Знак кота. Гнев оборотня

— Хорош? — хозяйка ждала правдивого ответа. За все годы, что я наблюдала за её работой, она в первый раз спрашивала моего мнения.

— Клянусь всем, что знаю, хозяйка, — поспешила ответить я, — воистину это сам Хабан–дзи.

Ревниво придерживая одной рукой своё творение, Другой она подала мне знак.

Опустив глаза, я посмотрела на свою куклу. Она тоже была окружена ореолом жизни. Казалось, ещё немного — и она оценивающе взглянет на меня, словно настоящий кот, гроза пустыни.

— Говори! — скомандовала моя хозяйка. Я облизнула пересохшие губы и присела так, что мои глаза оказались на одном уровне с глазами куклы.

— Хинккель, — назвала я имя куклы, прижимавшей справа ткань с рисунком. — Воин пустыни…

Жёлтые глаза не дрогнули. В ответ не пришло ни звука — да и ожидала ли я ответа? Я указала маленьким инструментом, который всё ещё сжимала в руке, и снова заговорила негромким, но не допускающим возражений голосом:

— Ступай!

Песчаный кот потянулся, словно котти — вытянув передние лапы, напружинив задние, ну точно котти, собирающийся крадучись выйти в ночь. Он сошёл с центра ткани, его шкура переливчато светилась, чем–то странно напоминая древний рисунок на коже, на которой только что лежал.

Равинга ещё раз повернула фигурку Хабан–дзи, теперь лицом к сделанной мною кукле.

Откуда–то из–за спины она выдернула кусок тонкого шёлка, вышитого серебряными леопардами, взмахнула тканью и окутала ею куклу Императора. Теперь кукла казалась мне самой обыкновенной, ореол жизни вокруг неё совершенно исчез.

С котом же такого не случилось. Он повернул голову и посмотрел на куклу Хинккеля. Можно было подумать, что между ними проскользнула искра общения. Равинга протянула руку и подхватила фигурку кауланина.

Она поставила его рядом с котом и оглядела эту парочку, придирчиво прищурившись, словно высматривая упущения в работе.

А затем снова односложно скомандовала:

— Зови!

Я повиновалась:

— Хинккель!

И напряженно застыла. Мне не нравился этот обряд, проходивший помимо моей воли. Все эти годы я понимала, что она использует меня, подавляет мою волю своей волей. Внутри шевельнулись старые обиды. И всё же она никогда не считала меня просто одним из инструментов, которые можно отложить в сторону, когда вздумается, и взять снова, когда понадобится.

Слабая тень улыбки скользнула по её губам. Какую бы игру Равинга ни вела, она была твёрдо уверена, что держит её под контролем.

За годы, проведённые у Равинги, я давным–давно поняла, что бывают минуты, когда нельзя задавать вопросов. То, чем она занималась в одиночестве в мастерской за лавкой, представляло собой тайну, и иногда даже я не знала, что она там делает. Теперь, когда она колдовала над куклой–Хинккелем и сделанным мною котом, я следила за ней с толикой всё того же юного интереса. Духота становилась всё сильнее, но она, по–моему, даже не замечала этого.

Поставив фигурки человека и кота в центр стола, Равинга подвинула к ним закутанную копию Императора.

Открыв небольшую шкатулочку с крошечными самоцветами, с помощью которых она повторяла в миниатюре сокровища короны, Равинга пошевелила кончиком самого тонкого из своих инструментов разноцветную россыпь и подцепила цепочку волосяной толщины. На цепочке покачивался крохотный брат того самого медальона с кошачьей маской, который она почти четверть сезона назад подарила на рыночной площади бестолковому юноше.

Она набросила эту почти невидимую цепочку на шею куклы и повернула украшенного таким образом человечка лицом к Императору, с которого потом сдёрнула ткань. Игра — это была какая–то игра. Фигурки, принимавшие участие в игре, стоявшие передо мной, подслушанные то тут, то там обрывки слов… всё это складывалось в моем мозгу воедино.

А в основе всего лежал знакомый вопрос. Кто такая — или что такое Равинга? Она не выставляла напоказ своих умений, кроме тех, без которых не обойтись кукольнице. Но она могла многое. Очень многое.

