Помоги проекту - поделись книгой:
После возвращения 24 августа «Светланы» на родину произошел весьма опасный по своим возможным последствиям инцидент. В «Кронштадтской газете», пользовавшейся популярностью в Петербурге, дали небольшую, всего в три абзаца, информацию о походе крейсера. Правда, посвятили всю ее исключительно заходу на Медвежий, подчеркнув, что «командиру… никакого сопротивления оказано не было». Сообщили о подъеме на острове коммерческого флага, но вслед за тем почему-то добавили: мол, моряки еще и установили доску с надписью на русском, французском и английском языках: «Принадлежит России»19.
Так как официального опровержения не последовало, в столицах ряда стран расценили вымышленный факт как провозглашение аннексии Медвежьего20. Но выразить протест никто не смог. Остров юридически оставался «ничейной землей».
Властный Петербург равнодушно взирал на судьбу не только крохотного Медвежьего, но и обширного архипелага Шпицберген. Даже тогда, когда определилось его значение.
В 1899 году, капитан Сёрен Закариассен, много лет доставлявший на Шпицберген уголь для бункировки проходящих судов, вдруг понял, что делает бессмысленную работу. И выступил инициатором разработки «черного золота» на месте. Сразу же в Кристиании основали Компанию угольных шахт, в Тронхейме — Шпицбергенскую угольную, в Бёргене — Бёргенскую угольную. Их доходы мгновенно оказались столь высокими, что на архипелаг устремились предприниматели из США, Великобритании. Основывали собственные компании и немедленно приступали к добыче, строя для шахтеров собственные поселки21. Один из них, американской компании, названный в честь ее владельца Джона Лонгьиира, сегодня является административным центром этой арктической территории.
Четко обозначившаяся значимость Шпицбергена вызвала в Кристиании сверхнастороженное отношение ко всем тем государствам, в которых могли подозревать конкурентов на право обладания архипелагом. Дело дошло до того, что член Государственного совета В. Коноф призвал власти страны постараться разгадать не существовавшие в действительности «коварные замыслы России в отношении этой ничейной территории»22. Поводом для такого необычного предложения послужила пресловутая заметка в «Кронштадтской газете», опубликованная 26 августа 1899 года и поспешно перепечатанная очень многими немецкими и норвежскими изданиями как подлинная сенсация.
Устремляла свой ревнивый взор Норвегия не только на восток. На ничейный Шпицберген, российскую Новую Землю, которую полагала если и не своей, то, во всяком случае, также ничейной. А еще и на запад, в Канадский полярный архипелаг.
24 июня 1898 года от причала порта Кристиании отошло в свое второе плавание парусно-моторное судно «Фрам», ставшее всемирно известным после трехлетнего дрейфа на нем вдоль берегов Сибири экспедиции, которую возглавлял Фритьоф Нансен. И вновь на капитанском мостике находился Отто Свердруп. В этом рейсе ему предстояло не только командовать «Фрамом», но еще и руководить выполнением научной программы, составленной Нансеном, оставшимся на берегу. Главной целью Второй норвежской полярной экспедиции, как она официально называлась, являлось исследование труднодоступных, прежде никем не посещавшихся районов Арктики, лежащих к северо-западу от Гренландии.
«Фрам» быстро миновал Северную Атлантику, обогнул мыс Фарвел и, пройдя Левисовым проливом, оказался в Баффиновом заливе. Однако ледовая обстановка в тот год оказалась необычайно неблагоприятной для плавания и уже в сентябре экспедиции пришлось зазимовать. В августе следующего, 1899 года «Фрам» вновь устремился на северо-восток. Но снова тяжелые льды не пропустили судно. Заставили Свердрупа изменить маршрут, взяв курс на запад, войти в пролив Джонса, разделяющего острова Элсмир и Левон, где экспедиция и зазимовала во второй раз.
Лишь в марте 1900 года команда «Фрама» получила возможность приступить к серьезным исследованиям. Пусть и в других водах, но все же там, где до них никто и никогда не бывал: к западу от острова Элсмир.
Мужество, стойкость и упорство моряков вскоре увенчались заслуженным успехом. Одной из групп, на которые разделились участники экспедиции, Отто Свердрупу и Ивару Фосхейму, удалось открыть огромный остров, названный ими Аксель-Хейберг. Весной 1901 года норвежцам посчастливилось открыть еще два также огромных острова — Аксель-Рингнес и Элмер-Рингнес. С карты Арктики было стерто «белое пятно» площадью в 150 тысяч квадратных километров, одно из последних, остававшихся в Северном полушарии. Нанесены в этом месте три острова — Земля Свердрупа, как назвали их первооткрыватели.
Только после четвертой зимовки Свердрупу, наконец, удалось вывести судно изо льдов на чистую воду. 21 сентября участники экспедиции прибыли в Кристианию. В столице в торжественной обстановке капитан Свердруп сделал официальное сообщение не только об открытиях экспедиции, но и о том, что он — от имени короля Швеции и Норвегии Оскара II — вступил во владение тремя островами23.
Реакция на заявление капитана последовала отнюдь не на родине. В 1904 году департамент внутренних дел Канады спешно выпустил карту страны, на которой границы этого британского доминиона оказались проведенными строго по двум меридианам вплоть до Северного полюса. На западе — от крайней северной точки сухопутной границы с США, на Аляске — по 141°. На востоке — от моря Линкольна, то есть к северу от Гренландии, по 60°24.
Тем самым гигантский район Арктики — Канадский архипелаг, включая и открытые, и еще неоткрытые земли, оказался принадлежащим Канаде, а в международном праве впервые обозначился, правда, пока лишь де-факто, принцип секторального раздела.
Отлично понимая, что издание карты ничего не решает, правительство Канады направило в Арктику две собственные экспедиции, отнюдь не научного характера. Участники первой в августе 1904 года высадились на острове Элсмир и заложили там в гурии официальный акт о присоединении его к доминиону. То же самое Луи повторил и на острове Девон. Всякий раз сопровождал простую процедуру подъемом канадского государственного флага.
Одновременно с первой отправилась в плавание вторая экспедиция. Она высаживалась на островах Сомерсет, Гриффит, Корнуолис, Батерст, Мелвилл, Эглинтон, Принс-Патрик, Аксель-Хельберг, Аксель-Рингнес и Элмер-Рингнес, на которых оставила акты о присоединении их к Канаде25.
А перед тем, 27 мая 1905 года, канадский парламент принял Акт о северо-западной территории. И именно им юридически закрепил за доминионом права на все острова полярного архипелага26.
Только после таких официальных процедур Оттава могла с полным правом утверждать: аннексия ею островов Канадского полярного архипелага проведена не только на карте.
Одностороннее, еще не признанное другими странами, провозглашение суверенитета Оттавы над значительной частью Арктики не завершило, а только начало раздел северополярной области. Оно породило теперь уже у Дании серьезнейшие опасения за судьбу Гренландии, которую она чуть ли не всю считала своей. И на то у Копенгагена имелись достаточно веские основания. Вскоре после завершения гренландских экспедиций американца Роберта Пири, продолжавшихся десятилетие, с 1886 по 1896 год, в Конгрессе США стали звучать призывы присоединить северо-западную оконечность этого самого большого в мире, покрытого мощным ледниковым щитом, острова лишь на том основании, что исследовал его их соотечественник27.
В ответ известный полярник Кнуд Расмуссен по поручению правительства Дании и на средства нескольких частных компаний создал миссионерскую станцию и факторию Туле. Именно в той самой северо-западной части Гренландии. На 76°32′28 у мыса Иорк. Только для закрепления и упрочения датского суверенитета, подтверждения на данную территорию неоспоримых прав Копенгагена.
На том внезапное, без каких-либо видимых причин возникшее, стремление ряда стран любым способом объявить своими бесплодные арктические острова и архипелаги не закончилось. 8 марта 1905 года в Дании выпустили пересмотренный вариант «Правил мореплавания». Им же де-факто Дания расширила на 500 километров территорию старой, возникшей еще в последней четверти XVIII века колонии Восточный берег Гренландии. Если те же «Правила», но только от 1884 года, ее границы определяли от 60° до 70° северной широты, то теперь их отодвинули до 74°30′.
В Кристиании сочли такое немотивированное, произвольное решение незаконным, и потому министерство иностранных дел Норвегии, только что обретшей полную независимость, направило 21 ноября датскому посланнику решительный протест. Указало в нем, что аннексированная часть побережья не только исстари используется преимущественно норвежскими китобоями и рыбаками, но и прежде, до 1814 года — подписания Кильского трактата, по которому Норвегию передали Швеции, принадлежала первой. Однако Дания протест отклонила. Более того, тут же объявила об установлении трехмильной зоны у берегов Гренландии, в которой лов рыбы иностранным судам категорически воспрещался29.
5
Не остался в стороне от попыток разрешить проблему, которая вдруг взволновала Оттаву и Копенгаген, Вашингтон и Кристианию, и Петербург. Только там избрали весьма сложный и долгий путь. Не стали и помышлять о правовом закреплении за Россией ее давних арктических владений — острова Колгуева, Новой Земли, Новосибирских островов, острова Врангеля либо каким-то юридическим актом, либо созданием на них постоянных научных станций, факторий, поселений, как то уже делали канадцы, норвежцы, датчане. Сосредоточили все внимание на исключительно экономическом аспекте. На создании регулярно действующего Северного морского пути, под которым тогда понимали трассу, доходившую из Европы только до устьев Оби и Енисея.
После открытия Сибирской железной дороги число плаваний в Карское море резко сократилось. Если в 1890–1899 годах к великим рекам прошло 27 судов, то за следующее десятилетие — только 8. Причиной тому стало введение в июне 1897 года департаментом торговли и мануфактуры министерства финансов весьма высоких ввозных пошлин, призванных оберечь интересы собственных производителей30.
Взамен С.Ю. Витте, остававшийся министром финансов, при поддержке контр-адмирала С.О. Макарова, главного инспектора морской артиллерии, и знаменитого химика Д.И. Менделеева решил сделать все, от него зависящее, лишь бы Россия наконец утвердилась на собственном и не таком уж отдаленном побережье в Арктике. Осуществить то, к чему настойчиво призывал уже не купец, капитан или промышленник, а довольно известный в научных кругах обеих столиц историк международных отношений К.А. Скальковский. В переломном для судеб Севера 1897 году в одной из своих работ он отмечал, что спорными в российско-шведско-норвежских отношениях остаются всего два вопроса — «один — о Шпицбергене, другой — о Карском море». И в связи с ними подчеркивал: «Для Норвегии имеет значение стремление России создать военный порт на Мурмане»31.
