Помоги проекту - поделись книгой:
Почему-то авторы данного дипломатического документа забыли о том, что им должно было быть знакомо более других. Прежде всего о том, что на востоке границу в Арктике установили еще в 1867 году, при продаже Аляски Соединенным Штатам. То же соглашение отодвигало линию, отделяющую две страны, гораздо далее к востоку: «Западная граница уступаемых территорий проходит через точку в Беринговом проливе под 65°30′ северной широты в ее пересечении с меридианом, отделяющим на равном расстоянии остров Крузенштерна, или Игналук, от острова Ратманова, или Нунар-Бук, и направляется по прямой линии безгранично к северу (выделено мной. —
Должно было вызвать недоумение и иное. Не определив сектор Арктики по меридианам, как то уже сделала Канада, в ноте вместе с тем были объявлены российскими некие острова «и иные, меньших размеров», введены расплывчатые указания, недопустимые в такого рода документах. Таким образом, появилось основание для возможных в будущем произвольных толкований, которые могли привести и к территориальным спорам.
Наконец, Россия, признав ранее Шпицберген «ничейным», почему-то не упомянула в ноте о принадлежности острова Медвежий, о котором ничего не говорилось в проекте, подготовленном в 1912 году тремя странами Конвенции об управлении полярным архипелагом. Кроме того, в нотификации была обойдена и судьба Земли Франца-Иосифа, хотя И.И. Ислямов никогда не делал секрета из захвата ее. Он не только уведомил о том морского министра, но и написал статью о плавании в 1914 году на «Герте», рассказав и о подъеме российского флага, и об оставленной записке51.
4
Революция 1917 года — события и февраля, и октября, не оказали никакого принципиального воздействия на военное и политическое положение Русского Севера. Серьезные изменения претерпели только структуры местной власти. 3 марта она на Кольском полуострове перешла к Мурманскому совету рабочих и солдатских депутатов, а также и к образованному 12 мая Соединенному Совету депутатов армии и флота.
Оборона же края 11 сентября была возложена на главного начальника Мурманского укрепленного района контр-адмирала К.Ф. Кетлинского. В его подчинении находились корабли Мурманского отряда (с лета 1917 года — флотилии), базировавшиеся в Александровске. Линкор «Чесма», крейсер «Аскольд», миноносцы «Бесстрашный», «Бесшумный», «Капитан Юрасовский», «Лейтенант Сергеев», тральщики № 31, 32,35,41, 42, несколько посыльных судов. Кроме того, К.Ф. Кетлинскому подчинялись также Кольская и Александровская отдельные флотские роты, Кольская военная база и батареи Кольского залива52.
Положение на Мурмане стало быстро меняться, и далеко не в лучшую сторону, после провозглашения 4 декабря 1917 года Финляндией независимости и признания ее суверенности Совнаркомом РСФСР 31 декабря. Но наиболее серьезные изменения произошли с образованием 28 января 1918 года революционного правительства Финляндии, Совета народных уполномоченных.
В Смольном уповали на очень скорое слияние двух пролетарских стран, а потому и пошли 1 марта на подписание крайне невыгодного для России, приведшего к значительным, ничем не обоснованным территориальным уступкам «Договора об укреплении дружбы и братства».
Его параграф 15-й, в частности, зафиксировал: «Российско-финляндской государственной границей отныне будет линия, которая идет от Корвинтунтури, находящемся на теперешней российско-финляндской границе, по прямой линии к истокам реки Печенги, оттуда — по восточному водоразделу реки Печенги, через Мотовский залив и Рыбачий Нос (полуостров Рыбачий. —
Добровольная отдача западного Мурмана сразу же вызвала резкие протесты в Архангельской губернии. Единственная внеполитическая организация края, Общество изучения Русского Севера, поспешила опубликовать воззвание «К населению Русского Севера»: «Среди тяжелых испытаний, переживаемых нашей родиной, новый удар готовится нашему Северу, населению соседних с ним губерний и вместе с ними остальной России. В силу договора Народных комиссаров с Финляндией лучшая часть нашего Мурмана, примерно 40 тысяч квадратных верст, где сосредоточены все экономические интересы и промышленная жизнь прилегающей местности, дарится Финляндии…
Мы должны потерять и исконно русские места и земли, начиная с Паз-реки — Печенгский монастырь, эту трудовую крестьянскую общину, представляющую образец благоустроенного хозяйства на Севере, Печенгский и Мотовский заливы, Рыбачий полуостров с гаванями и морскими ловлями, единственные на океане по природным богатствам Айновы острова, покрытые зеленеющей травой, дающие богатые урожаи сена, и многое другое…
Грозящая Северу и России утрата нанесла бы неисправимый удар нашей рыбной промышленности, сокращая рыболовный район, лишая промышленность получения наживки и подрывая навсегда дальнейшее экономическое развитие всего Севера. И все это особенно недопустимо теперь, когда наконец после невероятного напряжения всех сил русского народа рельсовый путь связал наш Север с нашими центрами и открылась долго не существовавшая основа для планомерной и целесообразной колонизации края»54.
Более коротким, но вместе с тем и более резким оказалось заявление Архангельского губернского торгово-промышленного союза, направленного в адрес СНК РСФСР.
