Суринам

Вечером, когда Илья снова лежал в гамаке на Семейной террасе, он попробовал поговорить с мастифом, но тот мгновенно заснул. Илья обиделся и пошёл к себе в комнату. Мастиф тут же проснулся и поплёлся за Ильёй, тяжело вздыхая. Он улёгся за дверью, и было слышно, как он там сопит.

Утром Илья долго лежал в постели, разглядывая свою комнату через дымку москитной сетки. Он искал любые причины, чтобы не вставать и не встречаться со своим одиночеством. Оставаясь в комнате, можно было представить, что там, за дверью, его ждёт дом, полный людей. На самом деле, понимал Илья, его там ждёт только мастиф.

Следующий день был повторением вчерашнего. Илья похватал какой-то еды из холодильника и съел её стоя, прямо на кухне: он не хотел возиться с посудой. Затем Илья сделал себе кофе и пошёл на террасу. Он поменял воду и насыпал новой еды для мастифа. Он не знал, что ещё можно сделать. Илья громко позвал пса по имени, но тот не пришёл.

День тянулся долго, мучительно, жарко. Влажная духота быстро наполнила воздух, оттеснив любую надежду на прохладу до вечера. Купаться было лень. Ходить было лень. Даже спать было лень, но эту лень Илья поборол и заснул посреди дня, под навесом у бассейна, прямо на мокром синем матрасе, который он стащил с лежака в тень.

Он проснулся скоро, сон получился некрепкий и какой-то тревожный. По сну метались тёмные тени и что-то хотели от Ильи. Потом лицо Ам Баке, то есть другое лицо — но это был он, Илья знал, что он, — заполнило собой всё и опустилось на Илью сверху. Илья испугался и проснулся. Он прыгнул в бассейн и долго плавал под водой, изредка высовываясь наружу глотнуть воздух.

День переломился, и вечер — мгновенно, без теней — резко упал на землю. Илья побродил по пустому дому, зовя мастифа: он не видел того весь день.

Илья вышел в сад и долго ходил по гравиевым дорожкам, крича имя пса в жаркий тёмный воздух, но того нигде не было. Вдруг Илье стало страшно, и он вернулся в дом. Он подумал и решил запереть все двери в дом изнутри; эти дни дом стоял открытый.

После душа Илья полез в сумку за чистыми шортами. Они лежали сверху: сумку укладывал не он, он бы положил шорты вниз, а сверху рубашки. Илья вытащил шорты и замер: прямо под ними лежала красная лента, которую Адри оставила у него после их первой ночи в Парамарибо.

Как был, голый, Илья сел на кровать. Он знал, что ленту в сумку положила Адри. Он смотрел на ленту и пытался разгадать её смысл: надежда, обещание, прощание? Не забывай меня? Забудь? Миллионы догадок проносились у него в голове, сменяясь новыми, а те — другими.

Илья вспомнил ночь, когда она оставила ленту, и другие их ночи и дни, и тоска, что Адри нет рядом, ввинтилась внутрь и стала засасывать в себя всё его существо. Он вдруг обессилел и должен был лечь на кровать. Он не мог без неё, и это нельзя было ничем подменить.

Илья не хотел оставаться в комнате, где они были вместе, один. Он взял ленту и пошёл на Семейную террасу. Ему нравилось идти голым в тёмноте дома: в этом была свобода, как в ночном купании.

Илья нашёл недопитый ром и лёг в гамак. Он позвал мастифа. Тот не пришёл. Илья позвал ещё раз, и ещё, и ещё и слушал, как имя собаки с двумя долгими, гулкими «о» улетает в пустоту ночи. В саду цокали цикады, но им Илья не мог рассказать об Адри.

Он покачивался, отпивая душистый ром из горлышка и пытаясь рассмотреть в темноте ленту; было не видно. Тогда Илья повязал ленту туда, где Адри оставила её в их первую ночь. Он подумал и сделал бант. Было жалко, что в темноте он не мог видеть, как это выглядит.

ПАРАМАРИБО 10

НИКТО по-настоящему не знает, зачем человеку сон. Отдых, путешествие в другие миры, переживание и интерпретация дневного опыта — все эти объяснения были выдвинуты и опровергнуты многими и многократно. Всё, что известно доподлинно, — это как мы спим, но до конца не ясно — зачем.

Илья редко помнил сны; он знал, что они ему снятся, но, проснувшись, не мог вспомнить их суть. Были сны, впрочем, которые он помнил всю жизнь.

Один, приснившийся, когда Илье было пять, Илья помнил особенно хорошо: он в маленьком самолёте — у него был такой игрушечный, но во сне самолёт был настоящий, — и вместе с ним в самолёте корова. Потом он стоит на земле, под самолётом и смотрит, как корова падает на землю. Корова чёрная, с белыми пятнами, и она заполняет собой всё небо. Корова падала спокойно и как-то задумчиво. Было не страшно на это смотреть.

Смысл этого сна Илья пытался понять много лет, но безуспешно. В детстве он лично не знал никаких коров, не был знаком ни с одной. На самолётах он тогда не летал; они с мамой ездили к морю на поезде, двое суток, и Илья любил эти поездки. Он никогда не видел падающих с неба коров — ни до сна, ни после. Но сон, однажды приснившись, остался в памяти навсегда. Глупый сон, ей-богу.

Сейчас Илья проснулся в гамаке посреди ночи от чувства, что был не один. Сегодняшнего сна он не помнил; не помнил даже, был ли сон. Он лишь знал, что не один, знал ещё до того, как открыл глаза и увидел свет под навесом террасы. В ровном галогеновом тумане лампы над креслом, где обычно сидела Ома, кружилась кутерьма насекомых. Илья приподнялся в гамаке посмотреть; там с книгой в руках сидел Кассовский.

«Снится», — была первая мысль. Потом Илья понял, что нет, он проснулся и Кассовский настоящий. Илья обрадовался, что кончилась неизвестность и теперь Кассовский объяснит ему, что произошло. Продолжает происходить.

Будет происходить.

Он сел в гамаке, и осторожность, зэковская закалка, окатила его холодным внутри: не показывать радости, подумал Илья. Он ведь этого и добивался, чтобы я его ждал, был рад видеть. Играли мы в эти игры.

Илья встал. Кассовский поднял голову и улыбнулся. Илья посмотрел в ответ без улыбки.

Вдруг он ощутил, как что-то струится у него по ногам. Илья поглядел: он стоял голый, как лёг, и красная лента развивалась внизу, завязанная большим бантом там, где он её завязал. Илья представил, как он выглядит со стороны, и рассмеялся. Кассовский тоже рассмеялся.

— Держите. — Он бросил Илье его шорты. — Я позволил себе зайти в вашу комнату и принести их сюда на случай, если вы захотите одеться. Впрочем, в этом нет необходимости: меня ваш вид совершенно не смущает. Если хотите, можете оставаться как есть.

Илья не хотел. Он натянул шорты прямо на ленту, и потом пришлось их снова расстёгивать, чтобы её развязать. Илья подошёл поближе к Кассовскому и сел в низкое кресло, что так любила Кэролайн. Было удобно.

Кассовский положил книгу на пол. Он поднял сетчатый купол, закрывавший поднос на узком ратановом столике, и предложил Илье сыр, фрукты и крекеры. Затем он встал и принёс бутылку белого вина из маленького холодильника в углу. Илья отметил, что на подносе уже стоят два бокала.

Кассовский налил вино и протянул Илье его бокал. Илья отрицательно покачал головой: он был не намерен есть и пить с Кассовским, пока тот не начнёт объясняться по сути. Илья решил вести себя по тюремным правилам: если ешь с человеком, то принимаешь его и всё, что он делает. По-тюремному это называлась «семейка». Ешь с блатными — значит, должен жить как блатной. Ешь с «ссучившимися» — значит, место тебе в сучьем бараке. Илья решил перемолчать Кассовского и не спрашивать ничего про Рутгелтов, пока тот сам о них не заговорит. А там поглядим, кому какой фарт.

Кассовский, ничего не сказав, поставил бокал Ильи на столик и взял свой. Он сделал маленький глоток и взял с большой квадратной тарелки виноград. «Странно, — подумал Илья, — откуда у него виноград?» В холодильнике на кухне винограда не было, это Илья помнил точно. Да и вообще, виноград в Суринаме не рос.

Они продолжали молчать, но как ни странно, это было не тягостно, не тяжело. Молчание неожиданно получилось лёгким, как игра. Кассовский сумел сделать его таким, понял Илья. Кассовский наполнил молчание улыбками и сделал его общим, а не молчанием одного Ильи. Молчание теперь связывало их, соединяло; это было молчание близких людей, которым даже не надо говорить: и так всё понятно. Внутри этого молчания было удобно.

Илья закрыл глаза, чтобы показать: он больше не участвует в этом молчании. Сквозь паутинки ресниц он видел, что Кассовский взял с пола книгу и принялся снова читать. У него было занятие, которое могло продолжаться бесконечно, а у Ильи не было. Кассовский его переиграл.

Можно было не притворяться; Илья открыл глаза и прочёл название книги: «Шаманизм», Мерсиа Элиаде. По-английски. Илья заметил, что на полу рядом с креслом лежат ещё две книжки, но не было видно — какие. Он обдумал ситуацию и решил атаковать. Может быть, это выведет Кассовского из равновесия и он скажет Илье что-нибудь важное.

— Готовитесь к очередному ритуалу с Ам Баке? — спросил Илья. — Изучаете теорию перед тем, как заманить и напугать следующего гостя?

Кассовский отложил книгу. Он посмотрел на Илью каким-то тяжёлым, мутным взглядом, который Илье не понравился. В этом взгляде не было и следа той светскости и подчёркнутой вежливости, с которыми Кассовский раньше обращался с Ильёй. Это был плохой взгляд, от которого хотелось отвести глаза. И вообще побыстрее уйти.

— Вы действительно считаете, что вас специально пугали? — спросил Кассовский. — Правда так думаете?

Илья кивнул. Внутри он не был до конца в этом уверен, но решил не сдаваться. Он хотел разозлить Кассовского. Но он не хотел, чтобы тот на него так больше смотрел.

— Вы знаете, весь этот бред про оборотней, про живущий во мне дух какой-то малой богини… Можно было придумать что-то поинтереснее. Посложнее. Поубедительнее.

Кассовский смотрел на Илью без улыбки. Его взгляд очистился и стал ясным, без тяжести и давящего страха, которые хлынули на Илью несколько минут назад. Взгляд стал ясным, но не таким лёгким, как раньше.

— Илья. — Кассовский замолчал. — Вы хоть представляете, кто такие оборотни на самом деле? — спросил Кассовский. — Вы же читали Тору? Помните, как начинается глава «Ной» в Книге Бытия? Сразу после главы «Берешит»?

Этого Илья не ожидал: при чём тут Тора? И при чём тут Книга Бытия? Он не знал, что сказать.

— Я вам напомню. — Кассовский сидел прямо, чуть подавшись вперёд. Свет от лампы падал ему на лицо и ложился жёлтой широкой полосой посреди открытого лба. Он цитировал на память: — «И увидели сыны Господни, что дочери человеческие хороши собой, и стали брать их в жёны. И их дети стали великими людьми». Понимаете?

— Нет. — Илья был совершенно потерян. — При чём тут оборотни?

Кассовский откинулся назад и закрыл глаза.

Они помолчали. Илья подумал и взял свой бокал. Вино было лёгким и хорошо утоляло ночную жажду.

— Вы думаете, про какого бога здесь говорится? — спросил старик, не открывая глаз. — Вы, может быть, думаете, что про бога Библии, про Творца? Про Демиурга?

— А про какого же? — удивился Илья. — Их что, было несколько?

Кассовский рассмеялся. Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, чуть покачиваясь в кресле, как молятся евреи. Затем Кассовский открыл глаза и посмотрел на Илью.

— Возьмите сыр, — посоветовал Кассовский. — Хорошо с вином.

Илья кивнул: больше не было смысла сопротивляться.

— Слушайте, — Кассовский подался к Илье, — здесь одно из тех мест в Писании, где говорится не про бога Библии, Демиурга. Здесь говорится про истинного бога — Бога Света. Прабога..

Илья кивнул. Он начинал понимать, куда Кассовский его ведёт.

— Бог Света, Прабог, которого наш друг Ам Баке зовёт Гаан Гаду — Большой Бог, не был Богом-Творцом, — сказал Кассовский. — Он был богом энергии и существовал в космосе, Плероме, в окружении малых богов.

— Куманти? — перебил Илья. Кассовский был прав: с сыром вино приобретало другой вкус.

— Их называют по-разному: греки звали их «архоны», древние евреи «нефилим», а в Уатта-Водун их называют «Куманти». Иногда их называют «ангелы».

Кассовский замолчал. У него была странная манера делать паузы там, где люди слушают внимательнее всего. Илья уже понял, что Кассовский излагает гностическую концепцию возникновения мира, но при чём тут оборотни? Он решительно ничего не помнил про оборотней в гносисе.

— Я знаю, — сказал Илья. — В Плероме — космическом вакууме — всё было энергией, материи же не было вообще. Там также были пнеумы, наши исконные сущности, наш дух. Пнеумы, как и всё вокруг, были чистой энергией. Они были всегда.

— Именно, — согласился Кассовский; он был рад, что Илья знаком с гносисом. — Всегда. Просто искорки света, часть космоса. Часть самого Прабога. Но когда Демиург, Творец, создал материальный мир, он предложил пнеумам материю, плоть, — продолжал Кассовский. — Он, Создатель, ложный бог, предложил им выбор: остаться искорками света в Плероме или обрести новое существование в материальном мире. Стать людьми. Испытать новое. Понимаете? Просто испытать новое. Об этом и есть библейская история об изгнании из рая, из Плеромы. Он — Творец — их обманул. Или сам не знал, что случится.

— А что случилось? — спросил Илья.

Кассовский отпил вина. Помолчал.

— Многие согласились, соблазнённые новыми ощущениями, которые дают временность и смертность. Расплатой за это была утрата знания о том, кто они на самом деле. Чем больше пнеум выбирали материю, тем больше увеличивалась плотность мира, и постепенно пнеумы перестали помнить, кто они. Мы забыли, кто мы. И откуда.

Он снова сделал паузу. Илья уже привык к его манере говорить. Мотыльки обжигались о лампу, но продолжали лететь на свет.

— Энергия — лёгкая, — каким-то пустым, потерянным голосом сказал Кассовский. — Понимаете, лёгкая. А материя очень тяжёлая. Очень плотная.

— Ну и что? — спросил Илья. Он потерял нить рассуждений Кассовского, но чувствовал, что объяснение близко. Он огляделся, не появился ли мастиф; того нигде не было.

— А то, — сказал старик, — что в начале времён, пока материальный мир был ещё не так плотен, архоны — малые боги, ангелы — могли спускаться к нам и общаться с людьми, включая секс. То есть не секс в материальном, плотском понимании, а энергетическое оплодотворение. Вот отсюда и память о том, как боги стали брать в жёны дочерей человеческих. Помните античные мифы? Все герои — дети богов. Как и в Торе. Вот это о чём. Помните непорочное зачатие? Вот это о чём.

— А почему они перестали? Куда они подевались?

— А-а. — Кассовский допил вино. — Это-то и есть главное: чем больше количество материи, тем она энергетически тяжелее. Чем больше становилось людей — плоти, тем плотнее становился материальный мир. Затем плотность мира стала так велика, что энергетические существа — боги — или умерли, как бы задохнулись среди этой плотности, или предпочли прекратить общение с миром. Просто ушли и оставили нас одних, среди нашей тяжести. Но также они оставили на земле своих наследников, в которых живут их пнеумы. Как гены на материальном уровне.

Илья молчал. Он никогда не представлял себе всё это так буквально. «Неужели правда? Неужели я действительно?..» Он взглянул на Кассовского.

Кассовский смотрел на него в упор. Он хотел, чтобы Илья осознал важность того, что сейчас будет произнесено.

— Эти люди — наследники богов, или нэнсеке, — сказал наконец Кассовский, — люди особой энергетической конфигурации. В таком человеке как бы живут две пнеумы: одна — его собственная, а вторая — божественная искра, которая всегда готова к возвращению в Плерому. Которая — помнит. Поэтому маги видят их как двойное существо. Из двух энергетических сфер.

Кассовский откинулся назад. Он снова сделал паузу. Илья не хотел её прерывать.

— Вот вам и оборотни, — странно безразличным, пустым голосом сказал Кассовский. — Вот вам и оборотни.

Было неподвижно в ночной тиши сада. Даже цикады молчали, словно прислушиваясь к их беседе.

«Есть логика, — подумал Илья. — Если это правда, понятно, почему царские династии обычно оправдывали право на престол своим божественным происхождением. Понятны античные мифы. Понятно непорочное зачатие». Сейчас, однако, его интересовало другое.

— А как можно вернуться в Плерому, если вспомнить свою сущность? Это что, буквальное возвращение?

Кассовский поморщился. Темнота вокруг перестала быть лиловой, проступил сиреневый свет, и было ясно: сейчас — сразу — наступит утро.

— Рано об этом. — Кассовский встал с кресла. Он говорил не в своей обычной книжной манере — полными фразами, а отрывисто, ломаным языком: — Это когда будем о хаосе. Это тогда, а теперь рано. Сейчас важно помнить: пнеумы, в каждом из нас, должны вернуться домой, в Плерому. Должны вспомнить, кто они. Кто мы и откуда. А материя мешает. Слишком плотная. Слишком много плоти.

Илья тоже встал. Он пытался ощутить свою материальность как отдельное от себя качество, но не мог. Это было несколько стыдно. Его божественность не хотела себя проявлять. Ему было и так хорошо.

— А где Адри? — спросил Илья. Он думал, что сейчас Кассовскому всё равно и тот скажет правду. Что скрывать, когда мир так плотен.

— Адри? — Кассовский улыбнулся и стал собой, прежним. Светский, интеллигентный старик. Илья навидался таких среди профессоров в Колумбийском университете.

— Адри вернулась к себе домой, — сказал Кассовский. Он был готов рассказать Илье всё, всё, что тот хотел слышать.

— В Нью-Йорк? — Самолёт завтра, и он сможет её увидеть, из аэропорта сразу поехать к ней. Радость заполнила Илью тёплым, ровным чувством.

— Почему в Нью-Йорк? — удивился Кассовский. — Квартира на Линкольн Сквер — моя квартира. А Адри уехала к себе домой, в Сипалвини.

Кассовский посмотрел, понимает ли его Илья. Тот не понимал.

— Это на юге Суринама, — пояснил Кассовский. — Далеко на юге. Правда далеко.

— Ну и что. — Илья попытался сказать это как можно твёрже. — Я её всё равно найду.

Кассовский улыбнулся, не снисходительно, а радостно, как бы одобряя Илью. Он посмотрел на ленту у Ильи в руках.

— Завтрак в девять. — Кассовский повернулся, чтобы идти. — В девять. — Он вздохнул: — А можно и попозже.

ПАРАМАРИБО 11

В TO УТРО Хасьенда зажила старой жизнью.

В доме снова появились тихие женщины в тёмно-синих передниках, которые что-то мыли, скребли и натирали. Было слышно, как в саду работают люди. В дом вернулись звуки. Илья шёл к себе в спальню сквозь привычную, приглушённую активность большого места, о котором нужно постоянно заботиться. Он потрогал дверные ручки всех спален, так, на всякий случай; двери были всё ещё заперты.

В его комнату кто-то заходил и навёл порядок: на кровати лежали свежие полотенца, и одежда, вынутая им вечером из сумки, была аккуратно сложена на тёмном комоде. На подушке его ждала книга с закладкой. Илья взял книгу и прочёл английское название: «Республика Суринам: история и география страны». Он открыл книгу на заложенном месте. Это была глава о Сипалвини.

Сипалвини, прочёл Илья, самая большая провинция Суринама. Больше, чем остальные девять провинций вместе. Провинция была создана специально, чтобы объединить все не используемые страной земли на юге. Там даже не было административной столицы. Там вообще ничего не было, кроме джунглей, через которые текли длинные реки. Да ещё горы, горы, горы.

В Сипалвини, на территории в 130 567 квадратных километров, жило меньше чем 30 000 человек. Илья посчитал: i человек на 4,4 квадратных километра. Или 0,3 человека на квадратный километр. Как ни считай, получалось, что Адри ему не найти.

Илья посмотрел на книгу: Кассовский ещё раз показал, что он на шаг впереди. А может, и не на один. Илья лёг на кровать, закрыл глаза и стал думать об Адри.

Мысли мешались с тем, что ему ночью рассказывал Кассовский. Если Адри беременна его ребёнком, значит, в ней теперь тоже живёт божественная пнеума, думал Илья. Ему стало интересно, что бы Кассовский сказал по этому поводу. По его логике, Адри не должна была рожать, поскольку это лишь увеличивало количество плоти, количество материи в мире. Надо уточнить, решил Илья. Он стряхнул с себя навязчивый круговорот мыслей и пошёл умываться перед завтраком.

Keuken Terras была пуста, он пришёл первым. Сначала Илья испугался, что Кассовский снова уехал и бросил его наедине со всеми так и незаданными вопросами, но, увидев на столе три прибора, успокоился. Кто третий? Надежда как тошнота поднялась из желудка к горлу. Он знал, что это не Адри, но надеялся всё одно.