Анализируя далее возможные последствия последнего, Скальковский, отнюдь не стратег, писал: «К счастью, в Архангельске больше нет надобности. На Севере, на границе Норвегии, мы имеем никогда не замерзающие места, гораздо более удобные для устройства военно-морской станции. Если бы здесь устроить грозный военный порт, то, конечно, близость его к торговым портам Англии, Норвегии и Германии, а с другой стороны, возможность прийти к нему на помощь из Соединенных Штатов и Франции дали бы нашим военно-морским силам другое значение, чем какое имеют они, болтаясь в затертых со всех сторон водах Черного и Балтийского морей или находясь в другом полушарии в Восточном океане»32.
Наконец, обратившись к Карской проблеме — исходя из того, что норвежские рыбаки и зверобои полагали его открытым для всех, Скальковский разъяснял: «Рассматривая вопрос о средствах оградить северные воды, и в особенности Карское море, от хищнических набегов иностранных промышленников, нельзя было не обратить внимания на то обстоятельство, что Карское море имеет многие данные, чтоб считаться морем закрытым («маре клаузум»)… Со всех сторон окружено оно владениями Российского государства; проливы, ведущие в него, девять месяцев в году всегда заперты льдами и составляют непрерывное продолжение территории Российского государства»33.
Но имелся и иной аспект все той же проблемы. Только не военный, а сугубо мирный. Северный морской путь. Ведь он, как были уверены очень многие, «со временем, несомненно, и должен, и будет иметь для нас значение, и чем ближе мы с ним ознакомились бы, тем важнее могли бы быть для нас его результаты»34. Чтобы решить эти взаимосвязанные задачи, и появилась идея использовать в полярных водах ледоколы более сильные, нежели строили на английских верфях для Канады.
13 января 1897 года С.О. Макаров направил морскому министру вице-адмиралу П.П. Тыртову докладную записку о возможности завоевания Арктики с помощью ледоколов. В ней писал: «Исследование полярных морей по сию пору проводится так, как это делалось 50 лет тому назад. Между тем техника шагнула вперед, и она дает возможность делать то, о чем в те времена не могли и подумать. К числу усовершенствований, сделанных техникой, нельзя не причислить практического применения ледоколов». Далее же указывал на то, что, как казалось Макарову, должно было непременно заинтересовать морского министра: «Полагаю, что содержание большого ледокола на Ледовитом океане может иметь и стратегическое значение, дав возможность нам при нужде передвинуть флот в Тихий океан кратчайшим и безопаснейшим в военном отношении путем».
Министр остался глух к предложению Макарова. Предложению, бесспорная значимость которого проявилась всего через восемь лет, во время бесславного похода 2-й и 3-й тихоокеанских эскадр из Балтики вокруг Африки к Цусиме. Резолюцией безапелляционно указал: «Может быть, идея адмирала и осуществима, но так как, по моему мнению, никоим образом не может служить на пользу флота, то Морское ведомство никоим образом не может оказать содействие адмиралу…»35
Позже С.О. Макаров позволил себе обратиться за помощью и содействием к общественности. 12 марта выступил в Академии наук с лекцией, вскоре изданной отдельной брошюрой. В ней все внимание — отлично понимая, перед кем именно выступает, — сосредоточил на сугубо мирных целях проекта постройки ледокола. Прежде всего на исследовании Ледовитого океана; затем — для облегчения регулярного пароходного сообщения по Карскому морю, к устьям Оби и Енисея; наконец, на возможности открыть зимнюю навигацию в восточной части Финского залива, прилегающей непосредственно к Петербургу.
30 марта теперь уже вице-адмирал повторил лекцию. Теперь говорил лишь о части выдвинутой программы, которая предельно четко выразилась в самом названии доклада — «К Северному полюсу — напролом!». На ту же тему выступил еще дважды. 7 апреля — в Морском собрании, перед флотскими офицерами, и 8 мая — в Русском географическом обществе.
Подготовив таким образом общественное мнение, С.О. Макаров начал действовать. По его просьбе Д.И. Менделеев, пользовавшийся большим весом у властей предержащих, посетил С.Ю. Витте. Рассказал ему о замысле вице-адмирала и передал просьбу того о личном свидании. Встреча двух людей, заинтересованных в скорейшем освоении Арктики, ее всемерном использовании в интересах и на благо страны, состоялась 29 мая. Министр финансов в принципе согласился с идеей Макарова и потому предложил изложить проект в виде докладной записки.
Требуемый документ Макаров готовил вместе с Менделеевым, более сведущим в составлении казенных бумаг, великолепно знавшим, что и, главное, как в них надо излагать. Вторая встреча Витте и Макарова состоялась уже в начале июня. Перед ней, как отметил для себя в дневнике вице-адмирал, Сергей Юльевич «обстоятельно ознакомился с печатным отчетом о моей лекции и при свидании поставил мне лишь несколько вопросов. Он пришел к такому заключению, что, прежде чем что-либо предпринять, полезно, чтобы я побывал в Карском море и ознакомился с состоянием пути на Обь и Енисей»36. Витте не только посоветовал совершить полярное плавание, но и организовал его. Выхлопотал у морского министра для Макарова продолжительный отпуск, снабдил его необходимыми средствами.