«Союз, — гласило оно, — обсудив в общем собрании 9 апреля сего года параграф 15-й договора Народных комиссаров о передаче Западного Мурмана Финляндии, нашел, что передача Западного Мурмана с Мурманским портом (так в тексте! —
Фактическим хозяином на Мурмане будет Германия, которая устроит там базу и лишит весь Северный край богатых рыбных промыслов и возможной эксплуатации других богатств Мурмана, лишив Россию единственного оставшегося порта для торговых сношений с Англией, Францией и Америкой, и приостановит развитие торгово-промышленной деятельности всего Северного края.
Такой ошибочный шаг Советской власти не способствует интересам демократии, нарушает принцип независимого развития России и наций, населяющих ее области, и послужит к еще большему усилению Германии, которая явится первенствующим государством в Европе и окончательно подчинит Россию своему влиянию как в экономическом, так и в политическом, и военном отношении»55.
Но в те самые дни, когда готовились эти протесты, все уже решительно изменилось.
По просьбе старого финского правительства П. Свинхувуда, 5 марта на полуострове Ханко[12], в Або (Турку) и неподалеку от Гельсингфорса (Хельсинки) высадилась пятнадцатитысячная германская «Балтийская дивизия». Совместно с шюцкором — финскими добровольческими «отрядами обороны», которыми командовал генерал К. Маннергейм, ей удалось сломить сопротивление финской Красной гвардии и вынудить ее отступить в Россию — в Петроград, Карелию и даже на Мурман.
15 мая власти Финляндии разорвали дипломатические отношения с РСФСР, однако отнюдь не отказались от намерения получить выход к Ледовитому океану. Откровенно пренебрегли тем, что договор от 1 марта, подписанный, с точки зрения правительства П. Свинхувуда, мятежниками, не имел никакой юридической силы. Шюцкоровцы устремились на Север, к Печенге, чтобы закрепиться там. Вскоре приблизились к Кандалакше и Кольскому полуострову. Но там были готовы отразить нападение врага.
Еще во время переговоров в Бресте Лондон начал опасаться проникновения немецких войск на Мурман. Явно опасался захвата находившихся в Мурмане (бывшем Романове) 12 тысяч тонн военных грузов — металла, автомобилей, тракторов, обмундирования, а также кораблей флотилии Ледовитого океана. Кроме того, не желал и подвергать опасности жизни примерно семисот граждан Франции и Бельгии, оказавшихся на полуострове56.
Чтобы предотвратить угрозу возможного нападения, контр-адмирал В. Кемп, представлявший в Александровске британские военно-морские силы, вступил в переговоры об организации совместной обороны с Мурманским советом. Его члены поспешили запросить 1 марта СНК, могут ли они в случае немецко-финского наступления принять «помощь живой и материальной силой от дружественных нам держав». В тот же день получили от наркома по иностранным делам Л.Д. Троцкого ответ: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий и противопоставить все препятствия против хищников… Мы сделали все для мира. Разбойники нападают. Мы обязаны спасать страну и революцию»57.
Получив согласие центральной власти, председатель Мурманского совета А.М. Юрьев (Алексеев) на следующий же день заключил с представителями Великобритании и Франции соглашение. Оно предусматривало, «ввиду угрозы нападения со стороны немцев и финнов», объявление края на осадном положении, формирование Красной армии и создание Мурманского военного совета. Его члены, первый помощник командира крейсера «Аскольд» лейтенант В.А. Брике, начальник французской военной миссии капитан де Лагатинери и командир морской пехоты крейсера «Глории» майор Фоссет, не должны были вмешиваться в дела внутреннего управления и заниматься исключительно военными вопросами58.
5 марта И.В. Сталин как нарком по делам национальностей вызвал к прямому проводу председателя Мурманского совета, чтобы уточнить детали соглашения:
«Сталин: Отвечайте сперва на два вопроса. Потом дадим ответ. Вопрос первый: договор, заключенный вами с англо-французами, представляет из себя письменный договор с соблюдением формальностей или устный?
Алексеев: Это словесное соглашение, запротоколированное дословно.
Сталин: Вопрос второй: какими силами ваш Совдеп располагает без Англии и Франции?
Алексеев: Имеем сто человек и дорожную охрану, которая формируется, а также могут быть мобилизованы до двухсот моряков военного флота, обслуживающего суда Мурманской флотилии.
Сталин: Еще вопрос: продовольствие дано англичанами даром или в обмен?
Алексеев: В счет кредита из Главного управления заграничных заказов, так же, как и уголь.
Сталин: Еще ответьте на один вопрос. Англичане никогда не помогают зря, как и французы. Скажите, какое обязательство пришлось взять Совдепу за военную помощь со стороны англичан и французов?
Алексеев: Помощь оказывалась и оказывается Мурману и Мурманскому пути (железной дороге. —
Сталин: Примите наш ответ. Нам кажется, что вы немножечко попались, теперь необходимо выпутываться. Наличие своих войск в Мурманском районе и оказанную Мурману фактическую поддержку англичане могут использовать при дальнейшем осложнении международной конъюнктуры как основание для оккупации. Если вы добьетесь письменного подтверждения заявления англичан и французов против возможной оккупации, это будет первым шагом к скорой ликвидации того запутанного положения, которое создалось, по нашему мнению, помимо вашей воли»59.