Меня привели в её дом вовсе не какие–то надежды или желания. То были ночи, полные демонов, и кошмарные дни. За мной охотились. И я знала, какую ценность представляю для любого, достаточно проницательного, чтобы выследить меня.

Ещё когда я была маленькой, я открыла для себя удивительную вещь. Оказывается, когда я считала себя незаметной, невидимой, так получалось и на самом деле. Сначала моя нянька, а потом старая Вастар, учившая меня всему, что положено знать благородной девице, проходили мимо меня на расстоянии вытянутой руки — и ничего не замечали.

Я была ребёнком в доме, где всем заправляли взрослые, отягощенные годами люди — глава Дома приходилась мне прапрабабушкой, — и потому я часто делала, что вздумается.

Шесть Домов правили Ban алой. Будучи опорой Императора, они правили и всем нашим миром. Не в открытую, конечно, окольными путями. Я была уверена, что именно хитроумная изощрённость их действий доставляет им огромное наслаждение.

Вслед за шестью шли двенадцать. Эти были более честолюбивы и зачастую действовали открыто, стремясь к тому, чтобы знамя их Дома развевалось как можно ближе к площади перед дворцом правителей. У них были все основания надеяться на это — за неторопливо текущую историю нашей страны такое случалось трижды.

Далее шли двадцать и пять. Это были деятельные Дома, открыто сражавшиеся за высокое положение. Среди них случалось, что глава Дома бросал вызов равному, зная, что победителями в этой тайной войне будут те, кто выживет. Они охотились за новыми, доселе неведомыми умениями и искали древних, давно забытых знаний.

В моём роду оказалась одна такая искательница, и она восстала против правительницы собственного Дома, обрекая Дом на погибель. Я потеряла свой клан и своё имя. Ещё никому во всей Вапале не удавалось прежде до основания разрушить столь древний и могущественный Дом.

На плече Равинги до сих пор остался кривой шрам, который она скрывает под платком. Я у нес в долгу, и не только за эту метку.

Прежде всего она помогла мне вновь обрести почву под ногами. Объявив перед советом, что я — её избранная ученица, она спасла меня из–под обломков моего Дома; мне, правда, пришлось лишиться и благородного титула, но это меня нисколько не расстроило.

Ученье было строгим, я узнавала о таких вещах, в которые ни за что бы не поверила ещё за год до этого. Я обнаружила, что интриги завязываются не только в Домах — тайные вещи вершатся везде, не только в Вапале, во всех королевствах. И было очень важно не полагаться на лежащее снаружи, но знать то, что таится в глубине.

И казалось, сейчас мне предстоял ещё один урок. Равинга упёрлась локтями в стол, обхватив подбородок ладонями, всё её внимание теперь было приковано к человеку и коту.

— Ты помнишь, — неожиданно начала она, — ту торговку солью из Аженгира? Я ещё сказала тебе — запомни её хорошенько?

Я сразу вспомнила женщину, о которой она говорила. Твёрдую, как мешок с солью, с сухой, обветренной кожей; глаза, скрытые за складками капюшона, защищающими от тонкой, обжигающей пыли её страны. Она вошла в лавку Равинги с уверенностью человека, которого здесь ждут, хотя раньше я её никогда не видела.

Оказавшись внутри, она первым делом подперла дверь своим тяжёлым дорожным посохом, чтобы не впускать никого, кто мог бы идти следом.

Затем сняла с плеч мешок и, хрипло закашлявшись, поставила его наземь.

А затем заговорила так, словно они с Равингой расстались всего час назад.

— Вот и я. С ожиданием покончено, — и она махнула рукой, словно начертав перед собой какой–то знак. Затем дёрнула верёвку, связывавшую рюкзак. Заскорузлый кожаный клапан, блестящий от соли, откинулся.

Моя рука скользнула к ножу, и лишь мгновение спустя я сообразила, что это уже не нужно. Тварь, скрючившаяся в мешке, давным–давно была мертва и окоченела.

Половины туши как ни бывало, торчали ошмётки костей, но застывшая в оскале голова уцелела. Я много раз видела убитых пустынных крыс, и даже несколько раз сама сражалась с ними, и капли их тёмной, смердящей крови въедались в мою кожу. Но это чудище в несколько раз превосходило тех крыс, что я видела.

Череп крысы был неправильной формы, а лоб таким высоким, словно за ним скрывался мозг размером с человеческий.

— Вижу, — Равинга не сдвинулась с места. — Откуда пришла эта тварь?

— Они напали на наш караван на самой границе Равнин. И четыре таких, как эта, до последней гнали своих товарищей в бой. Со времён Огненного Рассвета не встречали ни изменённых людей, ни изменённых зверей, хотя раньше, говорят, такое случалось. Дуют ветры, проходят бури, пропадают караваны, умирают люди. Ради чего же ещё нам издавна поручено сторожить пустыню, как не из–за этих тварей?

Равинга покачала головой, развела руками.

— Что я знаю, Бисса?

Женщина оскалила в улыбке кривые зубы.

— Спроси лучше, чего ты не знаешь, Голос. По–моему, у нас мало времени. Я слышала, что Император болеет.

Равинга кивнула.

— Когда в последний раз устраивали Надзор за выбором? Может быть, попросить этого?

— Мы не можем влиять на избрание.

— Они сами говорят, что Император должен обладать пухом всех пяти стран, если мы хотим выстоять несломленными. У людей тоже есть права…

Равинга прищурилась и холодно ответила:

— С меня не могут требовать ответа. Я всего лишь наблюдатель.

— Посмотрим, сможешь ли ты стать чем–то большим, когда придёт час, — отозвалась женщина и принялась завязывать мешок.

— Пока нам не к кому обратиться, — снова заговорила Равинга. — Да, я наблюдатель. И может быть, когда придёт время, смогу быть чем–то большим.

Но женщина, даже не взглянув на кукольницу, вскинула свою ношу на плечо и быстро вышла. Насколько я знаю, больше она не возвращалась. И Равинга с тех пор ни разу о ней не вспоминала.

— А что она уговаривала тебя сделать? — отважилась спросить я.

Равинга пожала плечами.

— Может быть, она и сама того не знает. Стальной нож или копьё не совладают с призраками и тенями. Однако время прошло, и вот Хабан–дзи умер, а мы должны ждать следующего. И он грядёт, да–да, он грядёт! Многое переменится.

Она подхватила кусок пурпурного шёлка, рывком разодрала его пополам и завернула в одну половинку человека, в другую — песчаного кота. Мне не понадобилось слов, чтобы понять — я могу идти.

Глава пятнадцатая

Я и Мурри по мере сил готовились двигаться дальше. Всё моё естество рвалось на родину, к земле, на которой я родился, как это от рождения заложено в душу любого из моих сородичей. Но разумом я всё яснее и яснее понимал, что Кинрр был прав. Мне лучше всего было отсечь себя от прошлого, в котором для меня больше ничего не осталось, а проще всего разорвать эти цепи, отправившись в Вапалу, которую, нравится вам это, согласны вы с этим или нет, мы, живущие во Внешних Землях, считаем центром нашего бытия.

По крайней мере, благодаря наставлениям Кинрра я теперь знал, как достичь ближайшей караванной тропы, так что нам не придётся блуждать вслепую. Правда, я не знал, насколько долгой будет лежащая перед нами дорога.

Склепом для Кинрра стала его хижина, которую я, как мог, постарался защитить от бури и от крцр. Я не взял там ничего, кроме двух фляг для воды и арфы, которую подарил мне сам бард. Я хотел сберечь её не только из–за тонкой, изящной работы, но и потому, что стоило взять её в руки, как она напоминала о своём хозяине и моём близком товарище. Я сохранил в памяти его рассказы, и хотя мой голос никогда не сравнится с таким великолепным, как у него, я запомнил и множество баллад, которым он учил меня. Правда, без рекомендаций и без поручителя трудно будет надеяться на большее, чем на место скромного барда в тавернах Вапалы.

Напоследок я занялся шестью яками, составлявшими маленькое стадо Кинрра. Проверил, не потрескались ли копыта, как следует смазал их жиром, расчесал и почистил шерсть. Тамошнее озеро было маленькое, но когда мы уйдём, весь урожай останется только им. Мурри позаботился об этом, вычистив с острова всех крыс, порадовав меня своей охотничьей сноровкой. Жилистое крысиное мясо мы провяливали на солнце, а шкурами латали обувку.

В качестве вьючной скотины я выбрал Биалле, самую старую из коров. У неё не было телят, наверное, она уже слишком постарела для этого, но чутьё у неё оставалось по–прежнему острым, к тому же она показала себя опытным охранником стада.

И она ещё должна была помнить, как ходить под вьюками. Вьючная скотина, хоть раз побывавшая в караване, без труда вернётся к дорожной жизни. А на её широкой спине мы сможем унести гораздо больше запасов.

Я давно потерял счёт времени — пока я отлёживался у песчаных котов, могло пройти много дней. Но всё равно скоро должен был наступить сезон бурь.

Вдоль отмеченных торговых путей для защиты путешественников издревле ставились укрытия. И если достичь одной из этих дорог, то вполне можно рассчитывать на то немногое, что в нашей земле обеспечивает безопасность. Но я каждый день выдумывал то одну, то другую причину, чтобы отложить дорогу ещё на денёк.

Но в конце концов всё наше снаряжение было собрано. И тем же вечером, последний раз заглянув к якам, я приласкал каждого из них, и хотя не знал их языка, попрощался с ними. А может быть, я говорил с ними, потому что меня успокаивал звук собственного голоса. Мурри не было, он ушёл с острова на свой кошачий промысел.

Его нетерпение переросло все границы, и я знал, что больше задерживаться здесь не получится. Итак, мы покинули наше убежище. Мурри бежал впереди, я плёлся сзади, вместе с неторопливо бредущей Биалле.

Время от времени я поглядывал на звёзды, стараясь не сбиться с направления, которое мне указывал Кинрр. Его кифонг в мягком футляре ехал поверх тюков на спине Биалле. Мы быстро пересекли узкую полоску леска, и нам снова пришлось шагать по острому гравию. Копыта Биалле мы тоже затянули в кожу, но оказалось, что под её большим весом обмотки и изнашиваются быстрее. Когда первая ночь пути подошла к концу и мы стали лагерем, соорудив навес из моего до Дыр заношенного плаща и лоскутного полотнища, сшитого из крысиных шкур, я проверил нашу обувь и обнаружил, что корову придётся переобувать.

Эта совершенно открытая равнина под отвесными Лучами солнца с каждым днём становилась для нас всё более тяжёлым испытанием. Мне казалось, что караванная тропа, о которой говорил Кинрр, пролегает недалеко — но сколько я ни сверялся по звёздам, сколько Мурри ни прочёсывал широкую полосу пустыни впереди, мы не нашли и намёка на тропу. Если бы мы с Мурри были одни, мы шли бы побыстрее. Я уже начал беспокоиться, не сделал ли ошибку, взяв с собой Биалле, несмотря на то, что она несла на себе столько припасов. Её копыта начинали выглядывать из–под кожаной обувки уже через полперехода, и те запасы кожи, что мы взяли с собой, чтобы не остаться босыми, быстро таяли.

Иногда я задумывался: а не обманываю ли себя? Может быть, и Мурри поддался некому наваждению этой земли, которое заставляет нас ходить по кругу? Может быть, на самом деле мы вовсе не движемся вперёд? Хотя… остров Кинрра давно скрылся из виду.

Чтобы идти дальше, требовалось всё больше и больше усилий. Мы таяли на глазах, и порой самое незначительное действие казалось почти неодолимой ношей.

На шестой день после того, как мы покинули остров Кинрра — шестой или около того, я мог и сбиться со счёта, — случилось несчастье. Оно обрушилось на нас, словно устало глядеть на наши усилия и решило одним ударом положить этому конец.

Поступь Биалле давно сбилась с размеренного ритма, теперь она тяжело переваливалась с боку на бок, не в силах приподнять голову выше, чем на две ладони от земли. Она то и дело издавала страдальческие вздохи, совсем как человек, только в сто раз сильнее. Ей всё чаще приходилось отдыхать, и я останавливался рядом, тоже переводя дух. Мурри я не видел с самого начала ночи.

Поэтому услышав испуганный, воющий крик, я вздрогнул. Мурри попал в беду, в этом не приходилось сомневаться. Но где? И что могло заставить его так завопить? Если бы он был готов к бою, в его голосе не прозвучал бы этот отчаянный призыв на помощь.

Биалле замотала своей массивной головой и заковыляла вперёд, а я уже бежал, оставив старушку позади, хотя предательский гравий под ногами и замедлял мои шаги. Мы оказались на краю небольшой впадины, формой и глубиной напоминавшей озеро с водорослями. Там, внизу, бился Мурри. Он попал в одну из самых страшных ловушек этой земли — незаметную с первого взгляда зыбучую топь, жадно заглатывавшую всё, что, на свою беду, попало в её границы.

Оттуда, где барахтался, пытаясь найти твёрдую землю, Мурри, доносилось отвратительное зловоние, словно и в самом деле его затягивало в глотку живого существа, а не под землю.

Я сбросил свой мешок и размотал верёвку.

— Мурри, — я выговаривал звуки кошачьей речи так старательно, насколько позволяло моё человеческое горло, — не шевелись — ты ещё больше разобьёшь корку. Приготовься и хватай верёвку, когда я брошу.

Я торопливо привязал один конец к упряжи Биалле и развернул её прочь от замаскированной ловушки. Затем лёг и, оглядывая землю в поисках любых следов, способных направить меня, пополз вперёд, вытягивая перед собой посох с верёвочной петлёй на конце. Мои руки дрожали от натуги, а ведь посох приходилось держать над поверхностью топи, но не слишком высоко, чтобы Мурри смог дотянуться.

Молодой кот перестал барахтаться, но его страх чувствовался так же ясно, как и вонь, от которой мы оба постоянно кашляли. Мои глаза слезились и горели от испарений, я часто моргал, чтобы стряхнуть слёзы, от которых в глазах всё расплывалось.

— Биалле! Вар! — яки были приучены повиноваться крику погонщика. Она снова замычала, но послушно пошла вперёд, хотя и медленно, то и дело спотыкаясь.

Теперь всё зависело от меня. Я видел однажды, как спасают из такой ловушки. Вот только времени было очень мало. Песчаный кот погрузился уже почти по горло. Я чуть наклонил посох, и он закачался у меня в руке, хотя я прилагал все усилия, чтобы держать его ровно.

Мурри отчаянно извернулся, дёрнул головой, и мгновение спустя верёвка натянулась вдоль посоха. Я потянул посох на себя, верёвка соскользнула с него, но осталась всё так же туго натянутой.

Я бросил посох и развернулся на брюхе так, что верёвка легла мне на плечо. Встать на ноги, не выпуская из рук верёвки, оказалось нелегко, но всё–таки я поднялся. Топь засасывала так сильно, будто хотела вместе с Мурри затянуть и меня.

— Вар! Вар! — с трудом вырывающееся из глотки сипение меньше всего походило на крик погонщика. Но верёвка натянулась сильнее, и теперь мы с яком тянули вместе.

Хотя Мурри был чуть ли не в два раза легче взрослого кота, он всё же перевешивал меня. Один я ни за что не смог бы вытащить на волю его поджарое тело, хоть он и похудел от недоедания. Оставалось надеяться только на Биалле. Только сила яка, вырабатывавшаяся поколение за поколением тащивших повозки по торговым путям, могла помочь нам.

Я поскользнулся и упал на колени, оцарапав ноги об острые камешки, но, к счастью, не выпустил верёвку из рук. Мне не хватало дыхания даже для того, чтобы подгонять яка криком.

Назад! Меня тянуло назад! Я не решился тратить ни времени, ни усилий, чтобы оглянуться и посмотреть, как далеко край ловушки.

— Вар! — на этот раз прозвучал просто хрип из пересохшего горла. Но Биалле как будто услышала его, она рванула вперёд, и я тоже налёг.

Нас хватило лишь на несколько вздохов. Потом верёвка впереди ослабла. Казалось, конец, она больше не может тянуть с той силой, которая пока выручала нас.

Вонь из зыбучей топи стала сильнее, сзади до меня донёсся мучительный кашель. Если Мурри, как я думал, держал верёвку в зубах, этот кашель мог свести на нет все наши усилия. Но верёвка у меня на плече всё ещё трепетала, впиваясь сквозь ткань одежды в кожу.

— Биалле… — взмолился я. Я чувствовал, что последним остаткам сил приходит конец. Мы все заплатили слишком большую цену за эти несколько дней тяжёлого пути.

Верёвка впереди натянулась последний раз, я почувствовал сильный рывок и приналег ещё, уже падая с цог. И тут верёвка сзади резко ослабла.