1 июля С.О. Макаров прибыл в Стокгольм, где поспешил встретиться с А. Норденшельдом и обсудил с ним детали своего проекта. Услышал от опытнейшего полярника, что тот «не видит причин, почему бы льды Ледовитого океана нельзя было разбивать посредством сильных ледоколов», получил преподробнейшую информацию о самих льдах Арктики37. Затем Макаров направился в Хаммерфест, откуда совершил вояж к Шпицбергену. Ему очень повезло. Капитаном парохода «Лофотен», на котором он впервые вышел в арктические воды, оказался Отто Свердруп. На борту Макаров записал в дневник: «Ежедневно разговариваю со Свердрупом о плавании с ледоколами в Ледовитом океане и более, более убеждаюсь в полной возможности их»38.
Возвратившись в Хаммерфест, Макаров обнаружил в порту судно Архангельско-Мурманского срочного пароходства «Иоанн Кронштадтский», предоставленное в его распоряжение Витте. На нем и отправился 29 июля, вместе с торговым караваном, следовавшим из Англии, к устью Енисея. Рейс оказался благоприятным и потому коротким. Цель была достигнута через две недели. Оттуда, через Красноярск, Макаров вернулся в Петербург и незамедлительно представил С.Ю. Витте отчет о поездке. Он-то и оказался решающим. Министр окончательно одобрил проект, но предложил для начала построить только один — опытный — ледокол. Тщательно испытать его и лишь затем приступать к строительству других.
Тогда же обозначилась и первоочередная задача: с помощью ледоколов наладить постоянные плавания в Карском море. Министр финансов, отвечавший и за развитие торговли, больше не медлил. 14 ноября 1897 года представил Николаю II докладную записку Макарова и получил резолюцию — «Согласен»39.
Первый ледокол, который загодя, по предложению Витте, назвали «Ермак», заказали фирме «Армстронг — Уитворт», имевшей верфи в Ньюкасле. All мая, не дожидаясь спуска судна на воду, Макаров и Менделеев подали Витте новую докладную записку — «Об исследовании Северного Ледовитого океана во время пробного плавания «Ермака». Отметили, что «невозможно сразу начать дело полностью, ибо нужна организация, связанная с доставкой грузов к Екатерининской гавани и от устья рек Енисея и Обь вверх по этим рекам». И потому предложили: «Первое лето в Ледовитом океане — пробное. Главнейшая задача, которую предстоит решить, заключается в исследовании самого ледокола применительно к полярным льдам и определении, в какое время ледокол может сделать свой первый рейс через Карское море к устьям Оби и Енисея. Кроме этих задач, есть еще одна весьма важная, заключающаяся в изучении и исследовании полярных льдов»40. Словом, авторы записки безоговорочно приняли пожелание С.Ю. Витте, ничего в нем не меняя.
19 февраля 1899 года на «Ермаке» подняли русский торговый флаг, два дня спустя он покинул Ньюкасл, а 4 марта пришвартовался в Кронштадте. Теперь следовало окончательно определить цель его пробного плавания и маршрут. Сам С.О. Макаров вроде бы не отказался от первоначального намерения начать «с работы в Карском море и проливах, к нему ведущих, и изучения льдов в более возвышенных широтах». Департамент торговли и мануфактуры, на бюджетные средства которого построили ледокол, неожиданно предложил иную, более широкую программу — «исследование и подробное изучение северо-восточного пути в Тихий океан через Карское море и Берингов пролив»41. То есть счел необходимым, чтобы «Ермак» повторил плавание Норденшельда на «Веге».
В возникшем было споре министр финансов поддержал не своих подчиненных, а Макарова. Ведь позиция того отражала их совместный, ранее детально согласованный план. 4 июня «Ермак» вышел в пробное плавание.
Ледокол обогнул Скандинавский полуостров, но далее взял курс не на восток, к Карскому морю, как и договорились еще в Петербурге, а на север, к Шпицбергену. Уже на пятый день обнаружили серьезнейшую неисправность — начали расходиться швы обшивки, а потому и направились в Ньюкасл. После небольшого ремонта 14 июля «Ермак» возобновил плавание, но снова взял курс на Шпицберген. Только теперь стало понятно, что С.О. Макаров пренебрег всеми договоренностями и решил вести судно к Северному полюсу: добиться того, о чем он как бы невзначай говорил в лекции два года назад. Однако и в этом рейсе его постигла неудача. Ледокол получил опасную пробоину, и его пришлось вернуть в Ньюкасл уже для капитального ремонта.
Столь вызывающее изменение маршрута, подтверждавшее нежелание Макарова совершить хотя бы разведочное плавание в Карское море, восстановило против него не только давних противников, но и тех, кто всегда горячо защищал его.
Миновало два года. Все это время перестроенный «Ермак» занимался рутинной работой — проводкой зимой судов через Финский залив. С.О. Макаров, видимо, решил, что все его прошлые неудачи если и не забыты окончательно, то сгладились в памяти. И потому он 4 марта 1901 года обратился к С.Ю. Витте так, словно делал это впервые.
«В настоящее лето, — писал вице-адмирал, — «Ермак» во всяком случае может заняться исследованиями на Далеком Севере, и по моему мнению, надо попробовать его в тех же условиях, в каких об работал прежде, возложив на него поручение обследовать места к северу от Шпицбергена. Там должны быть новые, не открытые еще земли, которых никто, кроме «Ермака», достичь не может. Земли эти надо описать и присоединить к владениям Его Императорского Величества.
Кроме того, Новую Землю вокруг никто не обходил, между тем гидрографы, работавшие в тех местах, предсказывают, что во многих случаях путь вокруг Новой Земли легче, чем через Югорский Шар. Также нужно обследовать Карское море в северной и западной частях, к чему не приступали»42.
