Знак кота. Гнев оборотня

Слушая, бард выбивал пальцами ритм по посоху. Не успело стихнуть эхо песни Мурри, как он заговорил:

— Я уже стар, котёнок, а когда–то был известен многим, потому что охотился за самыми древними песнями и вновь представлял их свету. Пустое занятие… а многие ш загадок мы просто не могли решить. Но среди нас это стало чертой настоящего барда — знать, или пытаться понять. А что… кто такой этот Закан? Никто не помнит, — он покачал головой, космы скользнули по плечам. — Но те, кто изучал древние предания, говорят, что ничто не забывается — оно может быть скрыто, но пройдёт время, и оно снова появится на свет, пусть даже по воле случая. Достаточно того, что бард всегда поймёт барда, человек он или покрытый шерстью.

Старик сделал шаг назад.

— О пришедшие из пустыни, свободно вступайте в пределы Дома Кинрр.

Затем он подцепил стёртым концом посоха из озера большой ком водорослей и протянул нам дар хозяина. Теперь мы могли прожить здесь по крайней мере десять дней.

Старик, впрочем, почти ничего не потерял, потому что, приняв дар, я сразу же занялся делом. Я прополол водоросли, пересадил их, чтобы лучше росли, я ухаживал за яками, вычистил их, срезал вонючие комки с Шерсти, расчесал и помыл.

Хижина Кинрра тоже нуждалась в уборке, и я, должно быть, был первым, кто занялся этим за много лет. А хозяин хижины взобрался на вершину скалы и долго сидел там, вглядываясь в ту сторону, откуда я пришёл. Он так пристально вглядывался, что я тоже несколько раз смотрел туда, но не увидел ничего, кроме песка и скал. Старик так и не объяснил мне, что он высматривал.

Мурри уходил охотиться. Он проявлял достаточно такта и не приволакивал свою добычу сюда. Он рассказал, что на острове хватает и своих опасностей: ещё одно озерцо на другом конце острова привлекало к себе крыс.

Убирая хижину, я нашёл арфу–кифонг. В дни своей молодости это явно был великолепный инструмент, инструмент настоящего мастера. Кинрр заметил, с каким уважением я разглядываю арфу, и поманил к себе. И дал мне первый из множества последовавших уроков.

Как и всех детей, меня в своё время учили игре на кифонге, но я так и не научился играть как следует, поэтому мой отец не стал беспокоиться насчёт продолжения занятий. А сейчас я оказался в компании настоящего музыканта, причём такого, который нуждался не только во внимательной аудитории, но и в учениках.

Скованность пальцев куда–то ушла, я час за часом усердно перебирал струны. И, может быть, потому, что Кинрр не спускал с меня глаз, я добился таких успехов, о которых даже и не мечтал.

Кинрр слишком много времени прожил здесь в одиночестве, общество человека стало для него, как вода для стада, которое торопится к озеру, как только откроются ворота загона. В перерывах между занятиями музыкой мой учитель рассказывал о чудесах Вапалы и славном Алмазном Дворе королевства, хотя так и не раскрыл, что заставило его покинуть эту роскошь и отправиться в изгнание. Я старался не спрашивать об этом. Одно было ясно — когда–то он занимал высокое положение при дворе и был на короткой ноге с теми, кто вершил судьбы государства.

После стольких лет он с удовольствием, в подробностях, пересказывал мне дворцовые церемонии, перемещая их дворцовыми же сплетнями. Я слушал его, и мне всё больше и больше казалось, что Верховный Двор ничем не лучше какого–то вечного маскарада, где очень трудно оставаться самим собой, где за невозмутимыми масками лиц таятся странные мысли…

В основном политику королевства определяли шесть великих Домов, которые сохраняли своё положение в течение многих поколений. Были там и другие Дома, новые, на которые шестёрка смотрела с чувствами, колеблющимися от слабой подозрительности до откровенной ненависти, не останавливаясь в последнем случае ни перед какими интригами, чтобы уничтожить соперника.

У меня почему–то сложилось впечатление, что Кинрр попал именно в такую стычку между Домами, и именно поэтому ему пришлось бежать из Вапалы.

Снаружи казалось, что основным занятием двору служили бесконечные и утомительные церемонии, о которых Кинрр рассказывал вплоть до мельчайших деталей. Платье, движения, даже пол участников таких церемоний играли огромную роль. Чтобы позабавить старика, я, как марионетка, начал разыгрывать перед ним кусочки этих бесполезных сцен. Он, однако, отнёсся к этому со всей серьёзностью и так возмущался, видя мои многочисленные оговорки или неправильные жесты, что мне пришлось стараться изо всех сил.

Мурри это казалось страшно скучным. Немного поглядев на нас для вежливости, устроившись где–нибудь повыше на камнях, он бесшумно исчезал и отправлялся охотиться на крыс.

Так проходили дни. Я часто думал о том, чтобы снова отправиться в путь, но зрение Кинрра с каждым днём становилось всё хуже, ему всё труднее становилось заботиться даже о себе, не говоря уже о дюжине яков, которые под моим присмотром набрали вес и стали куда более послушными.

Однажды вечером мы сидели на гребне скалы и любовались звёздами. Вернее, любовался один я, а Кинрр старался показать мне путеводные звёздочки, которых его глаза уже не различали. Неожиданно он спросил, тем резким тоном, которым обычно старался вколотить в мою тупую башку какое–нибудь правило дворцового этикета:

— Ты не рождён отшельником, Хинккель. Куда ты пойдёшь потом?

Я ответил то, что думал.

— У меня, кажется, талант обращаться с животными, Кинрр. Наверное, пойду в Вапалу, как ты мне советовал, и попробую устроиться в ученики к какому–нибудь объездчику или укротителю.

— Укротителю! — он прищёлкнул языком и хлопнул в ладоши, как ребёнок, смеющийся какой–нибудь шутке. — Да, ты будешь ещё тем укротителем, таких укротителей как ты, надо будет ещё поискать!

Затем он неожиданно сменил тему.

— Император болен. Незадолго до тебя сюда заглянул купеческий караван. Они сбились с пути во время бури. Они принесли с собой новости… много новостей. Когда Император умрёт… состоится избрание…

Настала моя очередь смеяться.

— О Древний, если ты намекаешь, что я должен принять участие в испытаниях, скверного же ты мнения о моём рассудке. В своём Доме я самый ничтожный, я был таким плохим сыном, что мой отец вряд ли станет горевать, если я вообще не вернусь. Я не боец и не гожусь для геройских деяний, о которых любят вспоминать барды. Я слеплен из другой глины, и это меня вполне устраивает.

Я поднялся и отправился присматривать за стадом, чтобы в темноте не подобрались крысы. И улыбнулся на ходу, представив себе физиономию моего брата, если бы он увидел меня среди кандидатов на Имперские испытания.

Глава тринадцатая

Я никак не мог заставить себя покинуть старика. Когда я напрямик спрашивал его, не сможет ли позаботиться о нем кто–нибудь из его Дома, он отмалчивался, а иногда просто вставал и уходил или закрывал глаза, притворяясь, что неожиданно задремал, как это бывает у пожилых.

Обо всём остальном он разговаривал охотно и чем дальше, тем больше. Песчаный кот всё больше беспокоился. По обычаям своего народа он не мог вернуться на остров, где был рождён, и ему не терпелось идти дальше в поисках собственной охотничьей территории.

Он часто устраивался где–нибудь в тени, иногда даже ре замечаемый нами, слушал и, кажется, понимал многое из того, что рассказывал Кинрр. Но больше всего, по–моему, его привлекало пение барда, его игра на кифонге.

Конечно, я не претендовал на место барда у ног главы какого–нибудь Дома, но я научился играть лучше, чем большинство тех, кого я слышал, и это не хвастовство. Все мы, живущие во Внешних Землях, любим музыку — от раскатов сторожевых барабанов, предвещающих наступление бури, до тихих колыбельных, которыми успокаивают капризного ребёнка; музыка окружает нас с самого рождения. Я сам назубок знал с полсотни песен, начиная от родословного древа, которое обязан был выучить каждый член Дома, и кончая непременными считалочками.

Но то, что я знал, оказалось лишь малой толикой по сравнению с песенным богатством Кинрра, и я перенял у него многое, хотя песни–загадки казались мне всё такими же бессмысленными — а может быть, и в самом деле были бессмысленными.

Иногда я экспериментировал с кифонгом, подбирая аккорд за аккордом, старался сыграть песни котов, которые запомнил во время того праздника. Заслышав мои упражнения, Кинрр качал головой и закрывал глаза, но его пальцы продолжали отстукивать размер, без труда справляясь с ритмом мелодий, которые я пытался воссоздать.

— Да–а–а–а–а, — сказал он однажды утром, — так вот что кроется за Плачем Ласре. Слушай.

Он проткнул руку за инструментом и начал перебирать струны, сначала нерешительно, потом всё с большей уверенностью, сплетая звуки в осмысленную мелодию.

— А что такое Плач Ласре? — спросил я, когда он закончил играть и перевёл взгляд на камни за моей спиной, окрашенные в плавно перетекающие друг в друга цвета.

— Это сказка, — он резко выпрямился и стал заворачивать кифонг в шёлковую ткань. Сам Кинрр мог ходить в обносках, но свой любимый инструмент он хорошо берёг.

— Сказка… — снова повторил он, словно убеждая себя в этом. — С древних времён осталось много сказок, мальчик мой. Почти всё ерунда. Говорят, что тогда встречались люди, владеющие знанием, теперь уже навсегда позабытым. Что были времена тьмы, страшнее и темнее любой ночи. И тогда некий Ласре отправился к самому сердцу тьмы и пел там. И Дух всей земли и всего, что обитало на земле, снизошёл к нему, и он сорвал покрывало тьмы. И наступило время, когда все живущие на земле были братьями — точно так же, как ты зовёшь братом эту твою зверюгу. Кстати, что будет с ним, когда вы пойдёте дальше? За котами охотятся и где ни найдут, убивают.

Меня тоже беспокоила эта мысль. Если я доберусь до караванной тропы и пойду в Вапалу, вряд ли Мурри сможет идти со мной. Он послужит мишенью для любого стражника, который его заметит.

Я всё ещё размышлял над этим, когда возвратилось стадо яков. Они кормились то у озера, на берегу которого стояла хижина Кинрра, то у другого озера, лежавшего у подножия неприступной каменной гряды. Одного телёнка не хватало, его матка плелась позади, протяжно и жалобно мыча, то и дело оглядываясь.

Я вскочил, посох сам собой оказался у меня в руке, подхватил сумку с камнями и пращу. Хотя только–только наступило утро, камни уже нагрелись. Я свистнул Мурри, и он выскочил из–за скалы, готовый к бою. Несмотря на то, что на голых камнях не оставалось следов, я знал, что узкая тропа, по которой ходило стадо, была здесь единственной. Далеко идти не пришлось — часть узкой тропы обрушилась и путь нам преградила пропасть.

Из расщелины не доносилось ни звука. Я подполз к самому краю и заглянул вниз. Потом, обвязавшись верёвкой и привязав другой конец к выступу скалы, начал осторожно спускаться.

Не успел я ступить на дно расщелины, как раздался дикий визг. Земля вокруг полузасыпанного телёнка вспучилась и наружу посыпались крысята. Они бросились на свою жертву, увязая зубами в длинной шерсти, стараясь дорваться до долгожданного мяса. Я попал в ловушку — судя по всему, крысиная матка устроила где–то рядом под землёй своё гнездо, и теперь её оголтелое потомство бросалось на всё, чем можно было поживиться.

Сверху донёсся рык Мурри. Он готов был броситься в бой, но я крикнул, чтобы он не лез. В этом узком, полузасыпанном обвалом пространстве ему нелегко было бы развернуться, мы бы только мешали друг другу.

Я попятился к стене расщелины и взмахнул посохом. К счастью, теснота мешала и крысятам, но ко мне уже подбиралась, расталкивая деток, крыса–мамаша.

Хорошо рассчитанный удар посохом опрокинул её, и Двое крысят тут же впились ей в глотку. Тут я почувствовал, как дёрнулась обвязанная вокруг пояса верёвка, Но не решился лезть наверх, чтобы не подставлять спину остаткам стаи.

Раздался новый крик, и сверху, между мной и крысятами, ударил камень. Второй камень был нацелен не так тщательно, он чуть не попал в меня самого, но я понял что помощь близка.

Я последний раз ударил посохом, засунул его за пояс и полез наверх. Подъём давался нелегко. Мне было за что ухватиться, но выдержат ли эти трещины и выступы вес моего тела? А стоило сорваться, как падение неминуемо привело бы прямо в самую гущу этих тварей.

Мимо пролетел ещё один камень. Я заставил себя не торопиться и проверять, за что хватаюсь. Верёвка вдруг натянулась, и я понял, что меня тянут наверх.

По ноге что–то ударило, и острая боль пронизала меня. Крысиные зубки разорвали мой сапог, обмотанный сверху ещё несколькими слоями шкуры, как лист пергамента. Это подстегнуло меня, и я полез наверх с удивившей меня самого резвостью.

Я уже ухватился одной рукой за край провала, когда верёвка ослабла. К счастью, я сумел выбраться сам.

Кинрр лежал на камнях рядом с Мурри, который отплёвывался от волокон верёвки. Они тащили меня из этой ловушки вдвоём. Я на четвереньках подполз к Кинрру.

Старик судорожно глотал воздух, его голая грудь судорожно вздымалась и опускалась. Мурри потянул зубами разодранный сапог, снимая его с окровавленной ноги.

Я кое–как приостановил кровь, и пока Мурри вылизывал рану, занялся Кинрром. Казалось, что каждый новый вдох, с таким трудом дававшийся старику, будет последним. Какое–то время я просто обессиленно лежал рядом с ним. Мурри стоял на страже у провала Громкий визг, доносившийся снизу, затих. Должно быть, крысята обратили свою алчность друг на друга, как это у них водится, и если так, то их не приходилось больше опасаться.

Дотащить Кинрра до хижины было непросто, да ещё под дневным солнцем. Хотя старик и выглядел худым он оказался нелёгкой ношей. Я кое–как перекинул его через спину Мурри. Подросток был не столь силён, как его отец, но всё–таки принял на свои плечи большую часть веса, да и нога моя к тому времени перестала кровоточить. А может быть, подействовало вылизывание.

Но всё равно, пока мы добрались до хижины, то совершенно вымотались. К счастью, озеро с водорослями плескалось совсем рядом, и к нему не требовалось ЛИ спускаться, ни карабкаться наверх. Немного собравшись с силами, я дополз до озера и забинтовал свою рану, а потом вернулся с целебными водорослями для Кинрра.

Ближе к вечеру старик очнулся от беспокойного забытья. Я накормил его с рук, как младенца. Он лежал, прикрыв глаза и бредил, разговаривая с невидимыми собеседниками, жившими в его памяти.

Он говорил о Вапале и говорил о родной стране, как о бесценной, единственной любимой. Эти осколки воспоминаний складывались в край, ничем непохожий на нашу землю скалистых островов и всепоглощающих песков. Он говорил о щедрой земле, покрытой зеленью, о душистом лесном воздухе, о тучных пастбищах, где мирно пасутся яки и ориксы, земле, где не нужно бояться ни голода, ни бурь, где твоя жизнь не зависит от того, дошёл ты до озера или нет.

Потом он запел, и его голос снова стал сильным и крепким. И мелодия принесла с собой неведомый мне доселе покой.

Должно быть, от звуков собственного голоса он очнулся вновь, его глаза открылись и остановились на мне.

— Окажи мне, о рождённый в пустыне… позволь мне Последний раз увидеть, как загораются звёзды.

С этими словами он выпрямился. Откуда берутся силы в этом измождённом теле, удивился я, бросаясь на Помощь. Мы поднялись на его излюбленное место, на Крышу хижины, и я прихватил с собой кифонг, потому Что он всегда брал его туда.

Он провёл ладонями по изогнутым бокам инструмента. Затем со всем старанием настроил, а настроив, опустил на тощие колени.

Со своего любимого места старик мог видеть всё вокруг до самого горизонта, если бы не слабые глаза. В тот вечер он снова стал показывать мне звёзды.

— Вот это — Ожерелье Гурпана, и оно указывает на Древо Эйвора. А чуть пониже — Сосуд Раздоров. Запомни их, — он снова заговорил, как строгий учитель.

— Иди, куда указывает Меч, рождённый в пустыне… там лежит твоя судьба, — он помолчал и неожиданно рассыпался мелким смешком, сменившимся кашлем.

— Твоя судьба, да. Там Вапала. Тебе придётся пересечь пустыню, это суровое испытание, но его не сравнить с теми испытаниями, которые выпадут на твою долю потом.

Его взгляд снова опустился на меня. В сумерках мне показалось, что его глаза сверкнули ну совсем, как кошачьи, пусть даже всего на мгновение.

— Я не собираюсь в Вапалу, — его слова пробудили во мне непонятное, жутковатое беспокойство.

— От своей судьбы не убежать, мальчик, она сама найдёт тебя. Как ни старайся, сын пустыни, как ни петляй, твой путь закончится в Вапале.

И он снова запел. Отдельные слова были понятны, но стоило сложить их вместе, получалось что–то невразумительное:

«Сияет злато, точно в зените солнце.

Черно дыханье смерти в крысином обличье.

То знак кота, то крысиный оскал… Быть по сему.

Двое соединят вместе свои усилья,

Путь им один и возврата к старому нет…»

Его голос ослабел… затих. Затем он заговорил снова:

— Когда возвращаешься к великому Духу, с собой уносишь лишь то, что создано твоим талантом, сомнениями и страхами, силой и слабостью, с которыми появился на свет. Уносишь здесь… и здесь, — он коснулся сначала лба, а потом груди.

Затем старик поднял с колен кифонг. Он держал инструмент, как своё дитя, любимое и дорогое. И он протянул арфу мне.

— Возьми её, сын пустыни, возьми и верни туда, где ей должно быть. И скажи той, что ждёт, — игра началась, и назад пути нет.

Я взял арфу у него из рук, отложил её в сторону и подхватил старика. Кинрр согнулся в приступе кашля, на губах выступили кровавые пузыри, из уголка рта потекла струйка крови. Наконец он выпрямился и снова посмотрел на звёзды.

— Некоторые думают, что звёзды — это другие миры. Мальквин говорил об этом. Если так, то и на них люди тоже живут и умирают, их помнят, потом забывают. Кто был Каланд? — его голос усилился.

— Ни разу не слышал о таком.

— Ни разу не слышал о таком, — передразнил он. — С прошествием сезонов забывать всё легче. Тот, кто встал против Великой Тьмы, забыт, и так же забудут про неё, и может быть, даже ещё быстрее, и я заклинаю тебя, о сын пустыни, заклинаю Заканом и Державой, Алмазом и Саблей…

Я не мог прервать его речь, по коже пробежал мороз, я понял, что происходит — он налагает на меня заклятие, которое не будет снято до тех пор, пока я не выполню его просьбу. А если верить старым сказкам, последняя просьба умирающего — ноша, которую возьмёт на себя не всякий.

— Отправляйся в Вапалу, — его голос снова ослаб. — Скажи… скажи моей повелительнице, что я сдержал свою клятву… так пусть она сдержит свою…

Его голова откинулась мне на плечо, и с губ сорвался высокий, чистый звук. Последняя нота недопетой песни.

И я остался с мёртвым на руках и тяжёлой ношей на душе, сбросить которую никак не мог. Делать нечего придётся идти в Вапалу.

Глава четырнадцатая

Звон, наполнявший город, проникал повсюду. Пение маленьких мобилей давно стало неотъемлемой частью нашей жизни, и мы не обращали на них внимания. От могучих ударов Императорского Мобиля тряслись даже стены вокруг. В ту ночь уснуть было невозможно, и когда такое случалось, то Равинга использовала это время для работы.

Тяжёлые занавеси надёжно укрывали комнату и наружу не вырывалось ни малейшего лучика света. А внутри горело шесть ламп, по три на каждом конце стола, и их яркий свет не позволял ни малейшей детали нашей работы ускользнуть от наших глаз.

Пальцы Равинги порхали над столом с иголками, маленьким паяльником, с какими–то крошечными инструментами, которые и в руках–то удержать почти невозможно, и кукла под её руками принимала всё более определённую форму. Согласно заказу последнего клиента, она делала посмертную куклу — куклу Императора.

Мне она поручила другую работу. Я ещё не знала когда надо сказать нужное заклинание, или какой пасч сделать, прежде чем взяться за маленькие инструменты Поэтому я делала фигуру не человека, а песчаного кота. Наши домашние котти устроились сбоку, не сводя с меня внимательных глаз.

На столе передо мной лежал эскиз, каждый его уголок прижимала резная статуэтка. Статуэтки тоже были символами силы. Одна — копия Голубого Леопарда, верно служащего Императору, вторая — як, самка–вожак стада, гордая и сильная, избранная по праву. Третьей была котти, вырезанная из какого–то очень плотного черного камня, гладкая, точно стеклянная на ощупь, и необычно тяжёлая для своих размеров; а четвёртой фигурой являлся человек, лицо которого было очерчено так уверенно, что не могло быть ничем иным, как портретом. Портретом человека, которого я знала, о котором втихомолку шептались на рынке, о котором говорили, что даже в собственной семье ему не нашлось места, таким он был малодушным, этот Хинккель из Каулаве.

Самостоятельную работу такой сложности Равинга доверила мне впервые, потому я работала вдвое медленнее её. В замкнутой комнате было жарко, я сбросила блузу и, склонившись над крошечной фигуркой, всё чаще стирала рукой пот со лба.

Равинга вставила в корону куклы последний почти невидимый драгоценный камешек. Затем повернула куклу в руках, критически оглядывая её.

Трижды я видела Императора достаточно близко, чтобы рассмотреть его лицо. Это могла быть кукла, но искусство Равинги отразило в ней столько жизни, что я ни капли не удивилась бы, если бы крошечный император вдруг выскользнул бы у неё из пальцев и зашагал по столу сам по себе.

Она аккуратно поставила его на подставку из чёрного камня и нетерпеливым движением повернула ко мне лицом.