Знак кота. Гнев оборотня

— Мурри! — мой крик больше походил на стон. Когда верёвка подалась, я снова рухнул на колени. И не мог заставить себя оглянуться, смириться с тем, что всех наших усилий оказалось недостаточно, что сила, красота, вольный дух моего товарища — всё это поглощено смрадной ямой.

Всё–таки я как–то заставил себя — обернуться и посмотреть.

На фоне слабого свечения земли еле–еле шевелилось чёрное пятно. Затем, как путеводные огни, вспыхнули глаза.

— Мурри! — я бросился к нему, мои обожжённые верёвкой руки нащупали мех, сплошь покрытый вонючей грязью из ловушки.

— Брат мой… — еле слышное ворчание. Кот все еще не мог встать на ноги, мы соединили наши усилия, и я кое–как приподнял его. Пошатываясь, мы побрели прочь и только отойдя на достаточное расстояние от смертельной западни рухнули на землю.

Низкий стон яка вновь поднял меня на ноги, как крик Мурри о помощи до того. В голосе слышалась бесконечная боль — неужели же вся эта земля утыкана такими ловушками, и на этот раз в неё попала корова? Освободить её будет невозможно.

Я дополз до края котловины и увидел яка, упавшего на колени чуть ниже. Благодарение Духу, она не попалась в одну из этих внушающих ужас ям.

Она не попала в плен топи, но это коварное место Всё же нанесло ей смертельный удар. Когда я подошёл к корове, она ещё пыталась встать на ноги, но это было невозможно — стало ясно, что у неё сломана передняя нога, она, очевидно, неосторожно наступила на один из этих чёртовых камней.

Она повернула голову и посмотрела на меня. Глаза яков не горят в темноте так, как кошачьи, и всё–таки я почувствовал её боль и понял её отчаяние. Не стоило и надеяться, что мы сможем вылечить её здесь.

— Биалле, — я опустился на колени рядом с яком, поглаживая и почесывая густую гриву так же, как когда чистил её. Это всегда успокаивает крупных животных.

— Биалле, о могучая, сильная… Ты достойна гордости. О великая, отвори своё сердце, и пусть войдёт в тебя Дух земли и Дух духов, и будь воедино с землёй и со всем живущим. Боль отступит, и истинная Биалле освободится, как освобождается всё живое, когда приходит время…

Говоря так, я вынул свой нож. Да пребудет со мной Дух всей земли, и да не дрогнет моя рука, но ударит точно. Хотя я не видел блеск её глаз, я знал, что она смотрит на меня и понимает, что я собираюсь сделать, и принимает это, как милость из рук того, кто никогда не желал ей ничего, кроме добра.

Мне уже приходилось делать такое в прошлом, когда я был пастухом, и всегда мне казалось, что такой же удар пронзает и меня.

— Биалле, — я старался, чтобы голос звучал ровно и уверенно, словно я веду её к полному озеру и сочным водорослям, — ступай с миром!

И ударил, со всей силой, которую только мог собрать, в надежде, что потребуется только один удар, чтобы освободить нашего доблестного товарища. По счастью, этого хватило.

Я долго сидел рядом с ней на коленях, перебирая вывалявшуюся в песке шерсть. Свободна, да, ото всех тягот жизни… может быть, лучше взглянуть на это именно так. Я навсегда сохраню её в памяти, её терпение и её последний дар.

Зашуршала галька, и я оглянулся. Мурри полз ко мне на брюхе, толкаясь всеми лапами. А когда подполз к телу, запрокинул голову и жалобно вскрикнул.

Глава шестнадцатая

Я стараюсь выбросить из памяти тот последний дар, который оставила нам Биалле. Дар, который, согласно суровым законам путешественников, можно принять с лёгким сердцем, о котором не принято говорить среди странствующих дальними тропами. Мы приучены верить в то, что все мы связаны не только с жизнью вокруг нас, но и с землёй, на которой мы живём. И если жизнь или тело одного могут послужить другому, то так и подобает поступить, в зависимости от того, что от нас требуется. Потому я снова взялся за нож, но на этот раз с таким тяжёлым сердцем, что с трудом подавлял отвращение, пока делал своё дело. Хотя Мурри, кажется, этого не чувствовал.

Биалле была одной из нас, но кот, как и все его сородичи, верил, что её внутренняя часть покинула тело, а то, что осталось, уже не является нашим товарищем. Он посчитает мою привязанность слабостью, я знал это.

По крайней мере, мы могли не бояться, что запах смерти и мяса притянет сюда крыс. Эта земля была слишком голой и бесплодной, даже песчаные коты не забредали так далеко.

Я разобрал наши припасы и увязал два тюка, самые большие, какие мы только могли унести. Мурри, несмотря на всё его отвращение, пришлось снова тащить один из них.

Когда мы снова поплелись вперёд, мы несли с собой последние запасы пищи и влаги, на которые могли Рассчитывать, — если только я не найду дорогу, о которой говорил Кинрр. Я не бросил его кифонг, хотя с Моей стороны, возможно, было глупостью тащить арфу с собой. Теперь я отгонял демонов отчаяния, напевая песни и вспоминая все те знания, которые открыл мне старый бард. Если — и когда — я достигну Вапалы, то его знания сослужат мне добрую службу, пока я не найду себе какую–нибудь работу.

Но как мог я, который был лишь слугой, пастухом, семейным торговцем среди людей, которых обитатели плоскогорья считают примитивными варварами, как мог я надеяться на какое–то будущее? Гильдии купцов будут закрыты для меня, как для одиночки, не связанного ни с одним Домом. Если всё, что рассказывают о Вапале, — правда, то её обитатели ещё теснее связаны с кланами Домов, и иноземца там примут очень неприветливо.

Я ощутил на губах пыль с привкусом растущего отчаяния. Впрочем, я ещё не дошёл до такой степени, чтобы просто упасть здесь, среди этой отвратительной пустыни, и покорно ждать, пока не придёт смерть. Я осознал, что пока я смогу хоть немного двигаться, я буду упорно переставлять одну ногу за другой — и идти вперед.

Звёзды, по которым я шёл, сияли каждая на своём месте, но я не мог быть уверенным, что иду правильным курсом — мне всё время приходилось бороться с приступами головокружения. От этого постоянного шороха песка…

Песка?! Какого песка? Я остановился и огляделся по сторонам, очнувшись от застилавшей глаза полудрёмы усталости и жалости к себе.

Острая галька под ногами исчезла. Мы снова шагали по мягкому песчаному ковру. Я настороженно огляделся вокруг, окончательно придя в себя.

И увидел свет, немного к востоку. До меня донёсся и далёкий крик непослушного орикса, и прозвучавший следом строгий окрик. Я повернул на огонь и нашёл в себе силы идти быстрее, хотя в кровь исцарапанные ноги порой утопали в благословенном песке по щиколотку. Это мог быть только лагерь…

Торговцы? Я надеялся на это. На самом деле на границах Бесплодных Земель можно было встретить не только торговцев, но и кое–кого пострашнее. Хотя вряд ли они отважатся приближаться к дорогам, которые постоянно охраняет стража из Каулаве. Если только это дорога.

Мурри вернулся ко мне и теперь бежал рядом вместо того, чтобы рыскать впереди, и тут я сообразил, что если меня, может быть, и ждёт тёплый приём и безопасность, то песчаного кота встретят по–другому. Наши два племени слишком долго враждовали друг с другом. Мурри заворчал, и я догадался, что он разделяет мои мысли.

Сначала огонёк, а теперь и звук! Я расслышал пение. Я ещё не различал слов, но прекрасно знал эту мелодию. Это была народная песня, весьма любимая торговцами, и в каждом караване, кажется, её пели по–разному, добавляя куплеты о собственных приключениях и всякой невидали, встреченной по пути.

Неожиданно песню заглушили удары барабана. Буря? Я бросился вперёд, помогая себе посохом, в надежде достичь лагеря прежде, чем на нас обрушится стихия. И только тут сообразил, что далёкий ритм барабанов какой–то другой, непохожий на предупреждение. Но что же это может быть за важная весть, что её передают барабаны, оповещающие только о серьёзных бедствиях?

Пение оборвалось. Но далёкий барабан всё гудел и гудел. Теперь его ритм подхватил и походный барабан купцов, чтобы эта весть разносилась в ночи ещё дальше.

— Сссиииииии! — раздалось традиционное приветствие торговцев, как только барабан стих. Кто–то из часовых заметил меня.

Хотя мой опыт путешественника ограничивался лишь короткими поездками, я хорошо знал, какой ответ нужно дать. Однако в горле так пересохло, что я не смог выдавить из себя больше, чем сдавленный хрип:

— Каалавааа… — клич моего народа. Я знал, что за мной будут пристально наблюдать, пока я не выйду в свет костров и они не убедятся, что я дал правдивый ответ.

И опять вдалеке ритмично зарокотали барабаны. Не штормовое предупреждение и не прошлое сообщение новое. Я не мог понять, может быть, это предупреждение о какой–нибудь шайке?

Меня коснулись отсветы огней. Две женщины с обнажёнными саблями и поднятыми вверх факелами. Обе мои соплеменницы, и одну из них я узнал.

— Кинша–ва–Гуара! — прохрипел я ломающимся голосом.

— Кто ты, пришедший из ночи и зовущий меня по имени? — её рука крепче стиснула рукоять. Она смотрела на меня, не узнавая, и мне пришло в голову, что я должно быть, представляю собой странное, скорее всего, даже пугающее зрелище — в своём драном одеянии, согнувшийся под весом мешка, со следами перенесённых испытаний на лице. И Мурри, идущий рядом со мной.

— Клаверель–ва–Хинккель… и Мурри, — я назвал имя кота, словно он был одним из нас. — Я возвращаюсь из своего соло…

— И ведёшь за собой смерть на четырёх лапах? Что–то мы о таком не слыхали… — она не изменила свою настороженную позу, а её товарка переступила чуть правее, чтобы в случае атаки отразить нападение с другого фланга.

— Я привёл с собой товарища, с которым мы смотрели смерти в лицо и которому я обязан жизнью. Наше братство скреплено кровными узами, — ещё бы, ритуал, который проделала надо мной Марайя, был очень похож на ритуал обмена крови между кровными братьями. — Мы не несём с собой смерти, о хозяйка дорог.

Она ещё немного посмотрела на нас обоих, а потом махнула факелом в сторону лагеря, по–прежнему держа саблю на виду. Я пошёл вперёд, Мурри тоже, очень близко ко мне. Я чувствовал, что песчаный кот нисколько не боится нападения и полностью уверен в своих силах. Однако осторожность была врожденной чертой его народа.

— Долой это! — прошипел он, изо всех сил стараясь бросить со спины свой рюкзачок. Я прекрасно знал, как он ненавидит эту обязанность, а уж появляться с таким вьюком перед незнакомцами было в высшей степени оскорбительно для его гордости. Я не видел никаких причин испытывать таким образом его гордость, а потому нагнулся и перерезал лямки, чтобы он смог сбросить вьюк на песок.

Рокот сторожевого барабана снова затих вдалеке, но походный барабан уже передавал его сообщение дальше. Из–за этого грохота нельзя было и словечком перекинуться. Так мы и дошли до центра лагеря.

Сюда со всех сторон собирались торговцы. По обычаям моего народа, в основном это были женщины. Они хорошо управлялись со своим ремеслом и занимались им сызмальства. На цветных шатрах, украшенных бахромой, лежали пятна яркого света, отбрасываемые светящимися шарами. Видно, караван был богатый, раз они позволяли себе такую роскошь. И пусть они носили скромную дорожную одежду, в изукрашенных самоцветами поясах, наголовных повязках и браслетах они выглядели не хуже любой вапаланки.

Та, что разговаривала со мной, махнула в сторону центрального шатра, рядом с которым я заметил барабанщицу. Её руки так и порхали, звонко ударяя в барабан ладонями. Рядом с ней сидела другая женщина, постарше. Судя по величественной осанке и богатым украшениям, подобранным с большим вкусом, это была старшая каравана, обычно состоящего из нескольких небольших групп, каждую из которых возглавляет наиболее опытный купец.

Я узнал и эту женщину. Мы повстречали Эльвен Карафу, воистину хозяйку дальних дорог, сезон за сезоном объезжавшую все пять королевств, скупая по пути Местные товары, чтобы к концу года привезти их на большую ярмарку Вапалы.

Я опустил руки, позволив мешку свободно соскользнуть с моих истерзанных плеч, и воткнул посох глубоко в землю, опёршись о него обоими руками. Мурри повёл головой по сторонам и, придя к выводу, что в настоящее время нам нечего бояться, уселся рядом со мной

— Клаверель–ва–Хинккель, — назвал я себя. — И Мурри из мохнатого народа. — Барабан умолк, и в наступившей тишине я добавил: — Да пребудет с Эльвен Карафой добрая удача, да будет её торговля выгодной а дорога лёгкой, да не пересекут ей путь ни бури, ни напасти.

Я без смущения встретил её взгляд. Потом она опустила глаза на Мурри, и они слегка расширились, встретившись с золотом его глаз. Потом снова посмотрела на меня.

— Что ты делаешь здесь, не–воин?

Не–воин. Вместо того, чтобы смутиться, в этот раз я сумел сдержать свои чувства. Ведь это было правдой, разве нет? Я родом из дома воинов, но сабля не для моих рук. Я прекрасно знал, что в этих судах–пересудах за праздничными столами опозорившему свой Дом давно был вынесен неоспоримый приговор.

— Я вернулся из моего соло, леди.

Она продолжала изучать меня, потом резко повернула голову и заговорила со старшей из двух женщин, что привели меня.

— Он пришёл из Бесплодных Земель?

— Да, это так.

Я снова попал под клинок её взгляда.

— Удивительной должна быть история твоих странствий. Согласно обычаям дорог, добро пожаловать тебе, Хинккель, тебе и твоему спутнику. Да, воистину удивительной должна быть твоя история. Сегодняшняя ночь полна изумлений. Сначала мы услышали, что наш Император ушёл от нас, а правил он долго. Затем всех известили о том, что назначено испытание. Настоящая ночь чудес. Что ж, пользуйтесь всеми правами гостей, а потом мы послушаем и вашу историю.

И как только они приняли нас, всё пошло так, словно я всю жизнь путешествовал с этим караваном. Передо мной как по волшебству возникли настоящие яства, наилучшего качества, на какие только можно рассчитывать в пути, и вдоволь, а для Мурри — не крысиное мясо, которым он довольствовался до сих пор, а вкусное, отлично провяленное мясо орикса. Сначала хозяйки опасались подходить к песчаному коту близко, и я сам протянул ему огромный таз, который они поставили наземь, прежде чем удалиться на почтительное расстояние. Но когда женщины увидели, что кот может ещё и разговаривать со мной, они подошли поближе, окружив нас, словно проезжих циркачей, направляющихся на какой–нибудь праздник.

Сама же старшая, всем своим видом демонстрировавшая, что это — самый обычный приём, на который может рассчитывать любой путник, встретившийся им на пути, уселась рядом со мной и как радушная хозяйка протянула мне в конце трапезы блюдо с сушёными фруктами, которые были такой редкостью, что одно только предложение показывало, насколько высокое положение я занял в её глазах.

Я поискал тему, с которой начать разговор; начинать с рассказа о моих приключениях напрямик, без приглашения, выходило за все границы хороших манер.

— Император умер… — начал я, подумав о Кинрре, об его рассказах о императорском дворе Вапалы, об ослепительной толпе придворных, бросающихся выполнять малейшее пожелание человека, достигшего высшей власти лишь благодаря собственному устремлению. А путь к трону Леопарда лежит сквозь такие испытания, что призадумались бы даже такие испытанные воины, как мой отец. Лишения и опасности соло — ничто по сравнению с тем, что ждёт человека, желающего достичь власти над нашим миром.

Покойный Император был ещё юношей, когда он встал в центре Великого Мобиля и с триумфом завоевал свою награду. Он начал править ещё до моего рождения, и я слышал о нём и его деяниях лишь то немногое, Что бесконечно повторялось и повторялось у нас, каждый раз преподносясь, как последние новости из Вапалы.

Родом он был из Дома Варе, второстепенного Дома не из Великих Домов Вапалы. Согласно обычаям, у него не было законной супруги, но много говорили об его связях с женщинами из Великих Домов Вапалы, а когда он был в самом расцвете сил, то даже с Рубиновой Королевой. У него имелось потомство, одним лищь книгам записи известно, какое обширное, но Кинрр вспоминая о блистательном прошлом, несколько раз упоминал, что почти все его отпрыски — девочки, а из сыновей зрелости достиг только один — Шанк–дзи. Ц если верить Кинрру, то этот сын, вопреки всем канонам, не раз открыто заявлял, что вступит в испытания.

— Да, император мёртв, — согласилась Эльвен. Она взяла двумя пальцами щепотку песка и бросила её через плечо. — Он был стар, но в своё время он был неплохим правителем.

Скромная похвала для владыки Внешних Земель. Хотя даже Кинрр, с его неисчерпаемой и подробной памятью, ни разу не вспомнил ни об одном выдающемся подвиге… разве что Хабан–дзи сумел охладить борьбу за обладание могуществом, не раз сотрясавшую Вапалу в прошлом. Великие Дома больше не прокладывали себе путь наверх копьём и мечом и наёмными армиями. Что, впрочем, не мешало им интриговать по–прежнему.

Хотя состязания за Трон Леопарда считались открытыми для любого из всех пяти королевств, уже несколько поколений победитель происходил родом из Вапалы, и вапалане привыкли думать, что только они обладают первоочередным правом на трон.

Я не раз слышал, как об этом говорили товарищи моего братца, а иногда даже в палатах моего отца, когда его посещали старые товарищи по оружию. За эти годы вопрос о превосходстве Вапалы вырос из мелкой обиды в большую. Несомненно, из каждого королевства придёт свой соискатель, и если победит Шанк–дзи, то среди неумных, охочих до власти юношей начнётся брожение.

Мы слишком долго жили в мире и покое, когда для воинов не осталось ничего, кроме охраны торговых путей, и этому воинственному сословию стало некуда тратить свои силы.

— Интересно будет посмотреть на испытания, — Эльвен разгладила на коленях богато расшитый плащ. — Многие считают, что Леопард слишком часто стоял на стороне Вапалы. Я слышала, что сын Хабан–дзи хочет вообще изменить старый обычай. Что ж, поживём — увидим. А теперь, брат по дорогам, расскажи нам свою историю, она должна быть необычной…

Итак, я начал свой рассказ… Кажется, уроки Кинрра пошли мне на пользу, временами я переходил от обычной речи к распевному говору барда — а моя история была и в самом деле достойна любой баллады, пусть даже в ней говорилось о приключениях человека, признанного всеми неудачником.

Уже рассветало, когда я подошёл к концу. Весь караван собрался послушать мой рассказ. Только часовые время от времени уходили от шатра в темноту, сменяя вернувшихся с постов, которые тоже усаживались рядом и внимательно слушали, отрываясь лишь, чтобы перекусить.

Когда я закончил рассказывать, Эльвен кивнула.

— Воистину удивительная, неслыханная доселе история. Быть может, кауланин, именно ты достоин встать за нашу землю в Имперских испытаниях. Мне кажется, что удача не раз была благосклонна к тебе.

— Благосклонность удачи не длится долго, — покачал я головой. — Да у меня нет и никакого желания бороться за корону.

Действительно, в это мгновение я не мог представить себе вещи бесполезнее. Правда, где–то в глубине промелькнула забавная мысль: я и в самом деле словно император — без дела, без постоянного занятия…

— По крайней мере, если ты идёшь в Вапалу, — Продолжила Эльвен, — ты будешь нам желанным спутником.

Это предложение я принял с охотой.

Глава семнадцатая

На столе перед моей хозяйкой лежало около сотни кукол — точные, копии Императора Хабан–дзи в коронационном одеянии — и всё это были спешные заказы со срочной доставкой. Великие Дома Вапалы отдают почести покойному властителю подобающим, церемонным образом: выставляя такую куклу на обозрение в своих парадных залах. При вступлении на престол каждого нового Императора такие куклы делаются впрок и ждут своего часа. Эти ждали больше лет, чем насчитываю я сама. Хабан–дзи правил долго…

Равинга дотошно осмотрела каждую, проверив, не истрепались ли они за те годы, что пролежали в сундуке. Я обратила внимание, что четыре куклы она забрала с собой обратно в мастерскую, даже не показав мне, что в них нужно поправить, как делала это обычно.

Сейчас она принесла их обратно и уложила каждую на своё место. Когда зазвонят, слуги Домов явятся за ними и с должным почтением унесут, чтобы они заняли подобающие места во дворцах заказчиков.

Равинга озабоченно нахмурилась, пощипывая нижнюю губу. Это значило, что она чем–то серьёзно обеспокоена. Затем покосилась на меня и, согнув палец, указала, чтобы я стала по другую сторону стола.

— Ну как, девочка, они готовы? Не нужно ли чего переделать?

Я чуть не раскрыла рот от удивления. Только прошлой ночью, вынимая куклы из сундуков, мы вместе проверяли их, и мне они казались совершенно целыми. Даже те маленькие огрехи, которые она исправляла сегодня утром, были совершенно незаметны для меня. Я послушно подвинула стул, уселась и самым старательнейшим образом осмотрела каждую куклу. Затем подумала, взяла две куклы сразу и, держа их рядом друг с другом, стала сравнивать, глядя то на одну, то на другую.

Эти куклы изображали Хабан–дзи не старцем, каким он умер, а полным сил юношей, каким он впервые взошёл на Трон Леопарда. Он был тогда прославленным охотником и офицером стражи, родом из Вапалы, сын Дома, занимавшего не очень высокое положение. Вот каким его изображали две куклы в моих руках. И всё ясе… я всё яснее видела, что эти две куклы отличаются друг от друга.

Позы, великолепные одеяния, короны обоих — всё совпадало до последнего стежка, до самого крошечного самоцвета.

Но всё дело в выражении лиц, вдруг поняла я. У первой было обыкновенное безмятежное кукольное личико, в точности повторявшее все черты настоящего человека и не более того. А вот вторая — в глубине её глаз играли искорки! Мне казалось, что она рассматривает меня так же пристально, как я — её!

Я положила первую куклу на место и стала сравнивать со второй куклой остальные. В конце концов у меня в руках остались как раз те куклы, которые Равинга уносила с собой в мастерскую, и каждую из них отличала одна и та же особенность — живые глаза!

Я отстранилась от стола и подняла взгляд на мою хозяйку. В голове роились вопросы, но я не знала, как высказать их. Замеченное мною имеет очень важное значение, я была уверена в этом. Но я заставила себя, промолчать, ибо давно поняла — Равинга делится своими знаниями лишь тогда, когда пожелает, и так, как сочтёт нужным.

Но она тоже молчала, и тогда любопытство (не она ли сама подсказала мне это открытие) заставило меня спросить:

— Глаза, хозяйка. Словно всё видят…

— Именно так, дитя моё, именно так. И неспроста!

Кажется, больше добавлять к этому она не собиралась. Она повернулась и сняла с полки за спиной две других куклы. Протянула куклы мне, но не для того, чтобы я взяла их, а для того, чтобы просто посмотрела. Я знала эти куклы.

Песчаный кот и юноша из Каулаве. Те самые, что участвовали в ритуале несколько дней назад. Эти, кажется, тоже имели всевидящие глаза.

— Идём, нам ещё многое нужно успеть.

Я прошла вслед за ней в мастерскую. Там Равинга уселась на свой высокий стул с подушечкой, на котором проводила столько времени, погрузившись в себя. Поставив две фигурки перед собой, она открыла маленькую шкатулочку, стоящую сбоку. В таких шкатулках хранились инструменты, и почти все эти инструменты я знала и умела ими пользоваться. Но сейчас она вынула незнакомые, толщиной с иголку, совершенно не похожие на те, какими мы пользовались обычно. Они были молочно–белыми, пока мастерица не коснулась их, а когда коснулась — белизну прорезали тончайшие кроваво–красные жилки, разбежавшиеся по ручке и по жалу.