Александр Невский. Сборник

   — Пусть будет по-вашему, — ответили купцы, — но, не покормив, мы уж вас ни за что не отпустим.

   — За это спасибо: есть хочется, да и отдохнём с вами немного.

С рассветом они тронулись дальше. День и ночь прошли для них благополучно, но на второй день пошёл проливной дождь. Почву размыло, и ноги лошадей вязли в грязи. Местами приходилось сходить с лошадей и вести их за повод. Но всё же ночью на седьмые сутки они поспели к Смоленску. Въехав на один из холмов, окружавших город, Егорий сказал:

   — Вон видишь, брат Иван, Смоленск-то! Смотри, какой он при месяце красивый.

   — Красивый, что и говорить, но не краше Киева, да и Днепру здешнему куда до нашего! — ответил Иван.

   — Сказывают, что и Новгород велик и красив, и река там, говорят, тоже большая, и идёт она в большое озеро Нево, а озеро это прямо к морю Варяжскому подходит. Старец-то Григорий оттуда родом. Сказывал, что зимы там лютые, но и люди крепкие и отважные: ни холода, ни моря не боятся, а море-то Варяжское сырое да сердитое... Хотел бы я там побывать, — проговорил Егорий.

   — Ну, что ж, поезжай в Новгород со старцем Григорием.

   — Сам знаешь, домой надо возвращаться! Не будь пора страдная, не пустил бы тебя одного в Ростов: там меря — обычая звериного, Бога не знает...

   — Не тужи, Егорий, Бог поможет, доеду, а может быть, Григорий даст мне кого-нибудь в подмогу. А тебе надо в Смоленске попытать, не поедут ли купцы на ладьях в Киев: по течению скоро доедешь.

   — Дело говоришь...

   — Бусы-то свези моей жене и передай с поклоном. Скажи, что до Смоленска вместе доехали счастливо, даст Бог, счастливо доеду и до Ростова и вернусь...

Они въезжали в город. Собаки подняли лай.

   — Что за люди? — окрикнул их ночной сторож.

   — К старцу Григорию-гуселыцику, — отвечали они.

   — А вы-то кто такие да откуда?

   — Из-под Киева, из села Берестова, от старца Андрея-гуселыцика к старцу Григорию.

   — Старец Григорий у боярина Стрелы, да теперь ночь, чего беспокоить боярина ночью!

   — Ну что ж, мы подождём тут с тобой, да скоро и утро наступит.

Действительно, утренняя заря уже загоралась.

   — Да, утро близко, — сказал сторож, — поведу я вас к терему боярскому, там подождём, авось кто-либо выйдет. Так говорите, что из-под Киева. Долго ли в пути были?

   — Семь суток.

   — Больно уж скоро вы ехали!

   — Ехали скоро — это верно! Сам знаешь, пора-то страдная, — ответил Иван, — дома надо быть, а между тем его (он указал на Егория) отец, а мой дядя, Андрей-гусельщик, послал нас по делу важному и спешному к старцу Григорию. Вот мы и торопились: и весть-то нужно скорей доставить, да и домой скорей возвращаться...

Уже рассветало, когда сторож подвёл их к боярскому терему. На дворе терема залаяли собаки. Сторож из боярских холопов подошёл к калитке и через оконце спросил:

   — Кто там?

   — Да вот два молодца, сказывают, что из-под Киева к старцу Григорию приехали, — ответил ночной сторож.

   — Из Берестова, от старца Андеря-гусельщика к старцу Григорию, — сказали Егор и Иван.

Сторож отворил калитку и, оглянув прибывших, повёл их в свою сторожку, и они, утомлённые, присев на лавки, сейчас же заснули. Но недолго пришлось им отдыхать: через час, не более, их разбудил старец Григорий.

Они низко поклонились старику, а он обнял и поцеловал их:

   — Что вас, молодцы, сюда привело? Какие вести привезли? Что старец Андрей?

   — Старец Андрей благодарит Бога за дарованный ему долгий век, — отвечали они, — шлёт тебе поклон и велел сказать тебе, что великий князь Владимир свет Святославович преставился...

   — Вечная ему память, вечная память великому князю праведному! — произнёс Григорий, осеняя себя крестным знамением. — Когда же преставился великий князь?..

   — Поутру семь суток тому назад...

И они рассказали Григорию, как в Киеве захотели скрыть смерть Владимира, как поступила Предслава и как старец Андрей, обсудив всё с Горисветом, послал одного из сыновей к Борису.

   — А вас ко мне? — спросил Григорий.

   — Меня, — ответил Егорий, — к тебе, чтобы ты дал знать Ярославу, а его, — указал он на Ивана, — в Ростов к Глебу...

   —  Подождите тут, — сказал Григорий, — я схожу к боярину Стреле. Дело важное.

   — Должны мы тебе сказать ещё, старче, — начал Иван, — что неподалёку от Киева встретили мы тиуна Якшу. Допытывал он нас, куда и почто мы едем. Мы не сказали ему доподлинно, а ответили, что едем к дяде Семёну в Любеч, что посланы к нему Андреем проведать о здоровье его. А Якша и поведай нам, что он едет к Святополку, что Святополк идёт к Киеву... А как обогнули мы Вышгород, встретили пьяных воинов Святополковых, которые сказывали, что Святополк пошёл уже к Киеву...

   — Горе земле будет от Святополка, — ответил Григорий, — горе. Вы тут теперь подождите, сейчас позовут вас.

В боярских покоях, куда пригласили гонцов, они подкрепились и отдохнули. В полдень их позвали к боярину Стреле.

   — Весть горькую привезли вы, — сказал он, — старец Григорий сам поедет сегодня же в Новгород к князю Ярославу, а вы оба поезжайте в Ростов к Глебу.

Егорий ответил, что ему надо возвращаться в Берестово и что в Ростов пойдёт один Иван.

   — Поезжай, — сказал Стрела, — кланяйся старцу Андрею. Тебе, Иван, я дам человека, чтобы указал дорогу в Ростов, а сам поеду к нашему князю Станиславу повестить ему о кончине великого князя. Князю неможется. Хворый он у нас и слабый и в последнее время совсем изболелся. Как бы его эта весть не добила, а не сказать ему нельзя: от князя таить невозможно...

В тот же день Иван отправился с одним из людей Стрелы в Ростов к князю Глебу. Егорий поплыл на купеческих ладьях обратно в Киев, а Григорий поехал в Новгород.

Весть о кончине Владимира потрясла больного Станислава, и он через несколько дней скончался.

IV

Мы оставили Якшу, когда он входил в избу Сороки. Хозяина, однако, не оказалось дома.

   — Где же муж твой? — спросил Якша у старухи, жены Сороки.

Та, низко кланяясь, ответила:

   — У князя Святополка.

   — У князя! Не у князя, а у великого князя, — поправил её Якша. — А Святополк-то где?

   — Не знаю сама-то, не знаю. Только заря занялась, как разбудили нас люди Святополковы, мужа позвали к нему... Сейчас сын-то наш придёт и укажет тебе дорогу к князю... Да вот и он, лёгок на помине, — сказала старуха.

Вошёл парень лет двадцати пяти, и Якша велел проводить его к Святополку.

Святополк расположился вёрстах в пяти от Киева, в лесу. Сюда и привёл Якшу сын Сороки. Якша торжественно объявил Святополку о кончине великого князя и о тайных приготовлениях к его похоронам в Десятинной церкви.

   — Что же делать? — ответил раздумчиво Святополк. Он кликнул отрока и велел позвать к себе в шатёр своих ближайших бояр и латинского попа, который был у него в стане.

Латинский поп Фридрих, худой и высокий, родом лях, сложив руки точно для молитвы и возведя глаза к небу, сказал:

   — Тебе, княже, по праву старшего принадлежит стол киевский! Ты знаешь от бискупа Рейнберна, как благоволит к тебе папа, и, конечно, он не оставит тебя без королевского титула. Но ты спрашиваешь: что теперь делать? Против тебя ведутся козни. Младшие хотят быть выше старшего! Люди властолюбивые хотят, чтобы великий князь был игрушкой в их руках, и, зная, что ты никому не позволишь приказывать себе, хотят оттолкнуть от тебя народ, который любит тебя. Итак, что же делать? Папа римский за тебя, а за кого он, тот будет победителем. По моему разумению, тебе следует поступить так. Сегодня ночью, как сказал почтенный и преданный тебе слуга твой Якша, тело Владимира будет поставлено в Десятинную церковь. Не надо мешать этому! Оставим Горисвету и Илариону распоряжаться сегодня, как они хотят, завтра же ранним утром ты с дружиной входи смело в Киев, иди в великокняжеский терем, принадлежащий тебе по праву, и объяви народу, что люди властолюбивые хотят скрыть кончину Владимира, ибо сами желают править землёй, но ты им этого не дал сделать... А ты, слуга верный и преданный, — обратился латинянин к Якше, — вернись в Киев и предуведоми народ о замыслах Горисвета и Илариона. Да и у вас, бояре, есть в Киеве родственники и знакомые: действуйте через них, подготовляйте народ, распространяйте слухи о доброте, мудрости и щедрости великого князя Святополка, оклеветанного врагами его перед киевлянами. Прав ли я, верно ли я говорю?

   — Прав, верно, — ответили бояре.

   — Так и поступим, — воскликнул Святополк, — а теперь, отроки, дайте браги и мёду! Выпей с нами и ты, Якша, слуга мой верный и преданный! В Киев ещё успеешь. Ты будешь теперь боярином моим! Выпьем за боярина Якшу! Позвать сюда волынщиков и гуселыциков!

   — Мой совет, княже: не зови их, — сказал латинянин. — Если бы народ узнал о музыке в стане твоём, когда умер твой отец, он осудил бы тебя.

   — Ты прав, мудрый Фридрих, — ответил Святополк.

К вечеру Якша вернулся в Берестово. Он сказал, что ездил в Киев за овсом.

В полночь бояре осторожно спустили на верёвках из верхних клетей обёрнутое в ковёр тело Владимира и поставили на сани [3]. Тихо тронулось печальное шествие к Киеву. Впереди шёл с крестом Иларион. Певчих не было. За гробом шли Предслава, Горисвет, бояре и отроки. Во втором часу шествие подошло к Десятинной церкви, у которой было встречено митрополитом и Анастасом. В церкви была совершена лития.

Уже с вечера ходили по Киеву слухи, распущенные приверженцами Святополка, о кончине Владимира, о том, что смерть его скрывают и что ночью тело его будет поставлено в Десятинную церковь. К утру эти слухи охватили весь Киев, и народ толпами стекался в Десятинную церковь, чтобы поклониться телу равноапостольного. Недвижно лежал Владимир посреди церкви на возвышении, покрытом ковром. Лицо его дышало святостью. «Знатные плакали, — говорит летописец, — как по заступнике земли своей; убогие — как по заступнике, кормителе своём...»

В 7 часов утра приехал в Киев Святополк с дружиною и направился прямо к великокняжескому терему.

   — Чтоб не подумали люди, что я корысти ради хочу овладеть великокняжеским столом, я раздам бедным всё великокняжеское добро, — сказал он и велел открыть столы для бедных, а сам пошёл в гридницу, где собрались латинянин Фридрих и любимцы Святополка, чтобы посоветоваться, как предотвратить козни братьев.

   — Как твой тесть поступил со своими братьями, как Болеслав чешский со своими, так и тебе надлежит. Твоё право на великокняжеский стол, и ты должен отстаивать это право, — сказал латинянин. — Скажи, Лешко, — обратился он к боярину, родом ляху, — как поступил Болеслав ляшский.

   — Он убил братьев своих, — ответил Лешко.

   — Таким же образом, — добавил латинянин, — поступили и Болеслав чешский, которого зовут Рыжим, и папа не осудил ни Болеслава польского, ни Болеслава чешского, ибо они отстаивали своё право.

   — Я подумаю, — сказал Святополк, — а теперь поеду с тобой, Фридрих, к митрополиту и в Вышгород. Вас же, Якша и Чёрный, с дружиною и воинами оставлю править в Киеве. Люди боятся войны, они не хотят споров между братьями, и они признают меня. Но жду я беды из Новгорода. С Борисом и Глебом хлопот много не будет, но Ярослав — хитёр, в книжной мудрости искусен.

   — Ярослав не опасен теперь: у него вражда с новгородцами. Так писал оттуда латинский патер бискупу Рейнберну. Поговорим с бискупом, он решит, как быть с Ярославом, — ответил латинянин.

Святополк ничего не ответил. Он думал, по-видимому, о чём-то другом. Немного погодя он медленно проговорил:

   — Подождём и с Борисом, и с Глебом. Я отправлю сейчас к Борису письмо... Враги мои уж, вероятно, известили о кончине отца. Я напишу ему, что занял великокняжеский стол, как принадлежащий мне по праву... и добавлю, что хочу жить с ним по-братски, в любви и дружбе. Он поверит. Я объявлю об этом народу, который любит его, и они успокоятся за него... Глебу я напишу, что Владимир болен и зовёт его. Узнав о кончине Владимира, Ярослав и Глеб могут соединиться, а потому Глеба надо позвать поскорее сюда... Сейчас я отправлюсь к митрополиту и о том, что услышу от него, скажу вам...

От митрополита Михаила-грека Святополк и Фридрих вернулись в хорошем настроении духа.

   — Митрополит, — заявил Святополк, — желает мира и признал вполне естественным, что я, как старший, добиваюсь великокняжеского стола. Он и Анастас слышали, что Владимир желал завещать престол Борису, но не успел этого сделать... Впрочем, они сами думают, что Борис не будет добиваться великокняжеского стола, узнав, что я занял его.

   — А ты не верь их сладким речам, княже, — сказал Якша.

   — Не верь, — поддержали и другие.

   — Увидим, — ответил Святополк. — Итак, в Вышгород, а на вас, Якша и Чёрный, надежда моя, что вы успокоите людей, если их будут смущать враги мои!

V

Поздней ночью приехал Святополк в Вышгород. На княжьем дворе все уже спали, кроме нескольких холопов, ждавших возвращения князя и бискупа Рейнберна. О княгине доложили князю, что она занемогла и легла почивать.

Вышгородский княжеский терем был деревянный, но прочной и красивой постройки. Этот терем был выстроен святой Ольгой: княгиня более других городов любила Вышгород. Теперь здесь на всём лежал польско-литовский отпечаток, слышалась ляшская речь.

В те далёкие времена между русским и ляшским языком разница была небольшая, да и в обычаях русских и ляхов, этих двух столь родственных народов, различия большого не замечалось, но уже тогда обозначилась разница в характерах этих двух народов, долго потом боровшихся за главенство в славянском мире. Уже и тогда, хотя это было до формального разделения церквей (1054 г.), римское духовенство смотрело на папу не столько как на представителя духовной власти, сколько как на земного властелина и, утверждая веру по латинскому обряду, подчиняло народы светской власти папы, стараясь вносить в жизнь этих народов римско-германские взгляды. Германский император, действовавший заодно с папой, выставлялся католическим духовенством как глава всех государей.

Лишь только Святополк вошёл к себе в опочивальню, как к нему явился Рейнберн в сопровождении приехавшего вместе со Святополком Фридриха.

   — Приветствую тебя, великий князь, — сказал Рейнберн, полный человек средних лет с гладковыбритым лицом и с лукавыми прищуренными глазами.

   — Прошу благословения твоего, — ответил Святополк.

   — Я от имени папы римского благословляю тебя. Всего два дня тому назад гонец привёз мне из Кракова присланное из Рима письмо: в нём папа шлёт тебе привет и выражает уверенность, что ты достигнешь того, чего достоин. Папа, как видишь, не ошибся! Ты уже великий князь! Благодари папу: он помог тебе мудрыми советами, он поддержит тебя и в дальнейшей борьбе с братьями, которые, конечно, будут стараться вырвать у тебя великокняжеский стол. О, этот новогородец Ярослав! Положим, его же люди теперь против него, но всё же бойся его! Итак, папа во многом помог тебе и ещё поможет, когда это потребуется, но не забудь же своих обещаний. Теперь ты в долгу у папы!

   — Я помню, — ответил Святополк, и по лицу его промелькнуло едва заметное недовольство. — Я умею держать своё слово.

   — Без папы, — продолжал между тем хитрый Рейнберн, — ты никогда не достиг бы великокняжеского стола, хотя он и принадлежит тебе по праву. Кстати, что сказал тебе ваш митрополит?

Святополк передал Рейнберну разговор свой с митрополитом и Анастасом, сообщил, что они относятся вполне сочувственно к его исканиям великокняжеского стола.

   — Но помни, князь, — сказал Рейнберн, — что и митрополит и Анастас на твоей стороне, пока за тобой сила: они всегда будут на стороне того, в чьих руках власть. Пошатнётся твоё положение — и они отвернутся от тебя, да и то помни, что они греки, а русское духовенство не на твоей стороне: оно на стороне Ярослава. Ты видел Илариона?

   — Нет, не видел, и, конечно, он не станет искать встречи со мной...

   — Всё-таки ты должен повидаться и с ним, и с Горисветом, и Предславой. От них в Киеве всё зло. Братья твои рассеяны, с ними легко будет справиться, но за Предславу, Горисвета и Илариона постоят киевляне. Помни это... Ну, да потолкуем ещё завтра: ты, я вижу, устал с дороги...

На следующий день утром в гриднице собрались Святополк, его жена Клотильда, Рейнберн и Фридрих. На губах у Клотильды, женщины высокого роста, с умным взглядом голубых глаз, змеилась презрительно-недовольная усмешка.

Святополк сидел понурив голову и пил пиво из большого ковша.

   — Тут дело первой важности, а он не может обойтись без вина и пива! Его, старшего брата, лишают законного права, а меня и детей хотят лишить всего... Что ж я, польская княжна, для того шла за тебя замуж, чтобы быть под властью братьев твоих? Не потому ли и выдал меня отец мой за тебя, что ты уверял, что будешь великим князем? Отец мой скоро будет уж не князем, а королём, а его дочь и внуки сидят на скудном уделе! Хорош муж!..

Святополк ничего не ответил, лишь ещё ниже опустил голову.

   — Слаб ты духом, князь, — заговорил Рейнберн. — Клотильда женщина, а мужественнее тебя, и мужественнее потому, что сильна её вера в могущество папы и друга его императора Генриха II. На чьей стороне папа, тот и будет победителем, а кроме папы, за тебя и император, и тесть твой, князь польский, а народ всегда идёт за победителем.

Тогда встал Святополк. На побледневшем лице его менялись злоба и тяжёлая грусть. Он заговорил взволнованно: