Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Марксизм и утопизм»

Подведем краткий итог. Сам факт появления в наше время новой серьезной книги, посвященной марксизму, далеко не рядовое событие. Книга актуализирует марксологические исследования. Но марксизм представлен в ней не как предмет «всесильной веры», а как живое учение, в котором научное содержание, по мысли автора, должно быть последовательно отделено от утопизма. Можно соглашаться или, напротив, не соглашаться с предлагаемыми в книге решениями и выводами. Но главное в другом: положено начало академического исследования современных проблем марксистской теории. В этом безусловная заслуга автора обсуждаемой работы.

Ф.Т. Михайлов

(академик РАО, Институт философии РАН)

<Род. – 12.04.1930 (Казахстан), МГУ – 1954, к.ф.н. – 1963 (Гносеологические корни фрейдизма), д.ф.н. – 1988 (Общественное сознание и самосознание индивида), акад. РАО – 1993, ум. – 22.02.2006.>

Единый концепт философских идей Маркса, обосновавший его радикально новое понимание человеческой истории, для всех нас – участников обсуждения книги Теодора Ильича, не просто предмет профессиональной работы, но и наша собственная биография, от перипетий личной жизни не отчуждаемая. Потому книга патриарха российско-советской философии – академика Т.И. Ойзермана вернула нас в собственное прошлое. Кого-то – в не так уж и давнюю философскую юность, всех остальных – в столь же быстро протекшую многодесятилетнюю историю нелегкого труда своей философской мысли... в идеологических скрепах так называемого марксизма-ленинизма.

Почти во всех выступлениях прямо или косвенно прозвучало: книга Теодора Ильича – давно ожидаемый, тщательно обоснованный ответ на ту кипящую волну суда над Марксом, что поднялась и прокатилась по периодическим и монографическим изданиям сразу же после исчезновения упомянутых выше идеологических скреп, с 30-х годов прошлого века властно укорененных в сознании идеологов и масс. В этом отношении обсуждаемое нами произведение, как сие ни странно, и актуально своевременное, и... несколько запоздалое. Последнему есть оправдание: такую книжищу торопясь не напишешь!

А теперь – по существу дела. Нашего общего дела – снова замечу.

Кстати, к делу относится и то, что в первые же месяцы и годы перестройки первые ее «теоретики» (они и всегда были первые!), образующие собой особый корпус философов-публицистов из преподавателей марксистско-ленинских наук: диалектического и исторического... материализмов, политэкономии капитализма и социализма, научного коммунизма (даже кто-то из логиков, не говоря уже о публицистах по профессии), с младых ногтей и навсегда усвоившие Марксово: «чтобы мир стал философским, философия должна стать мирской», стали искать и, естественно, тут же и с ходу находили фундаментальные ошибки у самого Маркса. Первое время они не «замахивались» на Ленина. Его черед настал чуть позже: когда заметно прибавилось внутренней смелости у некогда истовых его почитателей.

По их убеждению, мирская философия Маркса, революционно воплощенная в мире вначале Лениным, а затем и Сталиным и всеми царствовавшими за ним генеральными секретарями ЦК КПСС, довела-таки страну и всех нас до идейного, политического и экономического краха. Вывод: не кто иной, как Маркс и прежде всего Маркс, оказался ответственным за этот крах.

А как же иначе?! Логика проста: «Всю жизнь свою мы сами убеждались и убеждали других в том, что победоносное шествие социализма по планете есть воплощение идей Маркса – Энгельса – Ленина (чуть ранее – и Сталина). Но в результате вместо социализма получилась... „административно-командная система“ – этакая, под XX век подстроенная, азиатская деспотия! Кто же, помилуйте, виноват?» ...Далее – по Михаилу Жванецкому: может быть, следует вначале разобраться с консерваторией?

Помню, как один «философ-политолог», из близких по старой работе и образу жизни к этому самому ЦК, даже книгу стал писать под им же и разрекламированным названием: «Анти-Маркс». Книга у него так и не получилась, но и он, как многие другие, искал тогда причину нашего неудавшегося социализма именно в теоретических ошибках Маркса. Да и у нас – в Институте философии, как раз в те годы горячечные споры о том же гремели на конференциях сотрудников... Один из наших семинаров так и назывался: «Умер ли Маркс в России?». Есть публикация его стенограммы, где можно прочитать и мое слово. Главное в нем сводилось к тому «тезису», который и сегодня с тем же убеждением повторяю. То же я говорил и в докладе лет десять тому назад на философском факультете старейшего университета Канады – Университета Королевы в городе Кингстоне: я знаю не одного, а трех Марксов!

Поясню. Двух разных, но органично слитых в одном жившем и не умирающем Карле Марксе. Но о «них» чуть позже. А еще одного я знаю – нам современного, нами же и сотворенного. Этому третьему Марксу в России скорая смерть не грозит: для нового культа иных канонизированных текстов имя всегда найдется, но искать его будут скорее всего под барабанную дробь «научных опровержений» двух первых Марксов. И новые учителя «всесильных, ибо верных идей» обязательно окажутся, как и канонизированный нами Маркс, не только российскими, но и европейскими, и американскими, и азиатскими, и африканскими, и австралийскими... Ибо при всех исторических, социокультурных и политических модификациях столь разных культур их роль в современной истории будет той же: и они обречены на идеологическое оправдание псевдосоциалистических идеалов. Например, идеалов антиглобалистов на Западе, на Востоке, на Юге и Севере, но особенно «продуктивно» – «социалистических» идеалов пауперизации народов социума-аутсайдера, отставшего в гонке за первенство экономической и военной силы, при этом – безнадежно запутавшегося в своих исторически выпестованных противоречиях.

Ведь историческим основанием места и роли современных аутсайдеров в общем конгломерате разных форм, способов и средств борьбы за выживание собственников власти и средств производства служит глубинное противоречие, формирующее экономическую, политическую и социокультурную общность их народов. Его взаимоисключающие стороны: псевдофеодальный (а то и чуть ли не общинно-родовой) уклад общественных отношений, их по-азиатски властные государственные скрепы, но при том – нечто новое, с этим несовместимое: неизбежное и для них включение жизни масс в глобальные процессы победного шествия по планете онаученно-техногенной цивилизации с ее обобществлением труда и фактически с ведущей, уже корпоративной собственностью.

Собственникам власти в таких странах видится единственный, исторически для них естественный и, как им кажется, надежный, но, увы, мнимый выход из этого противоречия: окончательное утверждение государственного монополизма на все виды собственности. Прежде всего это собственность на землю страны – на то, что в ней и на ней может обернуться и оборачивается энергией подневольного труда, расширенно воспроизводящего... все ту же иерархию власти чиновных собственников государственной машины[3].

Кстати, и у нас сегодня тоже заходила речь о государственной собственности. И чуть ли не как о социалистической, и опять-таки «по Марксу». Но этот Маркс по моей «классификации Марксов» – третий Маркс, ибо первый, в котором слиты два разных, но реально в нем живших, считал государственную собственность не отрицающей (сменяющей) собственность частную, а как раз до частной еще не дозревшей. Причем, что не менее важно: не дозревшей даже до той частной собственности, которая была характерна для исторических модификаций европейского феодализма. Ибо, в отличие от всех европейских форм феодализма с его внутренними потенциями интенсификации хозяйства (возможности бурного развития городских ремесел, торговли и их радикального преображения в индустрию), для азиатских деспотий характерно иное: в этнически и экономически разных их общностях царствует один тип безраздельного господства экстенсивного типа хозяйства [4].

А как же нам быть с первыми двумя Марксами? Об этом тоже говорилось сегодня. Но тут я вынужден обратиться к обсуждаемой книге Т.И. Ойзермана, предварительно сделав замечание, лишь внешне подобное упреку.

Теодор Ильич, отмечая у Маркса нередко резкие по форме и всегда направленные против реальных оппонентов афоризмы, не только не соглашается с таковыми, но и прямо признает их исторически и теоретически неверными. Не утопическими (об этом речь пойдет дальше), а теоретически ошибочными. Примеры приводить не буду – их много, и каждый читатель найдет их без труда. Но тут-то и проявляют себя оба разных Маркса, слитые безраздельно в одном жившем и живом.

Один из них: Маркс – юноша, Маркс – поэт романтик, Маркс – борец, не знающий снисхождения к слабостям людским, если речь идет о теоретический истине, о политических идеалах, о глубинном понимании текущих событий. Насмешка, если не прямое издевательство, убийственные эпитеты, стремление одной краткой формулой опрокинуть аргументы противника – все это живет в нем как его собственное alter ego. Тем более что диалектика противоречий и для молодого гегельянца, и для маститого автора «Капитала» требовала от него постоянного самовыражения в логических «перевертышах», всегда звучащих как афоризмы.

Другой... но именно к нему обращается наш автор, замечая, что сам же Маркс нередко возвращался к афористически броской мысли своей, развивая, уточная, а то и опровергая несомый ею и ею же ограниченный смысл. Именно так включался в главное дело своей жизни другой живой Маркс, органично слитый с романтиком и непримиримым борцом. Карл Маркс – «рабочая лошадь» высокой теоретической культуры, страстотерпец основательности при изучении и критическом обдумывании и текстов, и исторических событий. Вспомните хотя бы его конспекты и черновики, измеряемые чуть ли не пудами, начиная с горы его юношеских тетрадей-конспектов, тетрадей-черновиков, исписанных им при подготовке докторской диссертации!

Всерьез же обсуждать верность или ошибочность отдельных и тем более красивых формулировок страстной Марксовой мысли было возможным лишь при идеологической канонизации каждой запятой у «классиков марксизма-ленинизма». В то время использованием их непререкаемого авторитета можно было доказывать свою лояльность советской идеологии и ее же харизмой подтверждать мелкие особости собственных толкований классических марксистских формулировок[5].

А теперь главный вопрос моего выступления: какой из моих трех Марксов исторически состоялся как ученый, а не как утопист XIX века? Хотя, как мне мнится, можно смело вопрошать: какой Маркс из двух, ибо, повторю, два живших и живых слиты в одном и едином – в реальном, а не канонизированном идеологиями разных социальных сил XX века.

Мне весьма по душе тот вариант ответа на этот вопрос, который предложил нам Теодор Ильич. Кому-то этот вариант может показаться уходом от прямого ответа, ибо авторское обоснование эвристической и исторически прогностической роли социальных утопий как таковых вроде бы подготавливает двойственный ответ: «Маркс, мол, в чем-то и утопист, может быть больше утопист, чем ученый, но даже эта сторона его творчества оказалась, в конечном счете, и продуктивной, и состоятельной».

И хотя не исключено, что у некоторых читателей по началу чтения именно такое впечатление может сложиться, я постараюсь доказать, что книга Т.И. Ойзермана дает не двойственный, а именно прямой ответ. Не – «и ученый», «и утопист», а прежде всего и только ученый.

Так, если под утопиями (тем более – социальными) понимать картины желаемого будущего, порождаемые в сознании их авторов аффективным переживанием далее нетерпимых социальных противоречий при естественном для мыслящего человека интеллектуальном их осознании, а тем самым и с интуитивным предвосхищением потребных изменений без более или менее реальных планов их осуществления. Что и завершается воображением общей итоговой картины. Телемская обитель Рабле – в этом ряду не из последних.

Эти прообразы будущего становятся фактами высокой культуры Духа. И впитываются они нами, рожденными жить культурой, так же навек и так же пробуждают, так же порождают наши собственные мысли и аффекты, как пробуждают и рождают их бессмертные образы трагедий Софокла и Шекспира. Если же вами ценится как прогностическая одна лишь культура – культура рационального научного дискурса, то деление социальных теорий на науку и утопию окажется для вас жестко альтернативным. Прогнозы науки должны в этом случае обязательно осуществляться, а видение будущего социальными утопистами не осуществимы принципиально. Если вы так мыслите дело, то неминуем и вывод, мною прогнозируемый с научной точностью: при таком понимании проблемы прогнозирования вы либо исходите из столь же альтернативного (например, неокантианского) различения естественных наук и ненаучных размышлений гуманитариев о человеке и его всегда субъективных ценностях, либо неминуемо придете к нему[6].

И лишь с этой препозиции первичное обоснование выводов в книге Т.И. Ойзермана неминуемо покажется вам искусственным, стремящимся доказать недоказуемое: К. Маркс, хотя и утопист XIX века, но все-таки и ученый, наперед востребованный как в ХХI-ом, так и в последующих веках. А требуется, мол, однозначный выбор: «либо – либо, что сверх того, то от лукавого». Но внимательно прочитавшие обсуждаемую нами книгу не могут не заметить, что авторский анализ природы прогностических идей и образов у славных классиков социальной утопии (на научный анализ не претендовавших) отнюдь не готовит оправдания для утопизма в творчестве ее героя.

Теодор Ильич старается раскрыть природу и суть социальной утопии как таковой. И это у него получилось, хотя и не было главной целью всего произведения. Получилось как раз для того, чтобы показать иную природу, иные причины не сбывшихся «пророчеств» Маркса. Не утопизм его виноват в том, а «виноваты» те же основания и те же причины, по которым не осуществляются многие научные экстраполяции, хотя и основанные на постулатах каждой данной науки. Среди таких причин не последнее место занимает невыявленность заложенных в них, в постулатах, противоречий. И отсюда – опора лишь на одну из их сторон. Пример: «прогнозы» развития следствий из постулатов классической механики, опирающихся либо на волновую, либо на корпускулярную теорию света.

Но у прогнозов Маркса есть и преимущество по сравнению с теми естественнонаучными, что экстраполировали одну из сторон противоречия, заложенного в постулатах их теории. В своих экономических и социальных прогнозах он опирался на всю полноту как раз найденного им фундаментального противоречия в постулатах экономической теории. Только тут и вмешался в дело теории мой «первый из двух Марксов» – романтический боец в теории, рискнувший лично и практически вмешаться в противоборство разных социальных, радикально революционно настроенных сил, определявших картину политической жизни Европы в середине XIX в. Страстная левогегельянская публицистика 40-х и антилевогегельянская, не менее страстная фейербахианская, а затем и антифейербахианская 50-х годов, а затем – на своих, уже найденных фундаментальных основаниях – теоретическая, но также и политическая, и снова публицистическая критика либерализма и уравнительного коммунизма. И снова страсти противоборства с либеральными псевдосоциалистическими идеями и действиями идеологов новой европейской антибуржуазной революции – все это не имело и не имеет никакого отношения к феномену социального утопизма.

Маркс был живой и страстный человек: он страстно критиковал тех, кто путался в трех соснах экономической и социально-политической теории. Но – прав Теодор Ильич – Маркс, как истинный ученый, смело критиковал, пересматривая, и свои категорические утверждения и выводы. Он «вырастал из себя», и именно в этом процессе его надо видеть и понимать. Он всегда был в процессе и сам как теоретик был олицетворением живого противоречивого процесса – процесса создания и обоснования фундаментального концепта оснований истории человечества. Материалистическое[7] понимание истории может признаваться утопией в том и только в том случае, когда основой миросозерцания служит безбрежный, от восторга всеотрицания пьяный плюрализм, закономерно включающий в себя... нет, даже не утопии, а прямую мистику. Но пора вернуться к «осуществляемости» прогнозов теории как к критерию научности.

Нет сомнения в том, что XX век расстроил публицистические прогнозы революционера Маркса на скорую экспроприацию экспроприаторов (гегелевское отрицание отрицания!), на победу в борьбе за власть именно пролетариата как единственного класса, никак не заинтересованного в приобретении частной собственности на ведущие (промышленные) средства производства, как и его надежды на чуть ли не завтра возможные социалистические формы труда и распределения и т.п. Но, как справедливо утверждает Теодор Ильич, именно XX век стал веком воплощения в жизнь его основных – научных! – предвидений. Они осуществились, пусть и иными силами и средствами (хотя и об этих силах и средствах он писал и в первом варианте «Капитала» и в его окончательных текстах[8]). При этом не надо забывать, что, как опять-таки справедливо напоминает нам автор, этими, Марксом же определенными, силами и средствами осуществлялись радикальные изменения исходной основы классического капитализма. К тому же – при несомненном и действенном влиянии Марксова экономического анализа и социального прогноза на сознание масс и их идеологов. Смешно отрицать именно их влияние на политическую активность рабочего движения и идеологию возглавивших его социал-демократических партий. Это именно Марксовы формулы строгим смыслом своим определяли пафос их политических призывов и лозунгов, естественно, не включавших в себя теоретического обоснования, и потому, если хотите, и «утопических», ибо рождались они аффектами политической борьбы[9]...

В этом первом, к тому же – черновом, отклике на книгу Т.И. Ойзермана, точно и недвусмысленно им названной «Марксизм и утопизм», передать все мысли, ею порожденные, невозможно. Уверен, что мне придется их высказать более развернуто после внимательного вчитывания в ее текст. А пока...

Два предварительных вывода:

Первый: книга Т.И. Ойзермана – фундаментальный труд, поражающий воображение читателя огромным теоретическим материалом, автором впервые или заново тщательно и актуально переработанным и воспроизведенным. И прежде всего – для развития и углубления главных авторских идей, необходимых для истинно философской мысли, по природе своей всегда личностно креативной, не способной следовать за амбициями господствующих идеологов политической воли властей предержащих.

Главная идея книги проста и известна, хотя суть ее многими забыта: культура теоретической мысли – особая культура, синтетически включающая в себя при креативном преображении своего содержания все личностные силы души и духа: смыслопорождающие аффекты, логику взаимоопределения канонов смыслонесущих эмоций, мыслительных форм и категорий, логику следования форм высказываний друг из друга. Сам же результат креативного преображения теоретических идей может быть и новой математической формулой, и формулировкой нового «вечного» закона природы – обнаружением устойчивой инвариантности во взаимодействиях ее реалий, и новой теоремой, вербально, знаково и изобразительно демонстрирующей следствия постулатов данной теории... Но, конечно же, и развернутой в систему выводов и доказательств концепцией основания человеческой истории. Такова, например, теория Маркса. Она, как и любая естественнонаучная теория, не завершена и никогда не будет завершена. Фундаментальная теория – процесс непрерывного преображения и углубления своих постулатов. Т.И. Ойзерману и это удалось доказать.

Второй вывод: Теодор Ильич Ойзерман однозначно и доказательно ответил на поставленный мною вопрос: марксизм Маркса – научная теория и только теория. А утопии сочиняли другие и даже в XX веке. Кстати говоря, весьма и весьма прозорливые: три из них продолжают сбываться в глубинных смыслах и даже в страшных образах своих. Это утопии Е.И. Замятина, Джорджа Оруэлла и Олдоса Хаксли. Их создатели, потрясенно пережив подлинный трагизм победного, глобального шествия нового неолита (я для благозвучия формулы зову его исторически не очень точно: неопалеолитом), и читателей своих поставили перед обострившейся гамлетовской проблемой: быть или не быть истинно человеческой культуре – культуре и культу нравственного чувства, культуре взаимопонимания и высших творческих аффектов?

Не помню, кто сказал, но сказано удачно: «Марксизм сегодня как поле, оставленное под пары: придет время, и заколосится оно новыми всходами». Книга Теодора Ильича Ойзермана приближает это время к нам.

И.К. Пантин

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 1930 (Вологодская обл.), МГУ, к.ф.н. – 1963 (Борьба материализма с позитивизмом в русской философии: вторая половина XIX в.), д.ф.н. – 1976 (Социалистическая мысль в России: переход от народничества к марксизму).>

Обсуждаемая нами книга написана ученым, всю свою жизнь посвятившим изучению теоретического наследия К. Маркса. Вот почему его новая работа заслуживает всестороннего осмысления и скрупулезного анализа. Она того стоит.

Надо признаться: мы в свое время слишком легко отдали Маркса на растерзание либеральным публицистам, бывшим марксистам, «прозревшим» в связи с реформами, борзописцам из журналистского цеха, считая, что великий мыслитель им «не по зубам», что наветы и клевета забудутся, а идеи основоположника марксизма останутся. Однако такое отношение к сохранению наследия Маркса оказалось ошибочным. Это наследие должно быть, сообразно его же методу, соотнесено с изменившейся действительностью, развитием общественной науки и подвергнуто имманентной духу его учения критике. Поскольку Т.И. Ойзерман делает серьезный шаг в этом направлении, постольку его книга, думаю, вызовет интерес и внимание, а главное, его работа заставит думать ...

Элементы утопии в творчестве Маркса отрицать несерьезно. Его теория появилась в определенных исторических условиях и носит на себе некоторые «родимые пятна» породившей ее эпохи. О чем идет речь? Прежде всего о том, что Маркс осмысливал те тенденции общественного развития, которые выявились в его время и в той форме, в какой они представали перед его и современников мыслительным взором. В своих работах он зафиксировал определенную фазу развития капитализма – анархии безудержного индивидуализма и жестокой эксплуатации рабочей силы. Расточительное производство с огромными потерями, периодическими кризисами, страданиями рабочих, низведенных до роли товара, производство, зависимое от прихотей выгоды и личных критериев, обнищание трудящихся масс и т.д. и т.п. – вот чем была капиталистическая грабительская система на первоначальном этапе своего развития. Маркс зафиксировал все эти явления, и не только зафиксировал, но и приписал им постоянный характер. Как показало последующее развитие, капитализму удалось выйти из казалось бы безвыходного положения. Борьба рабочего класса, социальное законодательство, вмешательство общества и государства, акционирование капитала, наконец, технический прогресс положили конец этим, наиболее тяжелым для трудящихся последствиям капиталистического накопления, по крайней мере в наиболее развитых странах. Возводя прогрессирующее обнищание трудящихся масс и концентрацию капитала в ранг абсолютного закона капиталистического производства, Маркс ограничился лишь одним звеном детерминистской цепи – развитием капиталистического производства на фазе ограниченной его зрелости и отдал дань утопии, имевшей далеко идущие последствия.

Таким образом, несмотря на всю свою интеллектуальную осторожность, на широкий кругозор, Маркс, говоря о неизбежном наступлении социализма, вынужден был экстраполировать существующие тенденции на ближайшее и далекое будущее. Но новую историческую реальность нельзя ухватывать с помощью заданной наперед теории общественной эволюции, какой бы точной она ни казалась. Еще А.И. Герцен подчеркивал всегда неожиданное сочетание «отвлеченного учения с существующими фактами»: «Жизнь осуществляет только ту сторону мысли, которая находит себе почву, да и почва при этом не остается страдательным носителем, а дает свои соки, вносит свои элементы. Новое, возникающее из борьбы утопий и консерватизма, входит в жизнь не так, как его ожидала та или другая сторона; оно является переработанным, иным...» Как и всегда, жизнь оказывается богаче пророчества, даже такого пророчества, какое дал К. Маркс.

И еще одно. Когда надо анализировать не просто объективное направление развития данного общества, а факторы, обусловливающие характер изменений, тогда объективно-предметные (экономические, как у Маркса) зависимости уже не могут рассматриваться в качестве непосредственных причин, определяющих действия людей. На первый план выходят культурные смыслы и значения, политическая деятельность партий и классов, создающая новое соотношение сил, новое равновесие общественных факторов. «Необходимость» должна теперь пониматься не в прежнем сциентистски-онтологическом смысле, а в конкретном, политическом, ориентирующемся на волю определенной силы, но учитывающем и волю других сил. Общественная наука («философия истории») перестает быть теорией, сосредоточенной почти исключительно на выявлении постоянно действующих факторов и законов, а центрирует свое внимание на тех элементах исторического процесса, которые поддаются воздействию тех или иных сил, на культурных смыслах и значениях, господствующих в данном обществе (ими во многом определяется политика), на положение, которое страна занимает по отношению к другим странам и т.д. и т.п. Для объяснения этой реальности требуются новые категории и новый научный аппарат.

К сожалению, в эпоху Маркса идеал научности существенно отличался от нынешнего. Впрочем, «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» (1852 г.) показывает, что Маркс двигался в этом направлении. Однако, выступая против редукции мира морали, культуры, религии к экономическим отношениям, зная о значении традиций, культурных смыслов, политических ориентаций и т.д. и т.п., он все-таки формализует прежде всего фактор материальных производительных сил, изменение способа производства, оставляя в стороне такое измерение общественной эволюции, как самостоятельная и, главное, каждый раз оригинальная роль субъективного фактора в развертывании исторического процесса, не рассматривает теоретические модели, соответствующие этой роли.

Как бы то ни было, автор книги показал (и доказал), что утопический элемент в теории Маркса – это не ошибка, не промах гениального ума, а свойство ищущей мысли, стремления предвидеть будущее. Учение Маркса противоречиво (и это показано в работе Т.И. Ойзермана), но противоречие его теории отражает напряженную работу мысли, которая, «выкручиваясь из противоречий» (выражение самого Маркса), таким способом стремится постигнуть действительность.

Здесь я вплотную подхожу к пункту, в котором у меня начинаются разногласия с Т.И. Ойзерманом. Речь идет об отношении теории Маркса и воззрений В.И. Ленина. По прочтении книги у меня возникают по крайней мере два вопроса. Первый: можно ли политического деятеля, вождя русской социальной революции измерять мерками доктрины, хотя бы и марксистской, универсальной, или критерии оценки здесь должны быть иными – теоретико-политическими?

С точки зрения собственно доктринальной, Г.В. Плеханов несомненно был ближе к Марксу, чем Ленин, шире по философскому, социологическому, историческому кругозору. О Ленине можно сказать, что он отредактировал теорию Маркса в пролетарско-якобинском духе. Плеханов был верен Марксу. Но как политический мыслитель, политический деятель, опиравшийся на марксизм, Ленин стоял выше Плеханова. Дело в том, что в политике критерий оценки мыслителя иной, чем в «чистой» теории. В политике, как отмечал А. Грамши, «социализация» уже открытых истин, превращение их в элемент координации деятельности людей гораздо важнее, значительнее, чем открытие новой истины, остающейся достоянием узких групп интеллигенции. Не Плеханову, а именно Ленину и большевикам удалось создать идеологическое единство между «низами» и «верхами», между «простыми людьми» и интеллигенцией в России, и в этом состоит его огромная заслуга как политического деятеля. Вот почему, оценивая творчество Ленина исключительно по меркам марксистской теории как таковой, автор книги невольно принижает Ленина как политического мыслителя, как вождя революции, коренным образом изменившей историю России. Другое дело, что он не успел превратить прорыв истории в новую норму, в новую повседневность...

И второй вопрос. Почему автор книги считает, что «правда была на стороне Плеханова и его сторонников, меньшевиков, которые осознавали необходимость буржуазно-демократической революции в России, стремились к максимальному расширению демократии и считали принципиально несостоятельной, авантюристической большевистскую установку на осуществление социалистической революции» (с. 454)? Что касается осознания необходимости буржуазно-демократической революции, то водораздел между Плехановым и Лениным проходил отнюдь не здесь. Спор шел о силах и средствах, способных осуществить эту революцию. Плеханов исходил из традиционного (европоцентрического) взгляда на буржуазию как на руководителя буржуазно-демократического переворота. Ленин же, признавая, что на очереди дня стоит переворот буржуазный по своему экономическому содержанию, считал, что в России он невозможен в качестве «буржуазной меры». И когда февральская буржуазная революция обнаружила свою неспособность разрешить аграрный вопрос, т.е. создать условия для появления класса свободных (от крепостничества) крестьян, в России замаячила и вскоре осуществилась перспектива народной, антикапиталистической революции во главе с большевиками. Временное правительство было свергнуто, власть перешла в руки большевиков и левых эсеров.

В чем заключался «авантюризм» Ленина в данном случае? Разве только в том, что он не пятился – в отличие от Плеханова и меньшевиков – от выдвинутых историей задач и считал, ошибочно, но согласно Марксу, пролетарский переворот социалистической революцией, ее началом.

Проблема, думается, в другом – в завершении российской революции, в характере российского «термидора». Как существуют разные прогрессы (разные его типы, степени, формы), так есть и разные «термидоры». Основой «термидора» в России, а вернее, основой «самотермидоризации» российской революции должен был, по мысли Ленина, стать НЭП. Именно с помощью НЭПа предполагалось политический скачок привести в соответствие с наличными экономическими и культурными условиями, покончить с политикой «военного коммунизма». Другое дело, что победил тип «термидора» – назовем его сталинско-тоталитарным – который принес неисчислимые бедствия народу. Но это особый сюжет.

Что касается обсуждаемой книги, то повторяю: она интересна, заставляет думать и спорить.

А.Г. Мысливченко

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 1924 (Украина), МГИМО – 1951, к.ф.н. – 1958 (Реакционная сущность немецкого экзистенциализма), д.ф.н. – 1970 (Основные этапы и тенденции развития философской мысли в Швеции).>

После распада СССР Россия, оказавшись в новой исторической ситуации, предстала перед необходимостью обновления культурной самоидентификации. В начале 90-х годов усилился драматический процесс переоценки ценностей, пересмотра отношения к марксизму вообще, марксистской философии в частности. В философских исследованиях, равно как и в других областях культуры, идут трудные поиски элементов нового мировоззрения, духовно-мировоззренческих оснований российской реформации в контексте цивилизационных перемен в современном мире. Возобладало мнение о необходимости преодоления тотального господства какой-либо одной доктрины, отказа от оценок марксизма как «единственно верного учения». Звучали призывы к деидеологизации и деполитизации научных исследований и учебного процесса, преодолению идеологической «зашоренности». Эти призывы некоторые ученые восприняли как необходимость борьбы против марксизма, разрыва с ним, игнорирования его роли в истории мировой мысли. Другие же считают, что это – не продуктивный подход, ибо он может привести к такой же однобокости философского образования, какая была в советский период, когда по идеологическим причинам игнорировались или запрещались отдельные направления, школы, концепции, имена и все сводилось к марксизму.

В этой связи выход в свет обсуждаемой сегодня монографии Т.И. Ойзермана представляется весьма актуальным. Книга обращает на себя внимание прежде всего удачно выбранным методологическим подходом в анализе судеб марксизма – в стремлении объективно, непредвзято разобраться, что именно в этом учении продолжает оставаться актуальным и продуктивным, а что устарело, потеряло свою значимость в новых исторических условиях – то ли в силу ошибочных подходов в анализе, то ли в силу утопического характера решения проблем, породившего различного рода мифологемы. Автор резонно обращает внимание на необходимость адекватной оценки роли утопий в истории мировой философской и общественной мысли. Анализируя различные утопические учения, он выступает против негативистского отношения к утопиям как просто к чему-то несбыточному и невозможному. Ибо в утопиях наряду с заведомо неосуществимыми идеями могут содержаться в принципе осуществимые социальные проекты, хотя и выраженные в неадекватной форме. Под этим углом зрения в соответствующих главах монографии дан критический анализ основополагающих принципов марксизма в их историческом развитии – в дискуссиях о понимании идеологии как искаженного отражения социальной действительности, о философии как отрицании философии, проблемах материалистической диалектики как общей теории развития, материалистического понимания истории, перехода от капитализма к посткапиталистическому обществу и др.

Вместе с тем в книге справедливо отмечается «весьма существенный недостаток марксистской теории, ее крайне одностороннее понимание человека, человеческой сущности, индивидуальности» (с. 276). И не случайно, что Ж.-П. Сартр пытался дополнить материалистическое понимание истории экзистенциалистской концепцией человека с тем, чтобы «вернуть человека в марксизм», а Э. Фромм – стремился сочетать фрейдистский психоанализ с марксистскими положениями. К сожалению, отмеченное выше важное замечание автора не получило развернутого анализа в его книге. Мне представляется, что вопрос о месте проблемы человека в марксизме заслуживает того, чтобы посвятить ему специальную главу.

Ведь, как показывает история марксизма в XX в., указанный недостаток вызвал серьезные негативные последствия не только в теории, но и в политической практике находившейся у власти коммунистической партии, когда декларируемая гармония общественных и личных интересов на деле оборачивалась ущемлением личных интересов. Следует однако оговориться, что постановка ряда вопросов, относящихся к проблематике философии человека, у Маркса все же имела место. Но это была именно постановка, а не аналитическая разработка и решение проблем.

Уже в ранних произведениях Маркс показал логическую несостоятельность попыток Гегеля вывести конкретное (человека) из абстрактного (мирового духа), в результате чего человек оказывался лишь средством для «мирового духа», низводился до положения носителя государственных форм «всеобщности», и субъектом развития выступал не человек, а государство. В действительности же, как показал Маркс, подлинным творцом, субъектом исторического развития является не «самосознание» и не общество или история вообще, а деятельный человек, преследующий свои цели, человек в его истории.

Особенно важное значение для судеб марксизма в XX веке имели положения Маркса о практике, отчуждении и человеческой субъективности (субъективной реальности), впервые сформулированные им в работах «Экономическо-философские рукописи 1844 года» и в «Тезисах о Фейербахе» (1845 г., опубликовано в 1888 г.). В советской литературе, посвященной анализу «Тезисов», обычно говорилось об отличии философской установки Маркса от взглядов Фейербаха, задачах философии по преобразованию мира, новом определении понятия сущности человека. Между тем важные идеи, сформулированные в первом тезисе, тогда не были раскрыты и по достоинству оценены. Анализ первого тезиса по существу выпадал.

Речь идет о том, что, согласно Марксу, предмет, действительность, чувственность следует рассматривать не только в форме объекта, созерцательно, но и субъективно, как человеческую чувственную деятельность, практику. В этом пункте проявился один из радикальных разрывов марксизма с классической философской традицией, абсолютизировавшей гносеологическое отношение, когда человеческое «я» выступало лишь в качестве рефлектирующего и познающего центра. Однако проблема субъективности и ее онтологического обоснования не получила концептуальной разработки ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у их последователей. По признанию Энгельса, обстоятельства складывались так, что он и Маркс должны были подчеркивать прежде всего значение экономической стороны, причем нередко больше, чем следовало. Богатство общественных отношений сводилось к производственным, а эти последние – к уровню развития производительных сил. В результате игнорировалась роль личных материальных интересов, которые, выражая коренные условия самого существования личности, как раз и выступают искомой движущей силой производства. Между тем в дальнейшем, на протяжении XX века именно дискуссии вокруг проблем практики, субъективности и субъективного фактора привели к плюрализации марксистской теории, возникновению ряда неортодоксальных течений.

Характерной чертой многих работ деятелей II Интернационала было фактическое сползание на позиции объективистского экономического детерминизма. Тем самым марксизм интерпретировался в позитивистском духе. Необоснованное упование на некий «автоматический крах» капитализма привело ортодоксов к недооценке не только роли субъективного фактора в истории, но и всей проблематики, связанной с познанием человека как действующего существа, творца культуры, роли культуры в формировании личности.

Все сказанное выше обусловило выступление в 20-х гг. XX в. ряда марксистских теоретиков против позитивистского объективизма, экономического редукционизма ортодоксальных марксистов, за возврат к «подлинному Марксу». Позже сформировалось движение, апеллирующее к идеям молодого Маркса, особенно его интерпретациям гегелевской диалектики, философских проблем человека, практики, отчуждения, духовного производства и т.д. По ряду позиций работы новых марксистов выходили за рамки классического марксизма. Они положили начало развитию течений, которые позже получили название «западного марксизма» и «неомарксизма». Его основоположниками в 20-х годах выступили Антонио Грамши, Дьердь Лукач, Карл Корш, а в 30 – 40-е годы эту линию продолжили теоретики Франкфуртской школы: Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Герберт Маркузе и др.

А. Грамши определял марксизм как «философию практики» и «абсолютный историцизм», что означало концептуальный сдвиг в марксистской теории. Он считал, что главным предметом философии практики должны быть не попытки создать универсальную систему законов, единообразных во всех сферах как материального, так и духовного бытия, а разработка широкого круга мировоззренческих вопросов, связанных с проблематикой человека в его социокультурном развитии.

Д. Лукач также считал одной из своих задач исследование слабо разработанной в марксизме проблемы субъективности, ее онтологического обоснования как субъективной реальности. Анализируя категории «деятельной рефлексии», «деятельного сознания», «повседневности», «существования» (отсутствовавшие в официальном марксизме), он делал вывод, что сознание и субъективность не являются просто чем-то вторичным по отношению к общественному бытию. Они как бы встроены в это бытие, являются его необходимой частью.

Многие идеи, развивавшиеся в русле западного марксизма и неомарксизма, оказали влияние на формирование новых, неортодоксальных тенденций и направлений в советских философских исследованиях 60-х – начала 90-х годов в условиях ослабления идеологического контроля. Постепенно происходил отход творчески ориентированных философов от унифицированной версии марксистской философии. Новые подходы и весомые результаты были связаны с обоснованием принципа единства сознания и деятельности, субъект-объектных отношений, проблем духовного производства, человека как биосоциального существа.

Исследования философских проблем человека до 60-х годов в советской науке фактически не проводились, ибо господствовала точка зрения, что человек должен рассматриваться не сам по себе, не как объект специального познания, а в плане соотношения личности и общества и лишь в его «массовидной» форме (как совокупность общественных отношений, элемент производительных сил, продукт антропо- и социогенеза и т.д.). Человек и общество, по сути дела, отождествлялись. Что же касается философского осмысления проблем отдельно взятой личности, индивидуальности, то считалось, что они выходят за рамки предмета исторического материализма, так как он является теорией общества и общественного развития, а не каких-либо индивидуальных форм общественного бытия.

В противоположность этой позиции, сторонники новых подходов к изучению человека («антропологисты») подвергли критике механистические попытки растворить индивида в обществе и тем самым снять саму проблему изучения человека как личности и индивидуальности. Формирование новых подходов проходило в открытой или скрытой конфронтации с теми, кто стоял на позициях ортодоксально-догматически толкуемого марксизма. Масштабный «поворот к человеку» в научных исследованиях был обусловлен возникновением новых дисциплин в системе человеко-знания, а также потребностями преодоления сложившегося отношения к человеку как «винтику» государственной машины. Творчески ориентированные ученые пришли к выводу, что субъективность есть порождение особого вида материальности – социальной, своеобразие которой заключается в том, что она, в отличие от природной материи, не может существовать без сознания. Поэтому общественное бытие носит, в отличие от естественной природы, не просто объективный, а субъект-объектный характер. Человек как субъект есть не вторичная репродукция общественного бытия, но такая его необходимость, без которой невозможно само общественное бытие.

В заключение хочу подчеркнуть, что неординарное сочинение Т.И. Ойзермана вносит весомый вклад в дискуссии о судьбах марксизма в современном изменившемся мире, в критическое осмысление и переосмысление основ марксизма. Оно направлено, с одной стороны, против ортодоксальных ученых-догматиков, а с другой – против «некомпетентного отрицания марксизма его недавними пропагандистами, ставшими вульгарными антимарксистами». Книга убеждает в том, что марксизм, несмотря на многие устаревшие, утопические и ошибочные положения (особенно в области идеологии), продолжает сохранять свой научный статус – прежде всего по вопросам материалистического понимания истории, материалистической диалектики, политической экономии. Автор справедливо считает, что задача научной, а не огульной критики марксизма, означающая потребность в его самокритике, выступает сегодня категорическим императивом интеллектуальной честности.

Р.Г. Вартанов

(доктор философских наук)

<К.ф.н. – 1955 (Развитие ленинского учения о коммунизме в решениях Пленумов ЦК КПСС 1953–1955 годов), д.ф.н. – 1971 (Ступени развития социализма и его перерастания в коммунизм: Обобщение опыта СССР).>

Т.И. Ойзерман в своей книге всесторонне анализирует, критически рассматривает основные принципы материалистического понимания истории, разработанного марксизмом. Автор, оценивая в целом эту концепцию, приходит к заключению, что «исторический материализм впервые в истории общественной мысли непосредственно связывает историю человечества с развитием общественного производства» и вырабатывает «новое понимание процесса детерминации социальных явлений, т.е. исторической необходимости» (с. 172, 173); что «материалистическое понимание истории может и должно быть по меньшей мере одной из теоретических основ для последующего развития научной теории общественного развития» (с. 275); что «минусы материалистического понимания истории не могут умалить его плюсов, его выдающегося научного значения, которое станет еще более несомненным как благодаря преодолению заблуждений, так и благодаря смелому творческому развитию этого учения» (с. 283). Вместе с тем автор считает необходимым критически переосмыслить это «учение» марксизма, однако, как он пишет, «критический анализ этой теории ни в какой степени не является опровержением ее основ, несмотря на то, что ряд ее положений, которым марксизм придавал первостепенное значение, оказались наиболее уязвимыми и в известной степени ошибочными» (с. 275, выделено мною. – Р.В.).

И я считаю уместным обсудить одно из «ошибочных», по мнению Т. Ойзермана, положений марксизма, а именно – признание материальных производительных сил субстанциональным (следовательно, объективно-материальным, первичным) детерминантом формирования, функционирования, развития и смены исторических типов общественных систем.

Рассматривая указанную проблему, Т.И. Ойзерман пишет: «Маркс утверждает, что человек – главная производительная сила; уровень его, человеческого, развития – главное общественное богатство. Техника, которую применяет человек в процессе производства, – реализация, объективация, материализация человеческих способностей, единство идеального и материального. Эти бесспорные положения материалистического понимания истории, однако, сплошь и рядом отступают на задний план, заслоняются, оттесняются марксистской концепцией технического, технологического детерминизма». Далее автор отмечает, что Маркс и Энгельс «вопреки своему пониманию человека как главной производительной силы все чаще и чаще выдвигают на первый план технику, придавая ей при этом решающее значение». И резюмирует: «Такая оценка техники... становится ошибочной, когда ей придается универсальное значение, как это получилось у Маркса и Энгельса, вопреки отправным положениям материалистического понимания истории» (с. 179; выделено мною – Р.В.).

Аргументируя свой вывод, Т.И. Ойзерман пишет: «В работе „Нищета философии“ Маркс утверждает, что уровень общественного развития определяется уровнем технического прогресса: „Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом“». Это определение получает у Т.И. Ойзермана странную оценку: «Такое представление об условиях перехода от феодализма к капитализму является, мягко говоря, односторонним, чтобы не сказать больше». А «больше» автор «сказывает» об аналогичном афоризме Маркса из «Капитала»: «Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда». И эпохальному эвристическому озарению человеческого интеллекта Т.И. Ойзерман выносит жесткий вердикт: «Это положение ошибочно» (с. 179 – 180; выделено мною – Р.В.).

У автора книги, как он пишет, «вызывают законные возражения и способ изложения основ материалистического понимания истории» посредством определений «материальное производство», «материальная жизнь индивидов», «материальная деятельность», «материальная практика», ибо они, как полагает автор, не могут «служить в качестве положительного определения не только производства, но и всякой практической деятельности вообще» (с. 191). И наконец, концептуальное утверждение автора: «Столь же неадекватный характер носит выражение „материальные производительные силы“, поскольку речь идет о человеческих силах, способностях, уменье, а не просто о технике...» (с. 191 – 192).

Категория, – позволим себе уточнить, а не «выражение», – материальные производительные силы – на уровне философской рефлексии адекватна сущности материалистического понимания истории, ибо эта категория есть философское постижение материального, объективного, первичного, субстанционального детерминанта формы всей системы общественных отношений, их функционирования, развития и смены, т.е. материальных производительных сил, средств труда, техники.

Суть материалистического понимания истории и заключается именно в открытии, познании в самом обществе этого субстанционального детерминанта формирования и развития общества. Маркс и Энгельс разъясняют, что материалистическое понимание истории «заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и порожденную им форму общения – то есть гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории»; что «та сумма производительных сил, капиталов и социальных форм общения, которую каждый индивид и каждое поколение застает как нечто данное, есть реальная основа того, что философы представляли себе в виде „субстанции“». Особо подчеркивается: «Это понимание истории, в отличие от идеалистического, не разыскивает в каждой эпохе какую-нибудь категорию, а остается все время на почве действительной истории, объясняет не практику из идей, а объясняет идейные образования из материальной практики...» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, сс. 36, 37).

Цитируемые положения приводятся и в книге Т.И. Ойзермана. Однако авторское толкование этих положений неадекватно их смысловому содержанию. Неадекватно, ибо заключение К. Маркса, что «производительные силы», «материальное производство», «производство материальных благ», переданные предыдущим поколением и приобретенные, унаследованные каждым новым поколением людей, интерпретируется Т.И. Ойзерманом в том смысле, что, как он пишет, – «именно как наследие, т.е. то, что принадлежит прошлому, общественное производство есть объективная реальность, не зависимая не только от сознания и воли людей, но даже от производственной деятельности того поколения, которое наследует данный уровень материального производства...» И поэтому, полагает автор: «В этом смысле понятие „объективная реальность“ применительно к общественному производству (и, следовательно, к общественному бытию) носит в определенном смысле условный характер. Это не есть нечто первичное по отношению к существованию человечества. Речь идет о специфической объективной реальности, которая не укладывается в рамки философского материализма как учения о природе, понимаемой не просто как среда человеческого обитания, а как вселенная». И, наконец: «Специфичность социальной объективной реальности состоит в том, что она не только объективна; это – единство объективного и субъективного или, говоря иначе, субъект-объектная реальность» (с. 171).

Да, производительные силы наследуются данным поколением людей от предшествующих поколений. Но наследуемые производительные силы как действующие, практически используемые в процессе производства живущим в данное время поколением людей принадлежат ведь настоящему времени, а не есть, как полагает Т.И. Ойзерман, «то, что принадлежит прошлому». История человечества не абстракция, а конкретный процесс и, как конкретность, реально, действительно есть беспрерывное чередование дискретных человеческих поколений, где каждое предыдущее, уходя из жизни, оставляет материальные, вещно-предметные приобретения последующему поколению, которое застает их как особую сферу объективной материальной природы, если угодно, даже вселенной. Эта сфера есть «вторая природа», ибо она объективна и материальна, как и вся «первая природа». Эта «вторая природа» антропогенна, однако обладает основными определениями материальности, объективности, необходимости, присущими всей природе. Производительные силы, техника не только как наследуемые суть объективно-материальны. Они, уже выходя из горнила человеческого сотворения, приобретают качество объективных предметов природы для данного поколения людей. Они – артефакты, составляющие «вторую природу», эту непосредственную среду обитания человека. Производительные силы, техника для каждого данного поколения людей не только существуют, но и действительны, то есть обладают атрибутом необходимости, они не могут не быть, ибо без их бытия и производительного действия жизнь человека, общества невозможна.

Созданная человеком искусственная «вторая природа» и есть «объективная реальность», которая, вопреки сомнениям Т.И. Ойзермана, при всей своей специфичности не «носит в определенном смысле» никакого «условного характера» в своей объективности, материальности и есть реальное, действительно первичное по отношению «к существованию человечества».

Категорию «материальные производительные силы» К. Маркс вводит в научный оборот в «Предисловии к „К критике политической экономии“», которое он характеризует как «общий результат, к которому я пришел и который послужил затем руководящей нитью во всех моих дальнейших исследованиях». Он пишет: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил». И далее: «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще» (там же, т. 13, с. 7, выделено мною – Р.В.). Заметим здесь, что «способ производства», вопреки утвердившемуся общепринятому в советском «марксизме» пониманию как единства производительных сил и производственных отношений, самим Карлом Марксом определялся только в единственном и истинном его содержании – как технико-технологические средства, методы, способы осуществления материального производства как способа преобразующего воздействия людей на предмет труда. И это понимание четко выражено в приведенном концептуальном выводе К. Маркса. В приведенной цитате уже исключаются какие-либо разночтения – речь идет только о средствах труда, технике. Об этом свидетельствует продолжение текста: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями или – что является только юридическим выражением этого – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы» (там же).

Обратим внимание на то, что здесь указываются уже не «материальные производительные силы», а в целостности «производительные силы». И это отнюдь не текстуальный нюанс, а теоретический вывод: производственные отношения противоречат не материальным производительным силам, т.е. вещно-предметным средствам производства, что вообще абсурдно, а противоречат материальным и идеологическим интересам субъективного элемента системы производительных сил, т.е. людей, составляющих животворящее начало производительных сил, «сковывают» максимальное развертывание материальных интересов людей развивать, порой даже задействовать материальные производительные силы; интересов людей, которые более не активизируются, а затухают, даже полностью угасают в условиях существующих форм собственности и производственных отношений, которые не соответствуют достигнутому уровню развития материальных производительных сил. И, чтобы сохранить общество, не дать ему деградировать или вовсе разрушиться, люди вынуждены установить ту форму собственности и обусловленные ею производственные отношения, которые объективно становятся действительно действующей экономической формой материального производства, стимулирующей, мотивирующей, заинтересовывающей людей в интенсивной творческой деятельности по эффективной эксплуатации и прогрессу средств труда, техники.

В ранних работах К. Маркс утверждает, что производительные силы «обусловливают», «порождают», «предписывают» людям определенные общественные отношения. В «Предисловии» уже утверждается категорически: люди образуют экономические, производственные отношения только в той форме, которая объективно необходима материальным производительным силам, которая соответствует данной ступени их развития. Иначе говоря, материальные производительные силы первичны, а форма производственных отношений – вторична. Акцентируя на этой первичной функции материальных производительных сил, К. Маркс неоднократно определяет их в «Капитале» как «базис» экономических отношений, да и всей системы общественных отношений. Таким образом, если экономическая структура общества есть базис социально-политических структур и отношений, то сам этот экономический базис определяется технико-технологическим базисом (см. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 23, сс. 91, 92, 383, 394, 395, 396, 497, 498).

Относительно общества и его развития философская проблема взаимоотношения мышления и бытия модифицируется в проблему взаимоотношения, взаимодействия социально-преобразующей субъективной деятельности людей и объективных требований материальных производительных сил, предъявляемых людям в формировании ими форм, структур и отношений общества, которые объективно могут быть условием их действия и прогресса. И тривиальная общефилософская проблема «первичности» или «вторичности» бытия или мышления относительно общества приобретает содержательность не только онтологическую, но и преимущественно гносеологически-прагматическую – о пределах свободы человека по своему произволу устанавливать не виртуально, а реально, действительно те или иные формы общественного устройства. Материалистическая философия Карла Маркса и явилась теоретическим, научным разрешением этой сложнейшей проблемы: свободу определяют не идеи и произвол человека, а практическое познание необходимости форм экономических отношений, порождающих эффективное функционирование и прогресс производства.

Но ведь творят историю все же люди? И люди, обладающие всей полнотой власти, могут по своему произволу, силой законов, грубым насилием, репрессиями, революциями установить экономический и политический строй соответственно своим идеям и идеалам, во имя, к примеру, «построения» социализма и коммунизма или восстановления рыночных отношений, капитализма. Да, могут попытаться. И объективные законы развития общества не «схватят их за руки», точно так же, как закон притяжения Земли не хватает за руки бросающегося из окна высотного дома самоубийцу. И никто ведь не сомневается, что этот безумец разобьется насмерть. Такая же участь уготовлена историей и субъективистам во власти, безответственно игнорирующим законы общественного развития. За доказательствами ходить далеко не надо. История нашей страны с начала XX до первых лет XXI веков – неопровержимое тому доказательство: то «строительство социализма и коммунизма», это попытка обогнать развитие производительных сил, то «перестройка-революция», – этот прыжок без всякой машины времени в глубь истории, XVI – XVII века, в форму общества на уровне техники примитивных ручных орудий труда, эпоху первоначального накопления капитала. И в обоих актах этой исторической трагедии общество наше надолго разрушалось.

Т.И. Ойзерман отвергает субстанциальную социальную функцию материальных производительных сил в определении исторической формы общественных структур и отношений, относя ее к сознательной деятельности и воле человека. Он отходит от основных принципов материалистического понимания истории. Т.И. Ойзерман, как нам представляется, – сторонник концепции, определяющей мыслительную деятельность человека первичным детерминантом исторических форм общества. Он репродуцирует идеи материализма XVIII в., а в нашу эпоху – Питирима Сорокина, который первичным в социальной истории считает человеческую умственную деятельность, утверждая, что «материальная революция не может быть причиной психической, а может быть только ее следствием...». А из этого делается вывод – «идеи управляют (социальным) миром» (П. Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992, с. 531). Впрочем, иметь свою точку зрения, концепцию – это право каждого, и за него отдано очень много, и оно дорого и уважаемо. Но право личного мнения вовсе еще не есть для читателя обязанность считать истинным это мнение. Истина концепции Маркса в данной философской проблематике верифицирована историей.

В.В. Орлов

(доктор философских наук, зав. кафедрой философии Пермского гос. университета)

[10]

<ЛГУ – 1955, к.ф.н. – 1958 (Особенности чувственного познания), д.ф.н. – 1967 (Мозг и психика: Психофизиологическая проблема и ее современное решение).>

В своей книге Т.И. Ойзерман предлагает критическую оценку марксизма, которую определяет как «самокритику этого философского учения» (с. 168). Ключевую роль в этой «самокритике» марксизма играет анализ автором диалектического материализма, общая оценка которого такова: диалектический материализм и до настоящего времени «все еще не вышел из стадии становления», имеет только «эскизный характер, не говоря уже о том, что некоторые его положения оказались заблуждениями» (с. 169). Главный его порок заключается в том, что в нем вообще нет своего понятия материи. «...Предложенное В.И. Лениным философское понятие материи не является новым как в марксистской литературе, так и в предшествующей марксизму философии» (с. 134). Суть ленинского определения материи критик усматривает в признаке «данности в ощущениях». Но сей признак, разъясняет автор, имелся уже у Жан-Жака Руссо, Гольбаха, Канта и прочих. Что касается столь же не нового понятия «объективной реальности», которому Т.И. Ойзерман отводит второстепенное место по сравнению с «чувственной данностью» материи, то оно, с его точки зрения, якобы вполне приемлемо и для Канта, и для Гегеля. «...Понятие объективной реальности, взятое вне связи с человеческими чувственными восприятиями, вполне приемлемо для объективного идеализма»(с. 133).

Однако главный смысл марксистско-ленинского понятия объективной реальности заключен не в признаке данности – в конечном счете – в ощущениях, а в понятии объективной реальности. Признак «данности в ощущениях» введен В.И. Лениным, чтобы принципиально отличить марксистское понимание объективной реальности от кантианского. Кант, как известно, признавал существование объективной вещи-в-себе, отрицая ее познаваемость, т.е. данность нам через ощущения, фактически превращая вещь-в-себе в ничто, ибо если она не дана в ощущениях, то утверждение о ее существовании превращается в бессмыслицу. Не заметить коренного различия между ленинским и кантианским понятиями объективной реальности – вещь, мягко говоря, трудно объяснимая.

Подчеркивая суть понятия материи, В.И. Ленин писал: «...Единственное „свойство“ материи, с признанием которого связан философский материализм, есть свойство быть объективной реальностью, существовать вне нашего сознания». «Не заметить» этого точного указания на самую суть нового понятия материи, подменить основной признак материи «чувственной данностью» – не значит ли это «не заметить»... самой сути марксистско-ленинской философии?

В.И. Ленин показал, что единственно возможным способом определения материи может быть только определение через противопоставление материи сознанию. Отсутствие иного пути к познанию наиболее общей сущности мира – его материальности обусловлено «предельным» характером понятия материи, вопроса о сущности бесконечного мира, невозможностью отличить бесконечный мир от чего-либо вне его. Важнейшей особенностью такого подхода является то, что бесконечный мир противопоставляется его универсальной, всесторонней и всеобщей противоположности – сознанию вообще. Только в таком универсальном отношении сущность бесконечного мира реально выражена и может быть схвачена. Поэтому «величайшую бессмыслицу говорят махисты, когда они требуют от материалистов такого определения материи, которое не сводилось бы к повторению того, что материя, природа, бытие, физическое есть первичное, а дух, сознание, ощущение, психическое – вторичное».

Существуют три основных отношения сознания к материи, в которых материя выступает как первичное, а сознание – как вторичное, производное. 1) Сознание – продукт бесконечного развития материи; 2) Сознание – свойство, функция, продукт высокоорганизованной материи – человека; 3) Сознание – отражение, субъективный образ объективного мира. В.И. Ленин показал, что противоположность материи и сознания является абсолютной и относительной. Она абсолютна в том смысле, что в конечном счете материя является первичной, определяющей, относительна – поскольку сознание не является чуждым материи. Будучи производным от материи, сознание в весьма существенном смысле родственно, сходно, едино, тождественно с материей. Более того, в ближайшем плане сознание, выступая непосредственным побудительным мотивом человеческого поведения, оказывается первичным по отношению к материальной деятельности, оставаясь в конечном счете определяемым материальными условиями, факторами.

Таким образом, В.И. Ленин разработал весьма содержательную новаторскую научную концепцию материи, принципиально отличную от представлений о материи прежнего материализма, не вышедшего за пределы понимания материи как природы. Центральным моментом этой концепции является теоретическое «удержание» материи в противоположности и единстве с сознанием.

Понятие объективной реальности выступает в марксистской философии синтезом двух категорий – объективности и реальности (бытия, существования, действительности). Еще Энгельс блестяще показал, что бытие не является последним объяснительным понятием философии, что вопрос о бытии с известного момента (до которого мы знаем мир) является открытым, а о материальности – с появлением научной философии – закрытым. В работах В.И. Ленина и его последователей понятие объективности имеет совершенно определенный и строгий смысл. Объективное – это существующее до, вне и независимо от сознания вообще. Совершенно ясно, что никаких оснований для отождествления объективной реальности в марксистском понимании с гегелевским, вопреки мнению Т.И. Ойзермана, нет, поскольку объективное в понимании последнего – это сознание, существующее независимо от человеческого сознания.

Понятие объективного в диалектическом материализме имеет универсальный характер, означает бесконечное многообразие форм объективности, объективной реальности. Диалектический материализм действительно обладает той интеллектуальной мощью, которую Гегель считал необходимой для научной философии и которую он не находил в рассудочной, по его оценке, «философии химер» Канта.

Наиболее сложная, даже – трагическая трудность, с которой встречается философская мысль с момента ее возникновения, состоит в том, как конечный человек, обладающий всегда конечным опытом, может получать достоверное и доказуемое знание о бесконечном мире. Неспособность решить эту проблему лежит в основе «философии химер» И. Канта и всех его многочисленных последователей, включая различные разновидности феноменологии в современной зарубежной и российской философии. На таких же позициях, как мы увидим дальше, находится и Т.И. Ойзерман.

В классической марксистской философии дано принципиальное решение этой проблемы, выраженное прежде всего в способе определения материи через противопоставление ее универсальной противоположности – сознанию. Это общее решение оказалось, однако, недостаточным в середине XX в., когда бесконечность стала непосредственной проблемой конкретных наук – релятивистской космологии. В 60 – 70-е гг. эта проблема вызвала острую дискуссию в советской философской науке, в ходе которой были выдвинуты две крайние точки зрения: полукантианское представление о философии как совокупности постулатов или гипотез, которые никогда не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты (что превращало философию в набор заведомо несовместимых гипотез, т.е. в бессмыслицу, набор «химер»), и представление о философии как достоверном и доказуемом научном знании. Эта дискуссия в советской науке никогда не была завершена явно, «ушла внутрь» в 80-е гг. В «период реформ» мы наблюдаем переход ряда отечественных философов, особенно «новой формации», к «философии химер» в ее классическом или более позднем, модифицированном виде.

Ни малейшего упоминания об указанной коренной философской проблеме и дискуссии в книге Т.И. Ойзермана мы не найдем. Однако данная в ней характеристика природы философии свидетельствует о том, что Т.И. Ойзерман фактически присоединяется к трактовке философии как хронически гипотетического, недоказуемого знания.

С нашей точки зрения, марксизм впервые в истории философской мысли разработал способ решения коренного вопроса философии о том, как возможно достоверное решение проблемы сущности мира, разработал способ определения материи через противопоставление сознанию. Ничего подобного, вопреки мнению Т.И. Ойзермана, мы не находим в прежней философии. Открытие способа определения сущности мира, способа определения материи – главное открытие в мировой философии, сделанное марксизмом.