Тем временем по просьбе контр-адмирала Кемпа в Мурманск пришли британский крейсер «Кокрейн» — 7 марта и французский «Амираль Об» — 18 марта. Такие действия поначалу не встретили возражений со стороны СНК РСФСР. 9 апреля И.В. Сталин в разговоре по прямому проводу с руководителями Мурманского совета уточнил свою прежнюю позицию: «В нашем договоре с финляндским правительством говорится о передаче известной вам полосы (района Печенги. —
И пополнение боевых сил союзников, и разъяснение Сталина оказались весьма своевременными. 3 мая стало известно о появлении шюцкора, приближающегося к Печенге. По поручению Мурманского совета отряд красноармейцев — в основном моряков с крейсера «Аскольд», и 144 морских пехотинца с крейсера «Глориа» доставили на «Кокрейне» в Варангер-фьорд. Первый бой за город, происшедший 10 мая, заставил оборонявшихся отступить, но два дня спустя им удалось все же отбросить и рассеять противника61.
В те же дни, 18 мая, В. Кемп получил инструкцию британского адмиралтейства. Согласно ей обязанности контр-адмирала теперь сводились к тому, чего больше всего и опасался Сталин: «а) защите союзных беженцев; б) отражению попыток местных русских сил, направленных к тому, чтобы заставить союзников эвакуировать Север России; в) защите побережья русской Лапландии между Кольским полуостровом и границей Норвегии (то есть Печенгской области. —
Началом открытой интервенции стала высадка 24 мая с прибывшего в Мурманск американского крейсера «Олимпиа» британского генерал-майора Ф. Пула. Он-то и принял командование над всеми военнослужащими союзников, находившимися в крае: 400 французами, 600 англичанами, 1200 сербами и 2000 русских. В случае протеста Москвы Пул как неоспоримое основание происшедшего мог использовать действия немецкой подводной лодки, появившейся у побережья Кольского полуострова.
17 мая в Кремль поступила тревожная телеграмма из Александровска: «Сегодня, шестнадцатого восемь утра к Вайда-Губе подошла германская подводная лодка. Без предупреждения начала расстреливать стоявший на рейде пароход Мурманского общества «Федор Чижов», возвратившийся из Вардё в Мурманск с русскими эмигрантами и грузом сельди. «Чижов» загорелся. Бот Центросоюза «№ 5» и бот колониста Михаила Субботина начали спасать экипаж и пассажиров. Немцы начали стрелять в спасавшихся и попавшей в бот Центросоюза гранатой вся его команда была убита. Бот, груженный тюленьим салом, сгорел. Известно убитых десять, есть раненые и умирающие. Госпитальное судно вышло Вайда-Губу»63.
На аналогичной по содержанию телеграмме, направленной начальнику Генерального морского штаба капитану 1-го ранга Е.А. Беренсу, ставший наркомом по военным и морским делам Л.Д. Троцкий указал: «Г.В. Чичерину с просьбой заявить формальный протест и путем радио довести до сведения все о провокационных действиях немецких военачальников, срывающих Брест-Литовский мир»64.
Новый нарком по иностранным делам Г.В. Чичерин не внял рекомендации предшественника. Тем временем немецкая подводная лодка успела потопить еще два судна, шедших под советским флагом, — гидрографическое, «Харитон Лаптев», и промысловый парусник65. Беренс, как кадровый морской офицер, лучше своего прямого начальника Троцкого и дипломата Чичерина осознал безвыходность сложившейся ситуации. Той, что породила стратегическое значение Мурмана: развернувшаяся за его обладание борьба трех сторон — союзников, Германии и законного владельца этой территории Советской России. В памятной записке, направленной 22 мая Г.В. Чичерину, он писал: «По Брестскому договору в Северном Ледовитом океане и в Белом море остается в силе германская запретная зона. Это означает, что все суда, находящиеся в этой зоне, какой бы ни были национальности, как военные, так и торговые, рискуют быть атакованными и потопленными германскими подлодками без всякого предупреждения. Если строго соблюдать в этом отношении договор, то не только иностранные суда (военные и торговые), но и наши не имеют права выходить из портов…
В этом отношении выполнение Брестского договора встретит на Севере вероятное противодействие, и очень возможны самостоятельные действия местных жителей в смысле принятия мер защиты против подлодок. Таким образом, вопрос о пребывании иностранных военных судов в наших северных портах является лишь небольшим частным вопросом более общего: выполнение условий Брестского договора в этом районе вообще, что, как известно, представляет большие трудности в связи с оставлением там в силе германской запретной зоны»66.
Профессиональный дипломат, Чичерин волею революции и случая ставший главой внешнеполитического ведомства России, не внял предупреждению Е.А. Беренса. Продолжил прежнюю политику подыгрывания Берлину, не обращая внимания на то, что поражение Германии было уже неминуемо. Ведь ликвидировав свой Восточный фронт, она не смогла добиться и через полгода хотя бы незначительных успехов на Западном.
Чичерин вместе с остальными членами Совнаркома РСФСР санкционировал поручение советскому послу в немецкой столице А.А. Иоффе подготовку второго договора, получившего название Дополнительного. Еще более кабального, нежели первый. Обязывавшего Россию уплатить Германии полтора миллиарда марок золотом в твердой валюте, еще миллиард — товарами, а также и взять принудительно заём на два с половиной миллиарда марок.
Дополнительный договор, подписанный в Берлине 27 августа Г.В. Чичериным, затронул, помимо чисто экономических, и проблему Арктики, показал тем самым, насколько важным оставалось для Германии проникновение в полярную область. Параграф 33-й Дополнительного договора, выделенный в отдельную, девятую статью документа, предусматривал: «Договаривающиеся стороны будут стремиться к тому, чтобы в намеченной на Шпицбергенской конференции 1914 года международной организации Шпицбергенского архипелага обе стороны были поставлены в одинаковое положение. Для этой цели правительства обеих сторон будут просить королевское норвежское правительство осуществить возможно скорее после заключения всеобщего мира продолжение Шпицбергенской конференции»67.
Всячески потворствуя Берлину, в том числе и не протестуя против пиратских набегов германских подводных лодок в Баренцевом море, Г.В. Чичерин должен был бы понимать, к каким последствиям приведет подобная политическая линия. Тем более что информации о катастрофической ситуации на Русском Севере у него к началу лета скопилось предостаточно.
Так, наркому передали из секретариата В.И. Ленина телеграмму, присланную комиссаром продовольственного отдела Архангельского губисполкома. «В связи с потоплением промысловых судов подводными лодками, — уведомлял он, — создалось крайне грозное, безвыходное положение с продовольствием. Промыслы под угрозой нападения остановились, связь морем с Норвегией потеряна, необходимо снабдить уезды Мезенский, Печерский, Кемский и Александровский морским путем. Потопление судов помимо остановки движения грозит потерею имеющегося незначительного каботажного флота, без которого невозможна перевозка хлеба во избежание голодной смерти в ряде уездов. Для поддержки промыслов и связи с заграницей необходимы самые срочные меры охраны мурманского побережья. Повторяю: положение безвыходное. Телеграфируйте, что делать»68.
С конкретным предложением к Чичерину обратился председатель Архангельского губисполкома С.К. Попов: «Мы стоим перед фактом занятия Белого моря и северных портов германскими подводными лодками. Англичане определенно несколько раз официально заявляли, что они далеки от всякой оккупации и аннексии Севера. Они просят Совет народных комиссаров дать им тральщики, дабы обезопасить северные воды от немецких подводных лодок. Мнение мое, а также многих других — использовать у них все, что только можно, не дав возможности наступать на себя. Англичане заявляют, что если их предложение будет отвергнуто, то они уйдут в Лондон.
Я — враг всех империалистов, но при сложившейся у нас политической конъюнктуре, когда наглости германских империалистов нет конца, когда германский кулак простирается на Мурман, у нас только два выбора — или лавировать с этим наглым кулаком, или лавировать с корректными английскими империалистами»69.
Чичерин избрал первый путь. Поспешил успокоить и обнадежить северян. Телеграфировал 6 июня С.К. Попову в Архангельск, послав копию в Мурманск, Юрьеву: «Германское правительство заявило, что нет сомнения в свободе русского торгового мореплавания в случае ухода англичан и их союзников с мурманского побережья и прилегающего моря. Есть известия, что можно опасаться английской экспедиции на Мурман и Архангельск. Ввиду постановлений Брестского договора военные суда англичан и их союзников не должны появляться у наших северных берегов. Десант вооруженных сил противоречит нейтралитету России. Настаиваем самым категорическим образом на соблюдении Мурманским (Архангельским) советом требований, вытекающих из нейтралитета России. Содействие и благожелательное отношение к нарушающим нейтралитет иностранцам было бы преступлением и срывом Брестского мира»70.
Почему-то Г.В. Чичерин не расценил как нарушение того же Брестского мира и нейтралитета России потопление немецкими подводными лодками торговых судов, шедших под российским флагом. И, твердо следуя избранному Совнаркомом и им самим курсом, 28 июня вручил британскому дипломатическому представителю в Москве Б. Локкарту ноту, выражавшую пока обычный, чисто формальный протест: «Народный комиссариат по иностранным делам самым решительным образом настаивает на необходимости того, чтобы в Мурманске, городе нейтральной России, не находились вооруженные силы Великобритании или какой-либо другой иностранной державы»71.
В Кремле не желали осознать, что сами подталкивают Лондон к ответным действиям. Всего две недели спустя Чичерину пришлось признать печальные результаты того, от чего его предостерегали еще в мае и руководители Архангельского губисполкома, и Е.А. Беренс.
«Несмотря на неоднократные заверения великобританского правительства, — отмечала новая нота от 13 июля, — что высадка английских войск на мурманском побережье якобы не является враждебным актом против Российской советской республики, великобританское правительство не только не исполнило нашего элементарного требования об уводе войск с советской территории, но вместе с французскими и сербскими вспомогательными силами его отряды продвинулись дальше к югу внутрь страны… При таких действиях английских войск речь может идти только о захвате территории Российской советской республики. Никаким другим мотивом Народный комиссариат по иностранным делам не может объяснить продвижение английских войск к востоку. Народный комиссариат по иностранным делам заявляет самый решительный протест против этого ничем не оправдываемого насилия по отношению к Советской России»72.
Как истинный дипломат, Г.В. Чичерин кривил душой. Не мог он не знать об истинных мотивах происходившего на Русском Севере. О том, что Мировая война все еще продолжается. Что Финляндия в тесном боевом союзе с Германией стремится предельно раздвинуть свои границы. Захватить не только район Печенги, но и Карелию — вплоть до Белого моря, безосновательно объявив их «утраченными в прошлом историческими землями». Что финская армия во главе с бывшим царским генерал-лейтенантом, в недавнем прошлом командиром русской кавалерийской дивизии, шведом по крови К. Маннергеймом уже подошла к Ухте, Олонцу, Петрозаводску. Что для защиты от финско-немецких войск стратегической Мурманской железной дороги и выступили к югу британские части.
Даже год спустя именно такой мотив действий Лондона сохранял свою силу. Экспансионистские устремления Хельсинки подтвердила информация, направленная Чичерину представителем Наркоминдела в Архангельской губернии Шкловским: «Сообщаю вам содержание шифрованной телеграммы Миллера (командующего белогвардейскими силами на Севере. —
Был у Великобритании и еще один, достаточно веский для нее довод в пользу начала интервенции. Более чем призрачный нейтралитет Советской России, скорее напоминавший тесный экономический союз. Скопившиеся в Архангельске военные грузы — оружие, боеприпасы постепенно вывозились местными властями в центральные районы страны. И Лондон не был уверен, что они не попадают к немцам.
Вторжение началось с подписания 6 июля 1918 года соглашения между представителями Великобритании, США и Франции с Мурманским крайсоветом о «совместных действиях» «в деле обороны Мурманского края от держав германской коалиции», об образовании для того «главного командования союзными и русскими вооруженными силами». При этом «вся власть во внутреннем управлении» оставалась за Мурманским крайсоветом, возглавляемым А.М. Юрьевым74.
Так выглядело соглашение на бумаге. В действительности попытка сформировать русские части — «Мурманскую армию», «Славяно-британский легион» — натолкнулась на нежелание жителей записываться в них. Поэтому англичане добились роспуска береговых частей и взяли под свой контроль корабли мурманской флотилии. На крейсере «Чесма», миноносцах «Капитан Юрасовский», «Лейтенант Сергеев», «Бесшумный», тринадцати тральщиках, ледоколах «Святогор» и «Микула Селянинович», посыльных судах «Гориславна» и «Соколица» сохранили русский флаг, но команды заменили на английские75.
Закрепившись таким образом на Мурмане, союзники начали готовиться к захвату и Архангельска. На британских крейсере «Эттентив» и транспорте «Найрана», французском крейсере «Амираль Об» разместили прибывший 25 июля в Мурманск французский батальон — 500 солдат и офицеров. 1 августа их доставили к устью Северной Двины, а на следующий день высадили в Архангельске. Одновременно там был сформирован марионеточный орган власти — Временное управление Северной области. Его главой стал старый борец с самодержавием, в прошлом народник, а затем создатель партии народников-социалистов Н.В. Чайковский.
Гражданская война распространилась и на Русский Север. Братоубийственная борьба, спровоцированная союзниками и продолжавшаяся полтора года. Только после капитуляции Германии и подписания 28 июня 1919 года Версальского мирного договора Великобритания сочла свою миссию выполненной. Обезопасила от возможного захвата немцами или финнами мурманского побережья и Мурманской железной дороги — стратегической зоны, от которой в немалой степени зависел ход Первой мировой войны.
31 июля главнокомандующий вооруженными силами Великобритании довел до сведения военного министра правительства Северной области генерал-лейтенанта Е.К. Миллера о полученном им приказе эвакуировать все британские войска до начала ледостава76.
Глава 3. Отстаивая национальные интересы
1
9 февраля 1920 года в столице Франции произошло событие, положившее начало международному разделу Арктики.
В тот последний день работы Парижской мирной конференции представители стран-победительниц — Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Италии, Японии, а также и нейтралов — Нидерландов, Дании, Норвегии и Швеции подписали договор о Свальбарде (так в документе именовался Шпицберген). И им как бы подвели итог долгим и безрезультатным переговорам, так и не состоявшейся конференции в Кристиании. Решили судьбу полярного архипелага, отдав предпочтение только одному из претендентов.
Первая же статья договора провозглашала «полную и абсолютную власть Норвегии над архипелагом Свальбард, охватывающим с островом Медвежий, или Бьёрн-айленд, все острова, расположенные между 10° и 35° восточной долготы от Гринвича и между 74° и 81° северной широты, в частности: Западный Шпицберген, Северо-Восточную Землю, остров Баренца, остров Эдж, острова Уич, остров Надежды, или Хоуп, Землю принца Карла вместе со всеми островами, островками и скалами, относящимися к ним».
Определив принадлежность Свальбарда, далее договор закреплял достаточно важные права и за другими странами: «Суда и граждане всех высоких договаривающихся сторон будут допущены на одинаковых основаниях к осуществлению прав на рыбную ловлю и охоту… иметь одинаковый свободный доступ для любой цели и задачи в воды, фьорды и порты… могут заниматься в них без каких-либо препятствий при условии соблюдения местных законов и постановлений всякими судоходными, промышленными, горными и торговыми операциями на условиях полного равенства».