Министр финансов, получив впервые столь искренний план, не стал спешить с ответом, переслал полученное от Макарова обращение тем, кто мог и обязан был дать компетентный совет. Но оказалось, что рецензенты за два года ничуть не изменили своего отношения к идеям вице-адмирала. Так, директор департамента торговли и мануфактур В.И. Ковалевский воспользовался оказией, чтобы разразиться гневной филиппикой: «Существуют ли какие-либо серьезные основания даже предполагать, что ледокол «Ермак», перестроенный для иного назначения, исполнит его? Что изыскания его в Ледовитом океане прибавят что-либо новое к тем, которые уже совершены? Что не хватает только русского ледокола на свободном поприще арктического спорта, и что этот ледокол разрешит тайну полюса?..
Имеет ли наше правительство достаточно серьезные причины идти в этом направлении далее западноевропейских правительств, затрачивая миллионы на отвлеченные научные изыскания в арктических морях, с риском все-таки остаться в хвосте умудренных опытом западных ученых экспедиций, обладающих целым контингентом энергичных и привычных добровольцев и материальными средствами, изобильно сыплющимися из карманов богатых людей? На этот вопрос, не боясь обвинения в обскурантизме, можно смело ответить отрицательно»43.
Ту же негативную оценку выразил и вице-председатель Русского географического общества П.П. Семенов-Тян-Шаньский. Он писал, что Россия в изучении Арктики «отодвинулась на последний план по сравнению с Англией, Америкой, Швецией, Германией и даже Австрией в XIX веке и проснулась для полярных исследований только в последние его годы исключительно благодаря широкому взгляду на государственные задачи России ее министра финансов… Я глубоко убежден, что активное участие русского правительства в полярных исследованиях Северного океана в XX веке не только желательно, но и необходимо». Однако далее сам же себя и опроверг. Перечислил, хотя и предельно объективно, сложившиеся за последние 25 лет «условия для судов, предназначаемых на могущие принести крупную пользу науке полярные исследования». И на том лишь основании заключил отзыв категорическим утверждением: «Едва ли под эти условия подходит снаряжение «Ермака»"44.
Отрицательным оказалось и третье мнение официального лица, бывшего морского министра Н.М. Чихачева. «Никакого нет ручательства, — подчеркивал он, — чтобы и в переделанном виде «Ермак» мог вступить в борьбу с ледяными скалами, не потерпев еще более сильных аварий»45.
Макаров не сдавался. Направил 7 апреля новую, более обстоятельную докладную записку. Ею все же сумел убедить всесильного министра и в своей правоте, и в необходимости для России еще одного рейса в Арктику. Уже на следующий день получил положительный ответ. Им, правда, Витте до предела ограничил задачу плавания: «Возложить на вице-адмирала Макарова поручение исследовать летом настоящего года на ледоколе «Ермак» путь на северную сторону Новой Земли и одновременно провести определение западного берега этого острова»46.
2 июня 1901 года «Ермак» начал свое очередное плавание в Баренцевом море. На этот раз Макарову пришлось скрупулезно следовать указанному маршруту. Сначала зашел на Шпицберген, затем в Тромсё, и уже оттуда взял курс на Новую Землю. Но снова потерпел неудачу. Две попытки обогнуть ее с севера оказались безрезультатными, и судну пришлось возвратиться в порт приписки, Кронштадт. Там 8 октября Макаров получил предписание Витте, санкционированное Николаем II, — «ограничить деятельность ледокола «Ермак» проводкою судов в портах Балтийского моря»47.
На последующие пять лет об Арктике пришлось забыть. Сначала из-за бесславной, завершившейся полным поражением войны с Японией, а потом первой русской революции.
Глава вторая. Под давлением обстоятельств
1
Об Арктике, о связанных с нею весьма непростых и многочисленных проблемах вспомнили уже в 1907 году. И заставил так поступить более чем застарелый вопрос, который следовало решить, по меньшей мере, лет двадцать — тридцать назад: необходимость определить наконец и начать защищать границы российских территориальных вод и экономической зоны в Баренцевом и Карском морях. Там, где иностранные суда, в основном норвежские и английские, продолжали беспрепятственно заниматься промыслом, нимало не заботясь, что нарушают тем права суверенного государства и его подданных.
Как ни покажется странным и удивительным, но проблема эта даже в начале XX века так и не получила своего окончательного разрешения, принятия всеми заинтересованными странами общих позиций, хотя и становилась все более и более актуальной. Свидетельством тому стал не только норвежско-датский конфликт, но и результаты работы созванной в Петербурге в 1898 году межведомственной комиссии. Она за несколько месяцев деятельности сумела только выработать «проект положения о русских территориальных водах», так и не ставшего законом:
«1. Русскими территориальными водами называются те прибрежные воды морей и океанов, омывающих владения Российской империи, на которые распространяется исключительное действие русских законов и властей.
2. Там, где пространство русских территориальных вод не определено особыми международными постановлениями или трактатами или же не освящено долговременным бесспорным пользованием воды, эти воды простираются от берега на пушечный выстрел, то есть не менее чем на шесть морских миль (60 в градусе широты), считая таковое расстояние от линии наибольшего отлива.
3. Независимо от вышеизложенных общих положений о русских территориальных водах, устанавливаются, в частности, следующие дополнения и изменения действующих законов:
а) производство рыбных, звериных и других морских промыслов в пределах русских территориальных вод дозволяется иностранным подданным не иначе, как с разрешения подлежащих русских властей и с соблюдением всех установленных на этот предмет правил;
б) в пределах русских территориальных вод как русские, так и иностранные суда подлежат надзору русских таможенных властей»1.
