Александр Невский. Сборник

   — В недостатке мужества меня ещё никто не упрекал и, думаю, никогда не упрекнёт. Много ли было людей мужественнее и отважнее деда моего Святослава, а я вышел в него...

Святополк прошёлся по гриднице.

   — Да, в недостатке мужества не меня упрекать. Что ж? Посмотрим-посмотрим, одолеет ли меня хитрец новгородский, а что касается Станислава Смоленского, Святослава Древлянского, Бориса и Глеба...

   — Первым делом, — перебил Рейнберн, — надо избавиться от двух последних.

   — Ты знаешь, как поступили с братьями тесть твой Болеслав польский и Болеслав чешский... — вставила Клотильда, — и ты должен поступить так.

Святополк снова сел и задумался. Присутствовавшие следили за ним с беспокойством.

   — Будь по-вашему, — заговорил он наконец. — Отроки, позвать сюда бояр Путяту и Горясера и боярцев Тольца, Еловита и Лешка.

   — Привержены ли вы ко мне всем сердцем? — обратился к ним Святополк, когда они вошли.

   — Можем головы свои сложить за тебя, — ответили бояре.

   — Ты, Путята с Тольцем, Еловитом и Лешком идите на Альту к Борису, а ты, Горясер, взяв своих людей, держи путь на Муром к Глебу. Не говорите никому о том, что я приказываю вам сделать... Уберите братьев моих Бориса и Глеба...

Бояре и боярцы вздрогнули, но ни слова не проронили. Молча поклонились они и вышли из гридницы.

   — Не медлите, — крикнул им вдогонку Святополк, — поезжайте сегодня же! — И, обращаясь затем к Рейнберну, жене и Фридриху, спросил: — Довольны ли теперь?

   — Такого мужа я люблю, — ответила Клотильда. — Я впрочем, и не сомневалась в тебе!

   — Помни, что папа и тесть твой Болеслав поддержат тебя, — сказал Рейнберн, возводя очи к небу.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

VI

На следующий день в Десятинной церкви состоялось отпевание и погребение тела почившего великого князя. Несколько дней спустя в великокняжеский терем переселились из Вышгорода жена Святополка Клотильда, опекун Рейнберн, патер Фридрих, все бояре Святополковы и челядь. Однако вскоре Клотильда с опекуном Рейнберном и ляшской челядью уехала в Краков к своему отцу Болеславу. С Клотильдой уезжал и Рейнберн, Фридрих же должен был остаться при Святополке для руководства им и сообщения в Краков о ходе дел, причём в случае надобности предполагалось выслать Святополку подмогу из Кракова.

Немного спустя после этого отъезда к великому князю был позван Якша.

   — Дивлюсь, — начал Святополк, — что нет ещё вестей, особенно от Путяты. От Горясера, правда, пока ещё и не может быть: до Глеба далеко. Но всё-таки... Боюсь, как бы люди, которые любят этих князей, узнав об убийстве их, не восстали против меня...

   — Так зачем же говорить людям, — ответил Якша, — что ты приказал убить их. Будем говорить, что мы не знаем, кто их убил, что ты за всех отвечать не можешь.

   — Мне кажется, — как бы не расслышав слов Якши, заговорил Святополк, — мне кажется, что Бориса и Глеба можно было оставить. Они не опасны...

Затем князь в раздумье проговорил:

   — Опаснее Ярослав. Надо подумать о нём: он хитёр... Что скажут Судислав Псковский, Брячислав Полоцкий, Станислав Смоленский и Святослав Древлянский? Мстислав опасен... Правда, он далеко; он на одном конце, а Ярослав на другом, и где он — никому точно не известно. Ему с Ярославом не перекликнуться. Станислав хворает, есть даже слух, что он умер. Судислав и Брячислав Ярослава не любят. Я уверен, что они не помогут ему. Мог бы пойти ему на помощь Святослав, да он не из смелых.

   — Главное, — перебил Якша, — чтобы в Киеве не было козней против нас и чтобы киевская дружина, которая пошла с Борисом на печенегов, не восстала против тебя. А раз она останется без Бориса, то что же ей делать, как не примкнуть к тебе? Ты должен, конечно, осыпать её милостями. Вот только старый волк Горисвет дичится нас и вместе с Предславой и Иларионом мутят людей.

   — Подожди, справлюсь я и с этим осиным гнездом — Берестовым. Пока же нельзя его трогать. Пускай говорят: вот, мол, как великодушен Святополк, коли даже своих явных врагов не трогает! Но придёт время — и я рассчитаюсь с ними. А что касается жены моей Клотильды и Рейнберна, то это очень хорошо, что они уехали. Люди косо смотрят на Рейнберна и на ляшскую челядь. Как ты думаешь, Якша, не распустить ли слух, что я развожусь с Клотильдой?

   — Нет, — ответил, подумав, Якша, — не нужно. Если бы этот слух дошёл до твоего тестя, то у него явилось бы подозрение, что ты и впрямь хочешь отделаться от неё и от него, а ведь он тебе нужен: без борьбы с Ярославом дело не обойдётся.

   — Да, но ведь он может и не узнать.

   — Слухом земля полнится, да и Фридрих тут при тебе. Разве тебе не известно, что он всё сообщает в Краков?

   — Пожалуй... Да, Фридрих стоит над моей душой, но придёт время, когда я и от него, и от Рейнберна, и от Болеслава избавлюсь! Но вот что, Якша, я слышал, что ты оттягал у кого-то огород.

   — Это тебе, княже, вероятно, на меня Фридрих наклеветал. Он хочет оттолкнуть тебя от меня...

   — Может быть... Впрочем, это твоё личное дело. Можешь делать что тебе угодно, но теперь, пока мы ещё не укрепились, надо быть осторожным. Отдай этот огород, если даже он по справедливости и твой. Я не оставлю тебя без вознаграждения теперь же... Потом, когда мы укрепимся, бери всё у кого захочешь.

   — Будь по-твоему, княже, — ответил Якша, — хоть огород и по справедливости мой: пусть возьмут его, но ты меня, скудного, не оставь без вознаграждения за эго лишение...

VII

Был знойный июльский день. Краем дремучего бора медленно двигалась небольшая дружина; впереди ехали два всадника. Один из них — широкоплечий рыжий детина с квадратным загорелым лицом и короткой бородой — обтёр красным платком лицо и обратился к своему товарищу, худощавому всаднику:

   — Да, Еловит, скоро наше дело покончится. Получим мы награду от великого князя и погуляем с тобой знатно. Давно уже жаждет душа моя настоящего веселья.

   — И я рад погулять, Путята, — отвечал сухощавый с заметной грустью, — да работа мне в этот раз не по сердцу. И сам не разберу, что со мной: Бориса ли мне вдруг жаль стало, Святополку ли служить не по сердцу, просто ли неможется мне... Хоть и стыдно признаться, но уж открою тебе душу по-товарищески. Не первое это будет наше с тобой дело, а в первый раз смущается душа моя. И всё мне на ум приходят речи попа Еремея о грехе да о душе да о будущей муке разбойников...

Путята захохотал:

   — Знал бы князь, какие у тебя мысли, не выбрал бы себе в слуги для такого важного дела эдакую бабу слюнявую. Не наказание Божие ждёт нас, а награда великого князя. А Борис ли, Ярослав подвернулся под руку — не всё ли равно? Придёт очередь Святополка — и его в землю отправим и плакать и вздыхать не будем. Одначе, — добавил он после минуты молчания, — пора нам поспешать, как бы кто не упредил нас.

   — И мне, брат Путята, подозрительны показались те два молодца, что повстречались на рассвете, хотя они и показывали грамоту, будто от князя Святополка. Да куда бы он посылал их по нашему пути?

   — Да, жаль, что пропустили мы их, — хмурясь, промолвил Путята. — Надо поспешать.

До их цели оставалось часа два езды.

На высоком берегу реки Альты шумела и волновалась княжеская дружина. Люди спешно разбирали шатры, складывали походное имущество на возы, седлали коней. Дружина готовилась к спешному отъезду. Лишь несколько шатров оставались нетронутыми. У одного из них стоял высокий красивый юноша. Глаза его грустно смотрели на шумную толпу, окружавшую его. Из толпы вышел высокий старик в богатой боярской одежде.

   — Выслушай, княже, последнюю нашу речь, — проговорил он. — Не видишь ли ты перста Божия в том, что мы вовремя предуведомлены о грозящей тебе опасности, хотя гонцам и трудно было опередить посланных Святополком. Ты был любимым сыном Владимира, великого князя нашего, и тебе, надежде и любимцу народа, сулил он передать престол свой. Помни это. Справиться с посланными Святополка — пустая задача. Скажи слово — и ото всей их дружины следа не останется. Надо будет — все мы ляжем на этом поле, а тебя сохраним для Руси...

   — Благодарствую, бояре и ратники, за любовь и верность вашу, — отвечал Борис. — Но не для борьбы со своими братьями, не для пролития родной крови был я главою вашей дружины. Шёл я с радостью на печенегов и для защиты родного края от басурман не жалел ничьей жизни... Теперь же дело другое. Не могу я идти с мечом против брата. Да будет воля Господня! Идите, друзья мои! Я остаюсь — и да исполнится судьба моя!..

Толпа бояр опять зашумела, заволновалась. Слышны были разные крики: одни не хотели покидать Бориса, другие говорили, что позорно сдаваться Святополковым слугам; были и такие, что вслух возмущались слабостью Бориса, находя его речи подобающими монаху, но не витязю.

Тем временем слуги спешно собрали походное добро боярское, и после трогательного, грустного прощания почти вся дружина двинулась на север...

Остался Борис с несколькими преданнейшими отроками. Ночь надвигалась. Одна за другой на тёмно-синем небе загорались бледным светом звезды. Было тихо. Непонятная грусть чувствовалась в природе, и такая же грусть легла на сердца преданных отроков. Они чувствовали, что эта ночь была последней в жизни их любимого князя и, возможно, в их собственной.

Тихо сидели они у шатров, прислушиваясь к каким-то звукам, похожим не то на конский топот, не то на шум деревьев. Разговоров не было слышно, хотя никто не спал. Всякому в эти минуты вспоминалось самое дорогое. Князь Борис один не думал о прошлом: он молился, молился за душу горячо любимого отца; молился о ниспослании себе силы и твёрдости для перенесения без ропота всего предназначенного ему волей Господней...

Вдруг молитва его была прервана. Он услышал тихий стон, лёгкий звук оружия, осторожный шёпот. Прибывшие могли быть только слугами Святополковыми. Молодой князь это знал, но не испугался. Он продолжал молиться громко, прося у Господа награды небесной для своих верных отроков. В это время у входа в его шатёр показались две тени. Вот протянулась рука, чтобы отдёрнуть полог шатра, но другая тень схватила протянутую руку и отдёрнула её.

   — Путята! — прошептал чей-то испуганный, взволнованный голос. — Путята, остановись, послушай, за кого он молится!

   — Помилуй, Господи, и сжалься над омрачённой душою брата моего Святополка, — явственно доносилось из шатра, — и над душами рабов его. Прости им, Господи, и пошли им в земной жизни искупить грех их; не ввергни их в вечную геенну огненную!

   — Нет, Путята, я не могу, — прошептал опять взволнованный голос, и обе тени тихо отошли.

Месяц своим кротким светом, казалось, хотел влить в души людей мир и тишину; из шатра доносилось пение псалма Давида. И голос поющего был так трогателен, что даже сердца этих двух людей на время смягчились. Время шло, убийцы сидели не двигаясь.

Но вот пение смолкло, огонь в шатре погас, месяц в это же время зашёл за тучу. Воцарился мрак и завладел своими слугами. Убийцы бросились к шатру. Откинув его полы, они устремились к постели князя. Путята занёс кинжал, но вдруг между лежащим князем и Путятою появился другой человек. Кинжал попал прямо в его грудь, и защитник Бориса упал у его ложа.

   — Георгий, это ты, верный друг мой? — воскликнул Борис и тотчас же упал от другого удара кинжала.

Убийцы зажгли огонь. Дрожащий пламень светильника осветил два трупа. На полу лежал молодой черноволосый воин, преданнейший отрок Бориса Георгий Угрин, а на постели навзничь — сам князь.

   — Ты прав, Еловит, — проговорил Путята. — Незадача нам с этим делом. Уж моя ли рука не верна! С самого раннего детства меня всегда хвалили за меткость руки; никто лучше меня не убивал кур да поросят. Когда дошло время до людишек, то и они после первого моего удара дух испускали. А тут посмотри: ведь князь-то жив.

   — И впрямь жив, — боязливо и вместе радостно ответил Еловит. — Знаешь, Путята, не добивай его. Отвезём его к великому князю, пусть уж он сам рассудит; может, ещё и смягчится его сердце, и не захочет он брать Каинова греха на душу.

   — Ну что ж, завернём его во что-нибудь да и в обратный путь.

Еловит стал торопливо искать, во что бы завернуть князя. Одеяло было всё залито кровью. Еловит оторвал часть холста, из которого сделан был шатёр, и бережно завернул Бориса. Путята между тем обшаривал шатёр, все найденные драгоценные вещи прятал в карман. Уходя, он заметил на тёмной шее убитого отрока что-то блестящее.

   — Золотая гривна, — пробормотал он, — вот бы и забыл. — Он дёрнул за кожаный ремень, в который была продета гривна, но ремень не рвался и через голову не снимался. Сильным взмахом кинжала отделил Путята голову от туловища, и гривна с ремешком осталась у него в руках.

   — Ну, моё дело покончено, — вытирая забрызганные кровью руки и лицо, сказал Путята, — теперь едем.

Всю дорогу Еловит заботливо оберегал раненого, но старания его оказались напрасны: Святополк, узнав о том, что брат его ещё жив, немедленно приказал своим воинам добить его, что и было исполнено. Убив Бориса, Святополк приказал убить верных его отроков. Из их числа только Моисею Угрину, благодаря ночной тьме, удалось счастливо избегнуть смерти.

VIII

Было раннее утро последнего июльского дня. Туман ещё висел над рекою Волховом, хотя солнце уже золотило верхушки новгородских церквей. В это время к красивому боярскому деревянному терему, стоявшему почти на самом берегу речки, подошёл крепкий и рослый старик с гуслями за плечами, с сумкой на боку и длинным посохом. Собаки подняли лай, но старик ласково заговорил с ними, и собаки, завиляв хвостами, утихли.

К старику подошёл один из холопов:

   — А, это ты, Григорий, — проговорил он. — Откуда так рано?

   — Далече был, издалече иду, принёс вести важные, — ответил гусляр. — А боярин спит ещё?

   — Боярин спит, боярыня тоже, а боярышни только что вышли птицу кормить.

   — Так веди меня к ним.

Боярышни с радостью бросились к Григорию:

   — Здравствуй, старик... Здравствуй, Григорий!

   — Здравствуйте, боярышни. Родители ещё почивают?

   — Почивают. Ты, пока они почивают, сыграл бы нам на гуслях да спел.

   — Теперь не до игры и не до песен. Сходил бы кто в хоромы да приказал поскорей доложить боярину о моём приходе. Больно уж весть принёс важную...

Одна из сестёр пошла в терем, а остальные стали спрашивать старика, какую такую важную весть он принёс.

   — Великий князь Владимир Красное Солнышко преставился, — отвечал он, — и сидит теперь в Киеве на великом столе Святополк...

Вскоре в одном из оконец терема показалась голова боярина Скалы, того самого, которого Ярослав посылал в Киев к отцу с поздравлениями на Светлый праздник.

   — Старче Григорий, добро пожаловать! — крикнул он приветливым голосом.

Войдя в хоромы и поздоровавшись с боярином и боярыней, Григорий сказал им:

   — Ведомо ли вам, что закатилось Солнце Красное земли Русской, что не стало великого князя Владимира свет Святославовича?

   — С нами Бог! — ответили испуганно враз боярин с боярыней.

   — Да верно ли ты говоришь? — продолжал Скала. - Были ведь вести у нашего князя Ярослава от княгини Предславы, да и у меня от Илариона, что здоровье великого князя поправляется...

   — Поправлялось, это правда, ответил Григорий, но потом сразу великий князь занемог, и утром пятнадцатого июля Господь Бог призвал его к себе. Кому быть на великокняжеском столе в Киеве? Не Святополку же, предавшемуся ляхам и латинству! Борис и Глеб — не от мира сего. Им не совладать с хищным зверем Святополком. Так кому же постоять за людей, за землю Русскую, как не Ярославу?!

   — Ия так думаю, - ответил Скала. Кроме Ярослава, некому. Но у нас тут, в Новгороде, время трудное. Да что долго говорить, поедем лучше к князю...

   — Да верно ли ты говоришь, старик? — спросил князь, когда Григорий сказал ему о кончине великого князя.

   — Как перед Богом. Да скоро, верно, и гонцы от Предславы будут у тебя, если только их не задержал в пути Святополк.

Ярослав поник головой, на глазах блеснули слёзы, а на его оливковом лице, обрамленном чёрной как смоль бородой, отразилась глубокая дума.

   — Со святыми упокой душу великого и праведного отца моего! — полагая крестное знамение, в тихой задумчивости проговорил он. — Виноват я перед ним, огорчал его, хоть и помимо своей воли. Говорят, что по гордыне я хотел отложиться с новгородской землёй, но видит Бог, я хотел лишь отстоять землю новгородскую, независимость её, опасаясь Святополка. И вот он на киевском великокняжеском столе! Он сгубит землю святорусскую продаст веру греческую!

Ярослав приказал позвать на совет бояр Бадая и Луку, которые вместе со Скалой были его ближайшими советниками, затем двух любимейших чернецов, своего духовника отца Гавриила и двух городских старцев, Ивана и Ходко.

Положение Ярослава было затруднительным. Он знал об отношении к себе Святополка, считал его опасным врагом, знал, что без борьбы не обойдётся, а у Святополка была сила немалая. К тому же у Ярослава в это время обострились отношения с новгородцами. Дело в том, что когда Владимир собирался было идти походом на Новгород, чтобы наказать Ярослава за его желание отложиться, Ярослав призвал варяжскую дружину, которой не распускал и помирившись с отцом.

Между варягами и новгородцами, однако, пошли ссоры и столкновения, закончившиеся тем, что в конце концов новгородцы перебили горсть варягов. Рассерженный Ярослав строго наказал за это виновных...

Долго советовался Ярослав со своими приближёнными. Ещё не закончилось совещание, как приехали гонцы от Предславы, подтвердившие весть, привезённую Григорием. Ярослав решил пока не объявлять обо всём этом людям новгородским, но скоро по городу пошли слухи о кончине праведного великого князя Владимира Красного Солнышка. Неделю спустя Ярослав собрал новгородцев на вече и сказал:

   — Ах любезная моя дружина, что я свершил! Нынче было бы можно, золотом бы окупил!..

Новгородцы молчали потупив головы. Ярослав, взволнованный, продолжал:

   — Отец мой умер, а Святополк под Киевом... Помогите мне!