В длинном перечне видов экономической деятельности ключевым являлось упоминание «горных операций», под которыми имелась в виду добыча угля.
Детально положение о ней было прописано в статье 1 Приложения, четко определявшей: «В трехмесячный срок со дня вступления в силу настоящего договора все претензии на землю, о которых уже было заявлено различными державами до подписания настоящего договора, должны быть сообщены правительством требующего лица комиссару, которому поручено рассмотрение этих претензий. Этот комиссар должен быть судьей или юристом датской национальности, обладающим необходимой квалификацией, и должен быть назначен правительством Дании».
Наконец, что также являлось далеко не случайным, договор должен был вступить в силу одновременно с принятием Горного устава, предусмотренного статьей 8 и призванного регулировать деятельность как старых, так и новых шахтовладельцев1.
Несмотря на все довольно значительные экономические уступки гражданам тех стран, которые подписали или подпишут договор, последний все же выглядел как плата Норвегии за ее нейтралитет и вместе с тем весьма активную помощь во время войны будущим победителям. А кроме того, и как забота о судьбах малых наций, их интересах, восстановление всеобщей справедливости. Как естественное стремление вполне законно стереть с политической карты мира одну из последних «ничейных территорий», дав ей исторически обоснованного суверена. Однако в действительности США, являвшиеся инициатором договора, и Дания всего лишь попытались предотвратить более чем возможный протест Кристиании против сделки, заключенной в 1916 году и определившей судьбу и Датской Ост-Индии, и Гренландии.
Еще в 1916 году в Копенгагене создали государственную Восточно-Гренландскую компанию, объявившую, что ее исключительные права распространяются на прежде ничейную территорию полярного острова — участок ее восточного побережья от 70°30′ до 77° северной широты, включая поселки Скорбисунд и Герман-нахавн2. Иными словами, на ту самую территорию, на которую с момента обретения независимости претендовала и Норвегия.
Хорошо понимая, что Кристиания не согласится с таким по сути самовольным захватом и откажется признать его, 12 июля 1919 года датское министерство иностранных дел поручает своему послу в Кристиании уведомить норвежское правительство о следующем. На уже проходящей Парижской мирной конференции предполагается создать специальную комиссию по оценке претензий различных стран на Свальбард. Датское правительство намеревается вновь участвовать в таких переговорах, и, хотя отношение его с Норвегией не только оставляет желать лучшего, но и продолжает ухудшаться из-за Восточной Гренландии, Копенгаген не станет проявлять интерес к архипелагу и заявлять на него свои права3.
Переговоры по Свальбарду в рамках мирной конференции начались 21 июля 1919 года и завершились полгода спустя подписанием договора, удовлетворившего претензию Норвегии. Настолько довольной международным признанием ее прав на полярный архипелаг, что ее представитель в комиссии барон Фредрик Ведель, первый министр иностранных дел, безоговорочно поддержал включение в статью 10 особой оговорки: «В ожидании того, что признание высокими договаривающимися державами Русского правительства позволит России присоединиться к настоящему договору, русские граждане и общества будут пользоваться теми же правами, что и граждане высоких договаривающихся сторон»4.
И все же не столько предложение представлять свои заявки, выраженные в виде своеобразного исключения из общих правил, сколько саму процедуру принятия договора Кремль расценил как оскорбительную, дискриминационную. Потому 12 февраля нарком иностранных дел Г.В. Чичерин направил по радио ноту протеста правительствам Великобритании, Франции, Италии, Японии и США.
«Решение о передаче Шпицбергена (в Москве упорно отказывались использовать норвежское название архипелага. —
Направляя вызывающую по форме, но и бесполезную, чисто декларативную ноту, нарком отлично понимал: она ничего не изменит и даже ответа на нее не последует. Просто он использовал появившийся предлог для очередной откровенно пропагандистской акции. Продемонстрировал рьяную приверженность РСФСР прежней, рожденной в Октябре, чисто классовой внешней политике.
Но все же заинтересованность Советской России в постоянном присутствии на Шпицбергене, о чем пока еще никто открыто не говорил, заинтересованность в восстановлении старых прав на угольные месторождения на Западном Шпицбергене оказалась сильнее и важнее идеологии. И потому Чичерину очень скоро пришлось поступиться партийными принципами. Уже 7 мая 1920 года он направил министру иностранных дел Норвегии Н. Илену ноту иного характера. В слегка завуалированной форме выразил готовность своей страны в самое ближайшее время представить заявки, как того и требовал договор, с законными претензиями русских акционеров.
«Русское правительство, — сообщал нарком, — только что узнало, что на этих днях истекает срок, установленный Парижской конвенцией 9 февраля, для представления заявок о соблюдении прав владельцев шахт, эксплуатировавшихся на Шпицбергене до подписания названной Парижской конвенции. Нисколько не желая уточнять позицию, которую Россия думает занять впоследствии в отношении вопроса о Шпицбергене вообще и вопроса о правах, которые эвентуально могут быть выведены для русского правительства из того факта, что русские граждане эксплуатировали ранее и эксплуатируют в настоящее время шахты на Шпицбергене, я считаю долгом категорически сослаться на протест, заявленный мною 19-го числа прошлого февраля относительно направления, данного в настоящее время делу о Шпицбергене…»6.
На этот раз Чичерин далеко не случайно отказался, как то он сделал ранее, «уточнять позицию» РСФСР по отношению к самому парижскому соглашению. Теперь он стремился во что бы то ни стало обеспечить возможность маневра в будущем. Сделать то, что потребуют или позволят обстоятельства, и прежде всего установление дипломатических или хотя бы торговых отношений с Норвегией. Присоединиться к договору, столь негативно оцененному им совсем недавно, либо, наоборот, еще раз проигнорировать его.
Вместе с тем Чичерин допустил, хотя далеко не сразу, преднамеренную утечку информации. Разрешил опубликовать в официальном органе наркомата, «Вестнике НКВД», статью, содержавшую личное мнение по проблеме арктического архипелага отнюдь не частного лица, а заведующего экономико-правовым отделом А.В. Сабанина. Выпускника Александровского лицея, работника российского МИДа с 1908 года. Человека, хорошо известного в Кристиании как члена российской делегации во время довоенных переговоров.
«Постановка шпицбергенского вопроса, — отмечал Сабанин, — для советской власти представляется довольно ясной: признание Шпицбергена не находящимся под суверенным господством какого-либо одного или нескольких государств, а ничьей землей, по поручению заинтересованных в шпицбергенском вопросе стран, включая сюда Россию, управляемую одной из этих стран»7.
Таким весьма своеобразным способом НКИД, ничуть не предрешая своих действий в будущем, все же сделал достоянием заинтересованных сторон свое истинное отношение к проблеме Шпицбергена. Как оказалось, точно такое, какое неоднократно высказывало в ходе переговоров в Кристиании еще до начала Мировой войны… Министерство иностранных дел Российской империи. Отношение, которое не смогли поколебать ни прошедшие годы, ни победа социалистической революции.
Однако, быстро уяснив, что регистрация заявок на месторождения угля на Шпицбергене будет проводиться еще довольно долго, возможно, не один год — вплоть до ратификации договора всеми странами, чьи уполномоченные его подписали, а после того еще три месяца, НКИД временно перестал вплотную заниматься этим вопросом. Ведь жизнь потребовала от него решения более важных, иных проблем, не терпящих ни малейшего отлагательства. Проблем заключения мирных договоров с соседними странами, установления с ними границ. В том числе и на Севере.
2
После вывода в сентябре 1919 года союзнического экспедиционного корпуса из Северной области британское военное министерство поспешило оправдаться. Согласно не так уж давно возникшей традиции, выпустило «Синюю книгу». В ней попыталось объяснить как причины высадки войск на территории России, так и эвакуации их оттуда. Заодно дало прогноз на ближайшее будущее: «Всякая попытка одними русскими силами оборонять Архангельск в течение неопределенного периода обречена на неудачу»8.
Действительно, когда в конце января 1920 года Красная армия начала общее наступление на огромном пространстве, от Ладожского озера до среднего течения Северной Двины, оставшиеся без зарубежной поддержки войска диктатора Северной области генерал-лейтенанта Е.К. Миллера, не принимая боя, стали поспешно отступать. 19 февраля генерал-майор Скобельцин, командующий белогвардейским Мурманским фронтом, проходившим, однако, через южные районы Карелии, приказал подчиненным ему частям без сопротивления отходить в Финляндию. На тот же день и Миллер назначил эвакуацию Архангельска, мгновенно превратившуюся в паническое бегство генералитета и штабных офицеров на яхте «Ярославна» и сопровождавшем ее через замерзшее Белое море ледоколе «Козьма Минин» в Норвегию.
20 февраля в Архангельск торжественно вступили части 6-й армии РККА. Одновременно в Мурманске победило восстание, которым руководил начальник комендантской команды штабс-капитан Орлов, оказавшийся большевиком-подпольщиком И.И. Алексеевым. И восстановленная советская власть столкнулась с тем, о чем нисколько не беспокоилось Временное правительство Северной области: с вопросом о границах. Поначалу — только морской.
Прибывший в начале апреля в Архангельск уполномоченный НКИД Г.Л. Шкловский первым делом проинформировал Москву о полной утрате контроля за деятельностью иностранных, в основном норвежских, рыбаков и зверобоев в российских прибрежных водах. Потому и пришлось Г.Б. Чичерину обратиться 15 апреля к своему норвежскому коллеге Н. Илену с настоятельной просьбой «предпринять шаги перед вашими соотечественниками, предложив им прекратить эту практику, нарушающую российские законы»9. В Кристиании не стали возражать. Поступили именно так, как и следовало добрым соседям. 21 апреля через консула в Архангельске запросили НКИД «исчерпывающие указания существующих положений определения морских границ России»10.
Но именно к этому ни Шкловский, ни Наркоминдел оказались не готовыми. Правда, на месте, в Архангельске, Шкловскому удалось узнать о существовании трех вариантов решения вопроса применительно к региону, разработанных до революции, но так и не утвержденных.
Согласно первому варианту, «юридически бесспорная граница наших территориальных вод — тридцатимильная полоса», которая, однако, «допускает нежелательное проникновение иностранных судов и промышленников за параллель Канина Носа в Печерское (юго-восточная часть Баренцева моря. —
Не высказав своего мнения об этих вариантах, Шкловский поспешил сверх меры усложнить и без того далеко не простую задачу. Телеграммой, отправленной 27 апреля, безосновательно напугал НКИД: «…Вообще замечаются со стороны Норвегии шаги, ведущие к захвату Новой Земли»12. Но столь важное сообщение не подкрепил какими-либо фактами.