Приведенный текст достаточно ярко демонстрирует, почему же он так и остался всего лишь проектом. Ведь, располагая парижскими рекомендациями, российские правоведы дальше автоматического переноса только для одной статьи, второй, да казуистического толкования «русскими территориальными водами являются те, на которые распространяется действие русских законов», не пошли. Более того, в своем варианте третьей статьи, призванной защитить национальные экономические интересы прежде всего на Севере, ограничились предложением требовать от иностранцев «разрешение подлежащих русских властей».
Последнее обстоятельство и заставило обратиться к данной проблеме человека, достаточно далекого от юриспруденции, Л.Л. Брейтфуса. Выпускника Берлинского университета, по профессии гидрометеоролога, с 1901 года сотрудника Мурманской научно-промысловой экспедиции Академии наук, а со следующего года — вплоть до завершения ее деятельности — и руководителя. Личный опыт изучения биологических ресурсов Баренцева моря позволил ему достаточно компетентно выступить в 1906 году на страницах журнала «Русское судоходство» со статьей, в которой он призвал правительство страны взять наконец под неусыпный контроль запасы рыбы и морского зверя в северных водах. Оградить их от хищнического лова иностранцами.
Для начала Брейтфус напомнил очевидную, бесспорную истину. Ту, о которой в Петербурге почему-то забыли, которую фактически игнорировали. «Государство, — писал автор, — не может отказаться от верховенства над территориальными водами вдоль береговой полосы как из соображений политических, так и полицейских — ради возможности организовать стратегическую охрану побережья своих морских границ и обеспечить своим подданным использование разнообразных продуктов моря». На последнем и сосредоточил все свое внимание.
Брейтфус с горечью заметил, что «в последнее время в силу разнообразных причин количество русских промышленников в водах Баренцева моря весьма значительно сократилось», что «состав промышляющих зверя яхт по своей национальности в громадной своей массе носит норвежский флаг, и лишь самая незначительная часть яхт принадлежит русским». И добавил: «…из морских промыслов, нуждающихся в защите от конкуренции иностранных промышленников, у нас два — рыбный, по преимуществу тресковый, и звериный, на тюленя, моржа и белого медведя».
Исходя из наблюдений сотрудников Мурманской экспедиции, ведшихся почти десятилетие, Брейтфус указал зону наиболее варварского лова трески — на расстоянии около 20 морских миль от Мурмана и западного побережья Новой Земли. А боя зверя — на прибрежных льдах вдоль Мурманского побережья, около острова Колгуев, особенно у полуострова Канин и в горле Белого моря.
Основываясь на исключительно научных данных, он предложил: «Над Рыбачьим полуостровом и над Гавриловым отстаивать, в силу особого строения дна, протяжение границы в 20 морских миль, считая это расстояние по линиям, протянутым на северо-восток 35°, от Вайдагубского, Цыпнаволокского и Гаврилова маяков. Далее, к востоку, границу следует вести к Святому Носу, и именно к точке в шести морских милях на северо-восток 35° от маяка».
Затем Брейтфус перешел к другому участку: «Что касается океанской части входа в Белое море, то для обеспечения зверобойного промысла… необходимо настаивать на фиксировании в этом месте границы по параллели в шести морских милях от линии Святой и Канин Нос. Далее границу следует вести, принимая во внимание мелководность Печерского моря (юго-восточная часть Баренцева. —
Завершая статью, Брейтфус не без сарказма отметил: «Иностранные державы уделяют самое серьезное внимание охране своих территориальных вод. Так, например, в 1904 году в водах Атлантического океана и Немецкого (Северного. —
По своей проработке статья Брейтфуса вполне могла бы стать основой для столь необходимого законопроекта. Однако на вершине власти на нее не обратили ни малейшего внимания.
Ничуть не взволновали общественность и внезапно возобновившиеся дипломатические контакты казалось, по давно решенной проблеме — шпицбергенской. Первоначально еще летом 1896 года.
В те дни в газетах ряда европейских стран появились сообщения из Кристиании. Мол, утверждали их авторы, Норвегия намеревается единолично завладеть Шпицбергеном. Сведения о том быстро достигли Петербурга, и 21 сентября обеспокоенный министр иностранных дел России граф В.Н. Ламздорф направил посланнику в Стокгольме И.А. Зиновьеву срочный запрос. «Не усматривая и ныне, — писал глава внешнеполитического ведомства, — повода изменить свой взгляд по вопросу о Шпицбергене, министерство было бы весьма признательно вашему превосходительству за доставление тех сведений, которые вы могли бы собрать относительно достоверности слухов о новых притязаниях норвежцев на исключительное обладание этим архипелагом».
Ответ Зиновьева, направленный в Петербург 17 октября, должен был успокоить Ламздорфа. Российский посланник прежде всего пояснил: «Означенный замысел совершенно чужд правительственным сферам». Установил, что под влиянием ликования, охватившего всю Норвегию в связи с успехом экспедиции Фритьофа Нансена на «Фраме», несколько норвежских политиков сочли необходимым высказать личный взгляд на то, как следует в дальнейшем изучать Арктику. Предложили Норвегии отныне взять на себя руководящую роль во всех полярных исследованиях. А для того создать на Шпицбергене постоянную базу, которая бы и стала отправным пунктом для всех последующих экспедиций на Север.
Зиновьев собственной информацией и ее анализом не ограничился. «Я признал нелишним, — продолжал он, — еще раз проверить точность полученных мною сведений и потому обратился к вернувшемуся на днях из отпуска шведско-норвежскому министру с запросом: известно ли ему что-либо о приписываемом газетами норвежцам намерении. Граф Дуглас подтвердил все то, что уже мне было известно»3.
Спустя десять лет события повторились, только на этот раз они оказались значительно серьезнее.
7 июня 1905 года Норвегия добилась полной независимости — расторгла, с согласия Стокгольма, личную унию со Швецией. Естественно, что эмоциональный подъем в народе, вызванный столь судьбоносным событием, породил откровенно националистические чувства, выразившиеся в призывах вернуть наконец Норвегии все те территории, которые когда-либо в прошлом принадлежали ей либо считались таковыми. Те же, в свою очередь, привели к обострению разногласий Кристиании с Оттавой из-за Земли Свердрупа, с Данией — из-за восточного побережья Гренландии. Вместе с тем в обществе стало утверждаться представление о необходимости установить норвежский суверенитет над островом Медвежий и Шпицбергеном.
А.Н. Крупенский, первый посланник России в Кристиании, 6 июня 1906 года поспешил проинформировать Петербург не только о таких настроениях. Уведомил незадолго перед тем вступившего в должность министра иностранных дел А.П. Извольского и о подоплеке шумной кампании. О том, что незадолго перед тем создано несколько компаний, намеревающихся заняться добычей на Шпицбергене угля. А еще и о том, что за этими компаниями стоит английский и американский капитал. Только это, подчеркнул Крупенский, и позволяет правительству Норвегии рассчитывать при установлении своего контроля над полярным архипелагом «на поддержку Великобритании и Северо-Американских Соединенных Штатов».
При первом же свидании с норвежским министром иностранных дел Г. Левландом российский посланник выразил отрицательное отношение Петербурга к такому вполне вероятному развитию событий и вручил памятную записку, содержавшую в виде краткого резюме суть дипломатической переписки 1871–1872 и 1896 годов, а также текст достигнутого прежде соглашения. В ответ Левланд заверил Крупенского, что «норвежское правительство не питает никаких задних мыслей относительно Шпицбергена», пояснив, что его страна всего лишь «по примеру прошлых лет во время летнего сезона, когда туристы посещают остров, перевозит почту на наших пароходах, которые поддерживают сообщение между Норвегией и Шпицбергеном»4. Однако о разработке угольных месторождений на архипелаге английскими и американскими компаниями не обмолвился ни словом.
Казалось, решенная вторично проблема напомнила о себе всего восемь месяцев спустя. 26 февраля 1907 года норвежский посланник Г. Пребенсен вручил Извольскому ноту с предложением в самое ближайшее время обсудить вопрос правовой защиты интересов тех стран, которые занимаются либо намереваются заняться эксплуатацией недр Шпицбергена и Медвежьего острова, уведомив российский МИД, что ноты аналогичного содержания направлены также правительствам Германии, Бельгии, Великобритании, Дании, Франции, Нидерландов и Швеции. Извольский принял решение не сразу. Дал согласие на участие в переговорах по предлагаемому вопросу только 7 июля5.
Сообщение о том, предельно краткое, всего в четыре строки, появившееся в официозе «Правительственный вестник», на этот раз нисколько не взволновало общественность. Не вызвало ни гневных протестов, ни хотя бы мягкой критики, как то бывало уже не раз, позиции, занятой Норвегией. В России к тому времени окончательно смирились с утратой каких бы то ни было прав на полярный архипелаг. Теперь если и писали о нем в политическом аспекте, то лишь так, как журнал «Русское судоходство» — издание, опубликовавшее в сентябрьском номере следующего, 1908 года статью под достаточно выразительным, полным безысходной тоски и как бы подводящим некий итог заголовком «Грумант (Шпицберген) — потерянное русское владение».
Ее автор, прежде мурманский промышленник — китобой Г. Гебель, не стал грезить наяву, мечтая о невозможном. Отлично понял, что после того, как российский МИД официально признал архипелаг «ничейной землей», добиваться какого-либо изменения в его статусе стало практически бессмысленным. Просто попытался доказать читателям, что все могло произойти и иначе.
Гебель признал приоритет открытия Шпицбергена голландцами. Признал, что поначалу били зверье у его берегов, создавали там поселения и те же голландцы, и англичане, и датчане, и норвежцы. Но посещали регулярно архипелаг и русские. Еще с первой четверти XVII века. Устремились туда после указа царя Михаила Федоровича, запретившего всем, без исключения, в том числе и поморам с Белого моря, Печеры плавать на восток, к устьям Оби и Енисея. Тогда же на Шпицбергене возникли и первые русские колонии — постоянно использовавшиеся русскими рыбаками и зверобоями становища.
Широко используя и труды европейских авторов, и отечественных историков, Гебель создал первый довольно полный свод данных о плаваниях поморов по Баренцеву морю. К архипелагу, который они называли Грумантом.
Совокупность большого числа данных позволила Гебелю установить довольно неприятную истину. «Северо-американские владения, — писал он, — были подарком правительству (России. —
Не довольствуясь использованной им исторической параллелью, видимо показавшейся ему слишком мягкой по форме, Г. Гебель попытался предельно ужесточить свою критику властей. Совершенно бездоказательно заявил: «Шпицберген принадлежал нам по международному праву в течение, по крайней мере, ста лет. То есть с начала XVIII до первой четверти XIX века. А Медвежий остров — до начала XIX века». Чтобы хоть как-то подкрепить столь голословное утверждение, снова прибег к совершенно фантастическим, им самим же и придуманным «основаниям» того.
«Теперь, — прозорливо начал Гебель, — Шпицберген надо считать де-факто норвежским владением». Но вслед за тем поспешил вернуться к надуманным построениям. «Грумант, — продолжил он, — для нас потерян потому только, что сто пятьдесят лет тому назад не-допустили переселиться туда самоедов, при помощи которых можно было его вполне закрепить за Россией…»
Даже в начале прошлого столетия еще было удобное время для поднятия русского флага на Шпицбергене, когда существовала русская колония в Айс-фьорде с постоянными жителями, и еще правильно (регулярно. —
2
Ни один из призывов в первое десятилетие XX века к властям о защите национальных интересов России в Арктике, призывов решительно действовать, но не частным лицам, а прежде всего правительству, так и не нашел должного отклика. Только потому и возродилось, стало господствующим внимание к иному, казалось, более осуществимому. К решению ограниченной по масштабам и сути задачи — налаживанию Северного морского пути, прочно связавшего бы постоянными пароходными рейсами Сибирь через устья Оби и Енисея с Европой.
На этот раз наиболее заинтересованные в том лица использовали впервые появившуюся у них публичную трибуну, показавшуюся им идеальной для исполнения задуманного — Государственную Думу третьего созыва. Опробовали ее возможности, выработав 11 июня 1908 года заявление, подписанное 34 депутатами. Все — от Сибири. Начали его, как уже повелось, с краткого исторического экскурса, охватившего, правда, три столетия. И лишь затем перешли к главному. К тому, что и волновало их больше всего.
Напомнили о введении в 1896 году беспошлинного ввоза, то есть создания порто-франко[8], в устьях Оби и Енисея, но всего на три года. И продолжили:
«Вследствие указанных выше обстоятельств, плавания сделались более правильными, окрепло доверие к Северному морскому пути и торговые сношения стали развиваться быстрее. Возник экспорт разных сибирских дешевых, громоздких продуктов на европейские рынки, начали нарождаться промышленные и торговые предприятия в связи с этим морским путем, образовалось пароходство по реке Енисею.
Экономическая политика правительства в 1898 году по отношению к Северному морскому пути резко изменилась. Порто-франко было фактически уничтожено… а потому плавания, естественно, прекратились, а вместе с ними ликвидировались и возникшие и связанные с морским путем сибирские предприятия.
Кроме гидрографических работ, правительством ничего не было сделано в смысле оборудования этого пути, и в этом отношении он остается и по настоящее время в первобытном состоянии»7.
Депутаты, подписавшие это заявление, достаточно хорошо понимали, что нельзя говорить лишь о своих проблемах. Потому попытались заинтересовать и правительство. Продолжили: «Сибирь в настоящий момент и в той вырисовывающейся для нее исторической перспективе становится передовым форпостом и буфером в случае новых осложнений на Дальнем Востоке и потому нуждается в скорейшем развитии всех путей сообщения.
С развитием коммерческих плаваний к устьям сибирских рек облегчится разрешение исторической задачи — возможности пользоваться Северным морским путем вдоль всего сибирского побережья из Атлантического океана в Тихий в целях торговых и военных». И подчеркнули: «Особенно настойчиво и остро обнаружилась необходимость в Северном морском пути и беспошлинном ввозе иностранных товаров в 1905 году, в разгар военных событий на Дальнем Востоке»8.
Напомнив, что все прежние попытки оживить плавания по Карскому и Баренцеву морям до сих пор пресекались двумя министерствами, финансов, торговли и промышленности, депутаты выразили настойчивое пожелание, чтобы «Северный морской путь был оборудован надлежащим образом средствами казны как государственный путь и были продолжены гидрографические исследования и изучение Карского моря и условий плавания по нему как летом, в навигационное время, так и зимой по льду»9.
Правительство России оставалось глухо ко всем, без исключения, высказываниям, касавшимся укрепления его же власти на полярных территориях. Зато с величайшей готовностью откликнулось на предложение Норвегии прислать делегацию для участия в трехсторонней конференции. Той самой, которая и должна была, по замыслу ее инициатора, выработать проект решения по юридическому статусу Шпицбергена. Вернее, определить права добывающих на архипелаге уголь трех компаний — американо-норвежской, «Арктик коал», англо-норвежской, «Шпицберген коал энд трейдинг», а также еще находящейся в процессе создания, чисто норвежской.
Конференция открылась в Кристиании 6—19 июля 1910 года и проходила под председательством норвежского министра иностранных дел И. Иргенса. В состав делегации от России входили посланник А.Н. Крупенский, первый секретарь посольства И.Г. Лорис-Меликов и как юридический эксперт МИДа профессор барон Б.Э. Нольде. Их заранее снабдили утвержденной 11 мая Советом министров инструкцией и обязали ей строго следовать. Документом, не содержавшим чего-либо нового по сравнению с позицией, занятой российским правительством еще в 1872 году:
«1. Шпицбергенский архипелаг и остров Медвежий признаются никому не принадлежащей территорией, одинаково открытой для промышленной эксплуатации всех народов, по особым, имеющим быть установленным правилам, но не могущей быть присоединенной ни целиком, ни частями ни к какому государству.
Поделиться книгой: