к дочери… Проснись, Проснись же, чистая, проснись! Убей гадюку — искусает! Убей — и бог не покарает! Как Ченчи, за кинжал возьмись{216}. Отца зарезав, кардинала, Она небес не испугалась. Нет, не проснулась, крепко спит! А бог хоть видит, да молчит, Грехам великим попускает… Все тихо… Время пролетает, А после крик, а после гвалт И плач слыхали из палат, — Слыхали совы… После снова Все стихло… В этот тихий час Скирды и клуня занялись, Померкли звезды. Хоть бы слово, Хоть голос бы отозвался. Но паны в парке все храпели, Сбежались люди и смотрели, Как дым до неба поднялся… Проснулися утром гости, Видят — горе злое. Покинули они тихо Княжии покои… Так и мы его покинем, Так и бог покинет. Тебя только не покинет Невзгода отныне, Княжна моя, горемыка, Растоптанный цветик! Грехов тяжких искупленье Удел твой на свете, — Грехов отчих. Доля, доля, Лукавая доля! Покинь ее хоть под старость, Хоть на чужом поле, На безлюдье. Не покинешь, Повсюду нагонишь, Не отстанешь до могилы, Сама похоронишь. Никто не видел и не слышал, Куда она делась, — Думали, что на пожаре Бедняга сгорела. _____ Стоит село невесело, Стены почернели У палат. И князь хворает, Не встает с постели. Никто к нему не заглянет, Не придет на помощь, Без призора старый грешник В проклятых хоромах. Чуть пришли в себя крестьяне, Бога умоляют, Чтобы к ним княжна вернулась, Откуда — не знают. Но святая не вернется… Куда ж она скрылась? В древнем Киеве навеки В черницы постриглась. На свет родиться — жить, любить, Сиять господней красотою, Парить над грешными святою И всякому добро творить. А кончить вот чем: понапрасну Себя в монастыре сгубить… Скитаяся по Украине, Забрел я как-то в Чигирин, В тот монастырь, что за песками, Среди болота, меж кустами В уединении стоит. Вот там-то мне и рассказала Черница старая о том, Как год тому назад пришла В их монастырь из-за Днепра Одна княжна. Заночевала И богу душу отдала. «Она скончалась молодою И хороша была собою, От солнца жаркого смугла; Да вот занемогла — лежала Недолго, лишь недели две, И все до крошки рассказала Сестрице Ксении и мне — И умерла. Где ни ходила! В каких-то праведных местах… А здесь, сердешная, почила… Вон в стороне ее могила… Еще не ставили креста». [Орская крепость, 1847
Нижний Новгород, 1858, февраль 24]
N. N. («Солнце заходит, горы чернеют...»)
Перевод И. Воробьевой
Солнце заходит, горы чернеют, Пташечка молкнет, поле немеет, Отдых находят люди под кровом. А я гляжу… и думами снова Мчусь на Украину, в садик вишневый; Мчусь к ней мечтами, в мечтах витаю, И будто сердцем я отдыхаю. Чернеет поле, и лес, и горы, Звезда блеснула в синем просторе. Звездочка! свет мой! — и слезы каплют. Взошла ль уже ты на Украине? Карие очи ищут, нашли ли Звездочку в небе? Или забыли? Если забыли, дай бог, чтоб спали, Про мою долю и не слыхали. [Орская крепость, 1847]
N. N. («Тогда мне лет тринадцать было...»)
Перевод А. Твардовского
{217} Тогда мне лет тринадцать было, За выгоном я пас ягнят. И то ли солнце так светило, А может, просто был я рад Невесть чему. Все походило На рай небесный… Уже давно на полдник звали, А я в бурьяне, в тишине, Молился богу, и едва ли Хоть раз еще на свете мне Так сладко, радостно молилось, Так сердце весело цвело, Казалось, небо, и село, И даже стадо веселилось, И солнце грело — не пекло! Да не долго солнце в небе Ласковое было: Поднялось, побагровело, Рай мой опалило. Осмотрелся, как спросонок: Село почернело, Божье небо голубое И то потемнело. На ягнят я оглянулся — Не мои ягнята! Оглянулся я на хату — Нет у меня хаты! Ничего господь мне не дал!.. Горький и убогий, Я заплакал!.. А девушка Рядом у дороги Посконь дергала, родная. Она услыхала, Увидала, что я плачу, Пришла, приласкала, Слезы вытерла ребенку И поцеловала. И снова солнце засияло, И словно все на свете стало Моим… дуброва, поле, сад!.. И мы шутя, смеясь погнали На водопой чужих ягнят. Пустяк! А вспомню, и сегодня Тоска наполнит грудь мою, — Ведь не пришлось в таком раю Мне жить по милости господней. Пахал бы я родное поле, Не слыл юродивым, своей Не знал бы горемычной доли, Не проклял бога и людей!.. [Орская крепость, 1847]
«He греет солнце на чужбине…»
Перевод А. Безыменского
* * * He греет солнце на чужбине, А дома слишком уж пекло. Мне было очень тяжело И там — на славной Украине: Любви и ласки я не знал, Я сам от многих отдалился, Блуждал тихонечко, молился, Панов-злодеев проклинал. Передо мною проходили Глухие, давние лета: Тогда повесили Христа, Его бы и теперь казнили! Теперь мне счастья нет нигде, А может, счастья и не будет И на Украине нашей, люди, Как на чужбине! Как везде! Но мне хотелось бы другого: Чтоб люди сделать не могли Мне гроб из дерева чужого… Чтобы хоть горсточку земли Ко мне из-за Днепра святого Святые ветры принесли, И это все. Вот так-то, люди, Хотелось бы… Да что гадать… Зачем же бога утруждать, Когда по-нашему не будет! [Орская крепость, 1847]
Сон. («Горы мои высокие!..»)
Перевод А. Суркова
{218} Горы мои высокие! Вы не так высоки, Как прекрасны, голубые В дымке, издалека — С переяславских просторов, С Выблого кургана{219}, Вы виднеетесь, как тучи, За Днепром туманным. Иду я тихо над рекою, Любуюсь — вот передо мною, Как будто призраки всплывают, Из тучи тихо выступают Обрыв высокий, лес, овраг; И хатки белые мелькают, Как дети в жмурки на лугах В рубашках беленьких играют; А понизу седой казак, Наш Днепр, среди лугов сверкает. А дальше, дальше за Днепром, Часовней малою маяча, На горке церковка казачья Стоит с покривленным крестом. Все стоит и ожидает Запорожца с Луга… Днепр широкий окликает, Жалуется другу. И тускнеют окна храма, Как мертвец упрямо Даль степную озирает Из могильной ямы. Обновленья ждешь в печали? Не дождешься славы! Твои люди ограблены, А панам лукавым Нету дела до великой До казацкой славы!.. И Трахтемиров{220} под горою Свои хатенки вдоль реки Раскинул горестной рукою, Как нищий пьяненький куски. Монастырище{221} — вон, когда-то Казачье старое село. А так ли было, так ли шло?… Все отдано царям проклятым: И Запорожье, и село, И монастырь, и все богатства: Все осквернили, разнесли!.. А вы, вы, горы, не спасли!! Дай бог вовек не любоваться На вас, проклятые!.. Нет, нет… Не вам проклятье!.. Окаянным Магнатам, гетманам поганым!.. Простите же, простите мне, Высокие и голубые, На свете самые святые! Простите! Богу помолюсь… Я так, я так ее люблю, Украину, мой край убогий, Что прокляну святого бога И душу за нее сгублю! Над Трахтемировом, высоко, На круче, будто сирота, Что ищет гибели в глубоком Днепровском омуте, вот так Белеет хата из-за тына… Видна из хаты Украина И гетманщина вся кругом{222}. Старик столетний возле хаты Сидит, а солнышко к закату Уже склонилось над Днепром. Сидит старик, и зреют думы, И слезы капают. «Ай-ай! — Промолвил старый. — Недоумы! Испакостили божий рай!.. Гетманщина!!» И старое Сердце загрустило… Может, чем-то тяжким-тяжким Вылиться просилось? И не вылилось… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «Блуждал я по свету немало, Носил и свитку и жупан. На что уж худо за Уралом Киргизам бедным, но и там, Ей-же-богу, жить привольней, Чем нам на Украине. Может, потому — киргизы Всё не христиане? Зла принес Христос немало, А переиначил Людей божьих? Ведь катились Глупые казачьи Наши головы за правду, За веру Христову, Упивались и своею И чужою кровью!.. Разве лучше стали? Где там! Куда хуже стали. Без ножа и аутодафе Людей заковали И терзают… Ой, ой, паны, Паны христиане!..» Затих мой старый, убит тоскою, Поник седою буй-головою. Под вечер солнце лес золотило И Днепр и степи золотом крыло; Собор Мазепы в лучах сияет{223}, Курган Богданов{224} вдали мерцает; Где путь на Киев, там сиротливо К холмам Трех Братьев склонились ивы{225}, Трубайло с Альтой между речною Слились осокой, как брат с сестрою, И все-то, все-то радует очи, А сердце плачет, взглянуть не хочет! Солнце светлое простилось С черною землею; Выступает ясный месяц С сестрою-звездою; Веселея и яснея, Тучи расступились. А старик на небо глянул, Слезы покатились… «Я хвалю тебя, мой боже, Господи великий! Что не дал ты мне погибнуть, Небесный владыко! Что вложил ты в сердце силу Пересилить горе И привел меня, седого, На святые горы — Одиноко поселиться И тебе молиться, И твоею красотою Тихо насладиться… И, прибитое грехами Тяжкими, людскими, Схоронить на кручах сердце И витать над ними…» Вытер слезы огневые, Хоть не молодые, И припомнил, старый, годы Давние, благие… Где, как, зачем и что творилось? Что было въявь, а что приснилось? Моря какие повидал? Он вспомнил темную дуброву И очи юной, чернобровой, И месяц между звезд сиял, И соловейко на калине То затихал, то распевал, Святого бога восхвалял; И это все на Украине!.. И усмехнулся старый дед… Знать, некуда ту правду деть, Что справить свадьбу собирались, Да разошлись, не повенчались… Ушла, и он на склоне лет Один и помнит все утраты. Старик мой снова загрустил; Ходил в раздумье до заката, Потом молитву сотворил И тихо спать поплелся в хату, А полог туч луну прикрыл. _____ Вот такой мне на чужбине Нынче сон приснился. Будто снова я на волю, На свет народился. Дай мне, боже, приютиться В старости глубокой На тех кручах ограбленных В хате одинокой, Чтоб замученное сердце, Выжженное горем, Принести перед кончиной На Днепровы горы. [Орская крепость, 1847]
Иржавец
Перевод В. Державина
{226} Было время, добывали Себе шведы славу, Убегали с Мазепою{227} За Днестр из Полтавы, А за ними Гордиенко… Раньше бы учиться, Как повыкосить пшеницу, К Полтаве пробиться. Выкосили б, если б дружны Меж собою были, Да с фастовским полковником{228} Гетмана сдружили, — У Петра тогда б, у свата, Копий не забыли И, с Хортицы убегая, Силу б не сгубили. Их не предал бы прилуцкий Полковник поганый{229}… Не плакала б матерь божья В Крыму об Украйне. Когда бежали день и ночь, Когда бросали запорожцы Родную матерь-Сечь и прочь Спешили, только матерь божью С собою взяли, и пошли, И в Крым к татарам принесли, К другому горе-Запорожью. Туча черная, густая Белую закрыла. Пановать над казаками Орда порешила. Хоть позволил хан селиться Им на голом поле, Только церковь запорожцам Строить не позволил. И поставили икону В шатре одиноком, И украдкою молились… Край ты мой далекий! Роскошно цветущий, прекрасный, богатый! Кто только не мучил тебя? Если взять Да вспомнить злодейства любого магната, То можно и пекло само испугать. Последний приказчик большого вельможи И Данта жестокостью б мог поразить. И все, мол, все беды — от бога! О боже, Зачем тебе нужно невинных губить? Замучены дети Украины сердешной. За что они гибнут и в чем они грешны? И ты ль осудил их оковы носить? Кобзари про войны пели, Битвы и пожары, Про тяжкое лихолетье, Про лютые кары, Что терпели мы от ляхов, — Обо всем пропели. А что было после шведов!.. Словно онемели С перепугу горемыки, Слепые умолкли. Так Петровы воеводы Рвали нас, что волки… Издалека запорожцы Ухом уловили, Как в Глухове зазвонили, Как пушки палили{230}; Как людей погнали строить Город на трясине{231}. Как заплакала седая Мать о милом сыне, Как сыночки на Орели Линию копали, Как в холодном финском крае В снегу погибали. Услыхали запорожцы В Крыму на чужбине, Что и гетманщина гинет, Неповинно гинет. Услыхали горемыки, Да только молчали, Потому что рты им крепко Мурзы завязали. Убивалися, бедняги, Плакали, и с ними Заплакала матерь божья Слезами святыми. Заплакала пресвятая, Словно мать над сыном. Бог увидел эти муки, Пречистые муки! Отдал он Петра-злодея Лютой смерти в руки. Воротились запорожцы, Принесли чудесный, Чудотворный старый образ Царицы небесной. И в Иржавце ту икону Поставили в храме. И доныне она плачет Там над казаками. [Орская крепость, 1847]
14 марта [Москва, 1858]
N. N. («О думы мои! О слава злая!..»)
Перевод А. Чачикова