В Москве зловещее предупреждение Шкловского оставили без внимания. Изучили все полученные варианты установления российских территориальных вод, внимательно соотнеся их с законодательством других стран. И избрали, но как паллиатив, собственный, оказавшийся четвертым. Его-то Г.В. Чичерин и поспешил довести 4 мая до сведения МИДа Норвегии. «Временно, — указывалось в новой ноте, — и вплоть до общего разрешения вопроса о протяженности русских территориальных вод, российское правительство заявляет, что оно рассматривает в качестве русских территориальных вод на севере России зону в три мили, считая от точек и островов, наиболее удаленных от береговой линии отлива. Что касается Белого моря, то, поскольку последнее является внутренним русским морем, вышеуказанная трехмильная зона отсчитывается от линии, проведенной от мыса Святой до мыса Канин»13.
Однако такая общепризнанная и потому приемлемая для других стран норма просуществовала недолго. Уже 24 мая 1921 года, в соответствии с декретом Совнаркома РСФСР «Об охране рыбных и звериных угодий в Северном Ледовитом океане и Белом море», зону территориальных вод расширили до двенадцати миль. По рекомендации НКИД сделали то, что еще в 1907 году намеревалось осуществить Министерство иностранных дел России, но не решилось, опасаясь протестов из-за рубежа.
Утверждая текст декрета, советское правительство исходило не из желания принять срочные меры для защиты, как вроде бы явствовало из названия документа, запасов промысловых рыб и тюленей в северных водах. Отстаивало прежде всего экономические интересы государства. Стремилось максимально обеспечить преимущество собственному, весьма еще малочисленному, да к тому же и изрядно отсталому рыболовному флоту, оградив его надежно от конкуренции, в основном норвежских и английских рыбаков и зверобоев. Но в конечном итоге решало и чрезвычайно важную политическую задачу, устанавливая выгодную для страны морскую границу.
Декрет определил: «Право РСФСР на исключительную эксплуатацию рыбных и звериных угодий простирается в Белом море — к югу от прямой линии, соединяющей мысы Святой Нос (на Мурманском побережье. —
Вслед за Баренцевым и Белым морями положение о двенадцатимильной зоне было распространено на всю остальную часть морской границы РСФСР, однако лишь на Севере оно тогда сразу же породило весьма серьезные конфликты. И не только на дипломатическом уровне, ибо и Кристиания, и Лондон решительно отказывались признать затрагивающее их правовые и экономические интересы столь значительное, да еще и проведенное в одностороннем порядке расширение территориальных вод. Тех самых, которые для Норвегии составляли четыре мили, а для Великобритании — только три.
Потому-то торговому представителю Норвегии в РСФСР Юхану Якхельну и пришлось убеждать Г.В. Чичерина если не отказаться полностью от занятой Москвой позиции, то хотя бы пойти на приемлемый компромисс — четыре мили.
Однако НКИД оказался непреклонен. Его сотрудники слишком хорошо понимали, что о взаимности и паритете говорить еще рано. Нельзя до тех пор, пока вблизи норвежских берегов лов будут вести не случайные русские рыбаки на парусных ботах, а десятки современных, как у англичан и норвежцев, моторных траулеров. И заместитель наркома Л.М. Карахан отклонил предложение Якхельна.
Пока дипломаты обменивались мнениями, рыбаки и зверобои Норвегии и Великобритании пытались продолжать промысел там, где они привыкли, — у западных берегов Новой Земли, в горле Белого моря. Объясняли же свои действия просто незнанием нового русского закона. Результаты того сказались мгновенно. Только в июне 1921 года сторожевик морской пограничной охраны ГПУ задержал и привел в Архангельск как залог до выплаты штрафа три норвежские шхуны — «Поларгуттен», «Ремей» и «Кап Флора»15. Лишь подписание временного торгового соглашения между Москвой и Кристианией помогло мирно и без исполнения судебного решения ликвидировать возникший конфликт. Несколько позже советские пограничники вынудили английский траулер «Магнето» во время сильного шторма встать на якорь у берега, из-за чего судно тотчас разбилось о скалы. Почти год российским и британским дипломатам пришлось заниматься этим неприятным происшествием: обвинять противную сторону и вместе с тем оправдывать действия именно своей страны16.
И все же полностью прекратить незаконные проникновения в территориальные воды РСФСР пограничники не смогли. Почти всегда норвежские и английские суда, имевшие мощные машины, легко уходили от советских сторожевиков, если тем и удавалось обнаружить нарушителей. Положение усугублялось еще и тем, что для защиты своих рыбаков и зверобоев в Баренцево море Норвегия направила вспомогательный крейсер «Хеймдал», а Великобритания — эсминец «Годтайн»17.
Тем не менее конфликт удалось все же разрешить. Летом 1922 года с двенадцатимильной зоной, но отнюдь не, смирилось норвежское правительство. Оно уведомило «всех норвежцев, заинтересованных в таких (промысловых. —
Поделиться книгой: