Суринам

У него был неожиданно молодой и высокий голос. Мастиф немедленно повернулся и, обойдя старика, сел у его левой ноги. Старик кивнул Илье, словно был совершенно не удивлён его появлением. Затем он просто скрылся обратно в комнате. Мастиф последовал за ним.

Илья остался один. Он стоял посреди длинного коридора, ошеломлённый происходящим. Затем Илья пошёл к освещённой двери. Он поравнялся с проёмом и встал, осматривая комнату; это был кабинет.

Старик сидел у длинного стола вполоборота ко входу. Стол был придвинут к раскрытому окну, на столе горели две большие лампы. Рядом с книжным шкафом у стены напротив горел высокий торшер. С другой стороны торшера темнел широкий кожаный диван с круглыми подлокотниками. На диване лежало несколько книг. Почему-то было ясно, что их читают все сразу.

Мастиф, лежавший у стола, увидел Илью и вскочил.

— Нет, Гроот, — сказал старик, не оборачиваясь. — Лежать, лежать. Я кому сказал — лежать.

Мастиф лёг. Судя по акценту, старик был американец.

— Простите. — Вдруг Илья понял, что не знает, что спросить. Ситуация казалась абсурдной.

Илья помолчал и задал абсолютно идиотский вопрос: — Вы говорите по-английски?

Старик повернулся к Илье и неожиданно улыбнулся.

— Время от времени, — весело сказал старик. — Время от времени.

Мастиф глухо рокотал, лёжа на полу: ему не нравилась эта беседа.

— Тихо, Гроот, — одёрнул собаку старик. — Вам необязательно прижимать к себе подушку, — обратился он к Илье. — Гроот вас не тронет. По крайней мере, пока я здесь.

Илье стало неудобно. Он ещё сильнее прижал подушку к животу.

— Скажите, вы не знаете, где все Рутгелты? — спросил Илья.

Он старался говорить спокойно.

— Рутгелты. — Старик снова улыбнулся. — Да кто где. Кроме того, они вовсе не Рутгелты.

ПАРАМАРИБО 8

КОГДА Илье было пять, его мать рассталась с отцом. Причин ему никто не объяснял, да он, будучи слишком мал, чтобы понять, почему отца больше нет в доме, ничего и не спрашивал. Отец, впрочем, и раньше бывал дома не часто.

Через год — было лето, и Илья с детским садом жил за городом — мать приехала навестить его с другим мужчиной. Тот был молод и худ. Его лицо состояло из углов, а длинная прямая чёлка почти падала на глаза. Он не знал, как вести себя с детьми, но не старался подделаться и не улыбался глупой, беспричинной улыбкой, как многие взрослые, когда говорят с маленькими. Мужчину звали Марат. Просто Марат, без «дядя».

Илью отпустили с ними гулять, и они пошли сквозь лес, в котором стояли двухэтажные оранжевые корпуса. На детской площадке — в самом конце территории — Марат покачал его на качелях, а потом покачался сам. Мать сидела на краю песочницы и смотрела на них; в тот день она неожиданно много молчала.

У Ильи тогда была любимая игрушка, маленькая плюшевая собака, Кутя. У собаки был кожаный, а не пластмассовый нос, что в глазах Ильи делало её более настоящей. Ночью Илья клал Кутю на подушку и укрывал одеялом.

Днём он носил его всюду с собой и иногда пытался кормить. Кутя не ел, но продолжал оставаться весёлым.

В тот день они покачали Кутю тоже, а потом начался сильный июльский дождь, ливень. Рядом с детской площадкой стояла беседка, куда они бросились прятаться. Мать и Марат обсуждали, как они теперь, под дождём, доберутся до электрички, чтобы ехать в Москву, а Илья весело бегал по беседке.

Вдруг мать вспомнила, что Илья должен обязательно вернуться в корпус к пяти часам — полдник. Они побежали через мокрый лес, Илья на руках у Марата. От Марата пахло табачным дымом, и Илье это нравилось. Он хотел, чтобы Марат не уезжал и продолжал носить его на руках.

И тут Илья понял, что Кутя остался в беседке.

Они уже были у корпуса, где жила его группа. Илья начал плакать и звать Кутю. Дождь усилился, мешаясь со слезами, и Илья рвался обратно в беседку. Воспитательница, выбежавшая на крик, подозрительно смотрела на Марата. Мать волновалась, что они опоздают на электричку. Она пыталась успокоить Илью, но тот был безутешен.

— Он убежит в лес и заблудится! — кричал Илья. — Там волки, волки, а он маленький!

— Глупости. — Мать устала и боялась опоздать на поезд. — Никуда он не убежит: он не настоящий.

— Настоящий, настоящий! — захлёбывался в слезах Илья. — Его волки съедят!

Мир, как он был раньше, кончился. Мать не понимала его и не жалела Кутю. Воспитательница держала Илью за руку и тянула в корпус, называя по фамилии. Илья их всех ненавидел.

Тогда Марат потушил сигарету и, наклонившись к Илье, сказал:

— Я за ним сейчас пойду. Жди здесь.

Он повернулся и пошёл в шумящий дождём лес. Одежда мокро облепляла его, и он казался ещё худее, чем был.

— Марат, ты что? — позвала мать Ильи. — Опоздаем на электричку, эта — последняя. Да поплачет и успокоится. Они завтра пойдут гулять и найдут его игрушку.

— Доберёмся, — сказал Марат, не оборачиваясь. Он стал быстро не виден в темени деревьев.

Илья сразу замолчал. Он тут же поверил этому незнакомому мужчине, от которого пахло сигаретами. Он знал, что тому можно верить во всём и всегда. Потом, все пятнадцать лет, которые они прожили вместе, когда Марат женился на его матери, Илья продолжал ему верить и никогда об этом не жалел.

Кутю, однако, Марат не нашёл, и детство в тот день кончилось. Илья плакал, пока не заснул у Марата на руках, и ему нравилось, что тот его крепко держит, и Илья старался плакать ещё больше, даже когда слёзы уже прошли.

Мать сидела на стуле напротив и молча глядела на них. Электричка давно ушла, и было некуда спешить.

Много лет после этого Илья был уверен, что Кутю съели волки.

Сейчас, в полуосвещённом коридоре Хасьенды, это чувство — что знакомый мир кончился и что-то невозвратное, окончательное изменило всю жизнь — вернулось и заполнило Илью. Он поверил старику сразу, как когда-то сразу поверил Марату. Он знал, что старик говорит правду. Знал и не хотел.

— Что значит «не Рутгелты»? — Илья шагнул в комнату. Мастиф зарычал сильнее, но Илье сейчас было не до него. — Кто же они, если не Рутгелты? И кто — вы? Что вы вообще здесь делаете?

Старик несильно ударил мастифа по широкой круглой шее и приказал молчать. Тот недовольно засопел, но послушался.

— Я — хозяин дома, — сказал старик. — Позвольте представиться: Оскар Кассовский. Люди, которых вы знали как Рутгелтов, мои друзья и гости. Как и вы были моим гостем всё это время.

Он говорил легко, свободно и весело смотрел на Илью. Тот не знал, что ответить. Одно было ясно: Кутю снова съели волки. Ему хотелось ударить Кассовского.

— Вы голодны? — Кассовский встал. — Вы же не ели ничего с самого утра. Ваутер, должно быть, вас в лодке кормил всякой дрянью.

— Откуда вы знаете Ваутера? — Илья тут же пожалел о вопросе. Теперь было окончательно ясно, что старик не лжёт. Илья вдруг почувствовал, что очень голоден. Он и вправду не ел весь день, но как-то об этом забыл.

Старик улыбался. Он не собирался отвечать на глупые вопросы. Он улыбался и ждал.

— Где Рутгелты? — спросил Илья. — Где Адри? Что вы с ними сделали?

Старик рассмеялся. Странно, он говорил высоким звонким голосом, а смех был низкий, хрипловатый смех-баритон.

— Это вы на самом деле хотите спросить, что они с вами сделали, — сказал старик. — С Адри всё в порядке, — заверил он Илью. — И с другими тоже. Их здесь нет, вот и всё. Сейчас самое лучшее, если вы примете это как данность: их здесь больше нет.

Илья молчал. Он не знал, что сказать.

— Были Рутгелты, и нет, — засмеялся Кассовский. — Как в сказке. Жили-были… А теперь нет.

Ему было весело.

— Я сейчас пойду в полицию, — сказал Илья.

Он знал, что никуда не пойдёт, но должен был что-то сказать.

— Конечно, конечно, — заторопился Кассовский. — Хотите, я распоряжусь, чтобы вас подвезли? А то вы ведь, должно быть, и не знаете, куда идти.

Он подошёл к книжному шкафу и, не глядя, достал с полки книгу и протянул Илье. Книга была в твёрдом тёмно-зелёном переплёте, и на ней золотым тиснением надпись: De Officiele Folder van de Regering van Suriname. Это был справочник министерств Суринама. Кассовский открыл его на странице с надписью: Ministerie van het Binnenland en Politie. Он ткнул пальцем в какую-то тройную голландскую фамилию и дружелюбно сказал:

— Это комиссар полиции, мой приятель. Можете позвонить ему прямо сейчас и задать все вопросы. Он ещё в офисе, я с ним говорил минут двадцать назад. Скажите дежурному, что звоните от меня, а то комиссар не возьмёт трубку.

Илья уставился в справочник. Всё казалось бесполезным. Он хотел, чтобы всё как можно быстрее кончилось. Он хотел проснуться.

— Смотрите, — сказал Кассовский, — ваш самолёт уже улетел, следующий самолёт в Нью-Йорк только через три дня. Билет я вам поменяю, не беспокойтесь. Вы, конечно, можете поехать в гостиницу, если хотите, но, поверьте, у меня вам будет лучше. Вы же были моим гостем всё это время, оставайтесь ещё.

— А кто же эти люди, если не Рутгелты? — Илья спросил просто так, чтобы соглашаться не сразу.

— Они мои друзья, прекрасные люди, но совсем не Рутгелты. Они вообще не родственники.

— А Адри? — спросил Илья. Он понимал, что это звучит глупо.

— И Адри не Рутгелт, — развеселился Кассовский. — Уж кто точно не Рутгелт, так это Адри. Да успокойтесь вы, — заверил он Илью, — никаких Рутгелтов вообще нет; я их просто придумал.

— Для чего? — спросил Илья. — Для чего всё это?

Он начинал злиться, и Кассовский это почувствовал. Илье хотелось его ударить и бить, бить, пока тот не отдаст ему прежнее. Илья шагнул к старику. Мастиф немедленно вскочил на ноги.

— Гроот, место, — приказал Кассовский. — Смотрите, Илья. — Он первый раз назвал его имя. — Сейчас вы всё равно ничего не поймёте: вы слишком расстроены. Почему бы вам не принять душ, переодеться, и мы обо всём поговорим за ужином. Мне кажется, так будет лучше.

Кассовский смотрел на Илью, щурясь и улыбаясь. Илья вдруг ощутил, как он грязен — после четырёх дней в джунглях, где его поливали водой с листьями и порубленными корнями, после лодки, где он лежал в забытьи неизвестно сколько. Он провёл рукой по волосам: те были необычно жесткими на ощупь и напоминали шерсть терьера. На ладони у Ильи налипло крошево листьев. Первый раз за сегодня Илья ощутил свой запах — запах немытого тела и высохшего пота. Он захотел смыть с себя всю эту грязь и весь этот день. Илья повернулся и, не говоря ни слова, пошёл прочь.

— Приходите на Keuken Terras, — крикнул вслед Кассовский. — Будет рыба по-креольски. И ваши любимые жареные платанос.

Даже это он знал.

Пока Илья больно соскребал с себя грязь под душем, он продумал все вопросы, которые задаст Кассовскому. Илья составил список вопросов, очень хитрых, которые загонят Кассовского в ловушку, и тот будет вынужден признаться, сказать всю правду. Какую, Илья пока не знал. Главное, он должен будет сказать Илье, где Адри.

Он услышал шум мотора, когда вытирался. Илья выбежал в комнату и увидел в окно, выходящее на фонтан, отъезжающий джип, «тойоту». Илья натянул на ещё мокрое тело шорты и сбежал на первый этаж, на кухню. Он уже знал, что случилось, но не хотел себе в этом признаться.

На кухне было темно и пусто, но на Keuken Terras горели лампы под потолком и стол был накрыт. На одного человека. Илья посмотрел на затянутые сетками от мух тарелки, и ему захотелось плакать. Все его вопросы теперь было некому задавать.

Он не стал есть. Илья нашёл на кухне ром и, взяв бутылку, пошёл на Семейную террасу. Неизвестно откуда взявшийся мастиф плёлся за ним и нестрашно ворчал. Илье было всё равно; сейчас он даже хотел, чтобы мастиф на него набросился, он хотел хоть какого-то выхода чувств. Он хотел драмы. Но мастиф был настроен вполне дружелюбно и лишь порыкивал для порядка.

Илья лежал в гамаке и пил ром из горлышка широкой бутылки. Звёзды заполнили южное небо, не давая ему остаться одному. Илья пил ром и ни о чём не думал. Он не боялся москитов: те не кусали людей с алкоголем в крови. Илья смотрел в небо и слегка покачивался. Внизу, тяжело дыша, спал мастиф.

ПАРАМАРИБО 9

УТРО в тропиках наступает сразу: лиловый ночной воздух вдруг светлеет оранжевым, и небо — без всякого перехода, не давая миру подготовиться к новому дню — обрушивается на землю яростной синевой. Солнце — красный диск — неожиданно оказывается прямо над головой, и всё, утро, и надо жить заново. Шорохи ночи — неуверенные, вкрадчивые — в мгновение меняются на резкие звуки дня, и некуда, некуда, некуда укрыться от пронизывающего всё вокруг света. Утро наступает сразу и навсегда.

Солнце нашло Илью под навесом и заставило открыть глаза. Илья чувствовал, что всё ещё пьян и что весь мир пропах ромом. Он попытался задремать, провалиться в полусон, но знал, что это бесполезно: в тропиках не бывает переходных состояний — всё случается сразу и навсегда.

Он был один: пустой сад молчал, и дом — нежилой, неживой — не звал внутрь. Мастиф куда-то делся, и Илья, выбравшись из гамака, пошёл вниз на Keuken Terras. Здесь всё было по-прежнему: под навесом горел ненужный свет, и ужин, не съеденный вчера, стал его завтраком. Илья потушил свет. Он ел всё, как было, холодным: лень подогревать.

Он нашёл в холодильнике фрукты и кучу прочей еды. Можно было не бояться умереть с голоду. Илья тщательно вымыл за собой посуду: он не терпел беспорядка. Тарелки он поставил на металлическую решётку рядом с раковиной. Он пожалел, что посуды было так мало — всего-то три тарелки; теперь, когда механическая деятельность кончилась, нужно было принимать решение — что делать дальше.

Илья сварил себе кофе в итальянской медной турке с надписью Magnificaffe и пошёл на террасу. Он сел за маленьким столиком в углу, рядом с цветами. Здесь, на специальной металлической подставке, стояли собачьи миски — одна с водой, другая пустая. Илья сменил мастифу воду и насыпал сухой корм из тяжёлого пакета в углу. Он огляделся и — с сожалением — не нашёл других причин отвлекаться от главных мыслей. Илья стал пить кофе и думать о будущем и о прошлом.

Его самолёт улетал через два дня. Можно было пойти в гостиницу, можно было остаться у Кассовского (Илья отметил, что сразу стал думать о Хасьенде как о доме Кассовского). Он решил остаться: была надежда, что появится кто-нибудь, кто всё объяснит. Кто-то, кто восстановит прежнюю жизнь и вернёт ему Адри. Втайне Илья понимал, что вернуться она может только сама.

Если Рутгелты были не Рутгелты, то кто они? Зачем, для чего они устроили весь этот спектакль с богатой креольской семьёй, живущей на трёх континентах? Что было им нужно от Ильи? Он знал, что у него нет ничего, что бы он мог им дать и что бы они не могли получить сами.

Он не мог понять, не мог даже отдалённо представить цель этого представления. Никакой корысти у Рутгелтов — Илья продолжал их так называть — быть не могло: у него не было ни денег, ни знаний, которыми он мог бы с ними поделиться. Они не производили впечатление душевнобольных; наоборот, разумные, серьёзные, интеллигентные люди. И Адри? Ведь она его любит. Тогда почему? Почему?

Ответов не было. Илья сварил ещё кофе и снова уселся в глубокое удобное кресло. Мастиф уже был на террасе и шумно, неаккуратно ел, порыкивая на Илью. Потом он полакал из миски с водой, лёг неподалёку и тут же заснул. Илья понял, что больше можно не бояться.

Он решил искупаться. В коридоре, по пути в свою комнату за плавками, Илья захотел ещё раз зайти в спальню Адри. Он тронул дверь: закрыто. Илья подёргал ручку: закрыто. Он проверил все комнаты на этаже; все спальни, кроме его комнаты, были заперты. Илья пошёл на третий этаж, где вчера встретил Кассовского. Он уже знал, что все комнаты там будут тоже закрыты, но упрямство заставило его подняться и методично подёргать все дверные ручки. Всего на третьем этаже было семь комнат.

Илья обошёл дом. Он подсчитал, что в доме двадцать девять комнат, включая кухню, и семнадцать из них заперли. На втором этаже была открыта только его спальня — единственная из всех, а также музыкальная комната и большая гостиная перед Семейной террасой. Весь первый этаж был открыт, кроме библиотеки. Об этом Илья пожалел больше всего.

Он вернулся к себе, надел плавки и пошёл к бассейну. На деревянных шезлонгах лежали толстые синие непромокаемые матрасы, в тон голубой воде. Илья постоял на трамплине, смотря в воду; он умел красиво прыгать и сейчас жалел, что было не для кого. Подумав, Илья всё-таки прыгнул, почти без плеска, и долго плыл под водой. Когда он вынырнул у дальнего края бассейна, его ждал мастиф.

Рядом с бассейном было небольшое здание, отделанное терракотовой плиткой, где хранились матрасы, шезлонги, были душ и холодильник. Во встроенных стенных шкафах Илья нашёл множество чистых сложенных полотенец. В холодильнике стояли бутылки с водой и лежало забытое кем-то яблоко. Илья взял одну бутылку и лёг на шезлонг.

Ему было решительно нечего делать. Он понимал, что Кассовский уехал, чтобы дать ему перегореть, охладиться; такой же тактикой пользовались следователи в КГБ. Иногда подследственного вдруг переставали водить на допросы, и он через пару дней начинал волноваться, томиться, придумывать всякие объяснения и — главное — ждать, ждать. Когда в конце концов его вызывали, тот был счастлив и готов рассказать многое, чтобы это томительное ожидание, эта неизвестность больше не повторились. Илья знал их тактику и знал, что она работает. «Поэтому он и библиотеку запер», — подумал Илья. Кассовский хотел истомить его бездействием, ожиданием. Но для чего? Для чего?

Он решил не мучить себя вопросами, на которые у него всё равно не было ответов. Нужно было сконцентрироваться на стратегии: если Кассовский его для чего-то выдерживает, значит, он вернётся. Значит, ему от Ильи что-то нужно. Значит, надо быть готовым к этому «что-то». То есть ко всему.

Оставалась проблема с Адри: почему она заодно с другими, против Ильи? Как многие мужчины, Илья был готов поверить во что угодно, но не в неискренность своей женщины. Он начал выдумывать объяснения: может быть, её прячут? Илья покачал головой: Адри не из тех, кого можно держать насильно, — себе дороже. Да и Рутгелты не казались ему способными на такое. Ответов не было, и Илья нырнул в воду, чтобы смыть с себя дурную бесконечность размышлений и липкую испарину дня.

После купания Илья обошёл сад; там было пусто. Обычно в саду работали люди, подстригая ветки, распыляя какие-то жидкости и делая всю ту большую работу, что после радует глаз. Сейчас сад стоял пустой, и клумбы ярких, словно нарисованных цветов заполняли пространство тщательно продуманным узором. Илья дошёл до ворот и, наконец, потрогал грифонов. Они и вправду были не львы.

Ворота стояли открытые; Илья мог идти куда угодно. Он уже знал, что никуда не уйдёт и будет дожидаться возвращения Кассовского. Тот, судя по всему, тоже это знал и, оставив ворота открытыми, показывал Илье свою власть: Илью никто не удерживал в Хасьенде, он сам не мог уйти.

На полпути назад Илья встретил мастифа. Тот поджидал Илью, сидя на гравиевой дороге и загородив собой путь. Илья решил не обходить пса и пошёл прямо на него. Мастиф не пошевелился, лишь собрался в литой ком мускулов. Пришлось обойти. Илья понял, кто здесь настоящий хозяин.

В доме было прохладно. Илья попробовал взломать дверь библиотеки, но не смог. Он обошёл все этажи ещё раз, но не нашёл никаких инструментов. На кухне были щипцы для сахара — сахар в Суринаме продавали большими коричневыми неровными кусками, прямо с плантаций, но для вскрытия тяжёлых дверей из твёрдого тропического дерева щипцы не годились.

Он был оставлен один, наедине со своею тоской. Никого. Только мастиф, что жил какой-то странной, параллельной жизнью, появляясь и исчезая по одному ему ведомому расписанию.