Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Марксизм и утопизм»

Один из ключевых моментов оценки марксистско-ленинской концепции материи, диалектического материализма в целом – может ли эта концепция устареть? В.И. Ленин, как известно, назвал утверждение махистов, что определение материи как объективной реальности может устареть, младенческим лепетом. Т.И. Ойзерман этот момент обошел, а какой простор открывало такое высказывание В.И. Ленина для упреков в догматизме, упрощенчестве и т.п., каковых оценок в отношении Ленина в книге предостаточно!

Важнейшей тенденцией развития мировой философской мысли, своеобразно подмеченной еще Гегелем, является движение к подлинной, достоверной, научной философии. Требование научности имплицитно заложено уже во взглядах материалистов XVII – XVIII вв. Однако в прямой, «рефлексированной» форме оно появляется, по-видимому, только у Канта, поставившего цель создания «метафизики в качестве науки». Дальнейшее движение философского интеллекта первоначально привело к усилению того характера философии, который Гегель точно определил как «философию химер», затем – к возврату к объективности, которую Гегель считал основным критерием классификации всех философских систем прошлого («Три отношения мысли к объективности»). Гегель заметно усилил требование научности философии, строя свою философию на обобщении данных современной ему системы наук, выдвинув концепцию философии как движения к абсолютной истине (которая «есть процесс»), предмета философии как бесконечного мира мысли, создав развернутую концепцию диалектического развития логической идеи. Гегелева концепция истории философии стоит несомненно выше тривиальной плюралистической концепции философии, широко распространенной в современной российской философии.

Согласно Гегелю, история философии – не кладбище идей, а движение к абсолютной истине, в которое каждая философская система вносит свой элемент истины. По Гегелю, результатом такого движения мысли фактически оказывается его философия. Это представление справедливо критиковалось классиками марксизма, другими проницательными мыслителями. Однако в нем заключался и некоторый ценный момент, не получивший в философии Гегеля адекватного выражения в силу известных ограниченностей философии великого предшественника марксизма. Процесс развития философской мысли действительно не может быть бесконечным процессом смены концепций, т.е. дурной бесконечностью, в которой никогда и ни одна концепция не становится научной как целое. Идея развития философии необходимо приводит к парадоксу научности.

Если мир обладает сущностью (признание которой в научной философии неизбежно), то она рано или поздно должна быть схвачена научной философией. Но если это так, то как может научная философия развиваться дальше? Иначе: если философия может стать научной (т.е. объяснить сущность мира), то как она может развиваться дальше; если философия может развиваться дальше, то как она может быть научной (поскольку она еще не дала научного, т.е. правильного, адекватного объяснения мира)? Совершенно ясно, что парадокс научности не может быть решен с позиций релятивизма, дурной бесконечности смены философских концепций, в которой каждая концепция схватывает только «частицу» сущности бесконечного мира, никогда не постигая этой сущности как целого.

В марксистско-ленинской философии парадокс научности фактически решен: научная философия, т.е. диалектический материализм, в принципиальном виде дает окончательное решение наиболее общих вопросов философии. Утверждения о материальности мира и его бесконечном развитии являются окончательными и принципиально не могут быть пересмотрены.

Нередко отождествляют способы развития частных наук и философии, что совершенно неверно. Предметом частных наук выступает конечное, а философии – всеобщее и бесконечное. Поэтому, с нашей точки зрения, способом развития частных наук выступает концептуальная смена (механика Ньютона – теория относительности Эйнштейна – ...), а философии, с момента возникновения научной философии – бесконечное концептуальное углубление. В этом духе и понимал развитие философии, как нам представляется, В.И. Ленин, когда он назвал младенческим лепетом утверждение махистов, что понятие материи может устареть.

Поясним дальше. Существенный момент в понимании самого способа развития философии содержится в замечательной идее Гегеля, по существу – своеобразной программе, в первоначальном и несовершенном виде выдвинутой им и до сих пор, как нам представляется, недооцененной: программе перехода от мышления абстрактно-всеобщими понятиями к мышлению конкретно-всеобщими. Не вдаваясь в эту программу сколько-нибудь подробно, отметим, что с абстрактно-всеобщих позиций постижение всеобщего оказывается окончательным, абсолютно исчерпывающим, а сами абстрактно-всеобщие понятия превращаются в раз навсегда данные, застывшие и поэтому мертвые. Гегель дал блестящую критику мышления абстрактно всеобщими понятиями, определив их лишь как рассудочные. Напротив, конкретно-всеобщие понятия, включающие в себя абстрактно-всеобщие как свой момент, способны бесконечно обогащаться, оставаясь в принципиальных, т.е. абстрактно-всеобщих чертах, теми же самыми.

Открытие конкретно-всеобщего было поистине гениальным, хотя в конечном счете программа Гегеля потерпела неудачу. В марксизме, на новой философской основе, эта программа была гениально воплощена в «Капитале» К. Маркса и лишь в самых общих моментах – в философии.

Понятие объективной реальности в марксизме является таким конкретно-всеобщим понятием, которое в наиболее общих, принципиальных, т.е. абстрактно-всеобщих чертах никогда не может устареть, но будет бесконечно обогащаться и усложняться, поскольку бесконечное многообразие материального мира означает бесконечное многообразие способов объективно-реального существования.

Такой подход и позволил В.И. Ленину высказать свои знаменитые предсказания о том, что физика преодолеет все и всяческие кризисы, о неисчерпаемости электрона и др.

В XX – XXI вв. «точки роста» научной философии, по нашему мнению, связаны с постижением характера объективной реальности на двух «пределах» известного нам отрезка реальности – предшествующей физической форме материи («дофизической формы материи») и нового этапа общественного развития, получившего название постиндустриального общества.

Т.И. Ойзерман придерживается иной, релятивистской точки зрения относительно характера и направления развития философии. Понятие и критерии научности у него фактически отсутствуют. Т.И. Ойзерман отстаивает «плюралистическое понимание философии». С его точки зрения, философия никогда не придет к некой единой универсальной концепции, она всегда будет представлять собой множество различных философских систем. «...Никогда не было и не будет последней, окончательной, единственно истинной философии» (с. 168). Слов нет, «окончательной», в смысле – неразвивающейся дальше, философии никогда не будет! Но вопрос о природе философии значительно сложнее, чем это представляется при тривиальном подходе в смысле «все развивается». С позиций Т.И. Ойзермана, таким образом, в философии никогда не возможна единая целостная научная концепция мира и человека, философия всегда будет набором принципиально различных и несовместимых трактовок – идеалистических, материалистических, религиозных, мистических и т.п. С этих пор, очевидно, следует считать, что либо мир не имеет единства, единой сущности, либо она принципиально непознаваема. Позиция, как видим, весьма далека от Гегелевой, не говоря уже о марксизме. Конечно, плюрализм, многообразие мнений является важным регулятивным механизмом на стадии гипотез. Однако мы встречаемся здесь с переносом этого принципа в область истины, что превращает науку в неопределенность, хаос несовместимых мнений.

Т.И. Ойзерман утверждает, что предметом диалектического материализма являются «универсальные законы диалектики» (с. 121). Выходит, что для создателей научной материалистической философии материя, материальность, материальное единство мира, формы бытия материи не входили в предмет философии? Странное утверждение. Разумеется, классики марксизма-ленинизма нередко не рассуждали привычными в наше время школьными категориями «предмета», «объекта» философии, политической экономии и т.д. Однако не вызывает никаких сомнений, что предметом философии для них служили наиболее общая сущность мира и человека, всеобщие стороны (атрибуты, законы, формы бытия) мира и человека, или, иначе, всеобщее в мире и человеке и, на этой основе, философски понятые особенные (физическое, химическое, биологическое, социальное).

Что касается законов диалектики, то пафос книги заключается в попытке доказать, что утверждение классиков об универсальном, всеобщем характере законов диалектики является ложным, ибо фундаментальные науки таких законов не знают, откуда же философия могла их взять? Ниоткуда не следует, «что существуют всеобъемлющие, абсолютные законы диалектики» (с. 123).

Действительно, проблема всеобщности законов диалектики – сложнейшая проблема философии! Выше об этом уже шла речь. К сожалению, здесь мы не можем рассмотреть ее сколько-нибудь развернуто. Отсылаем читателей к публикациям, где это было сделано еще в 70 – 80-е гг.[11] Сейчас же необходимо отметить, что в работах Энгельса доказательство всеобщности развития и его законов связано с тем аргументом, что отрицание бесконечности развития означает признание неизменного, неподвижного, покоящегося мира, развитие которого, с полной очевидностью иллюстрируемое наукой уже XIX в., могло было бы быть объяснено только «первотолчком», «сотворением мира», против чего естествознание и философия располагали абсолютными аргументами. Еще Гегелем было убедительно показано, что развитие есть противоречие, что признание абсолютного тождества вещей самим себе несостоятельно. Но это и означает признание универсальности, всеобщности закона противоречия, закона единства и борьбы противоположностей.

В упомянутой выше дискуссии относительно способности философии к достоверным заключениям о бесконечном мире было выдвинуто представление о наличии репрезентативных областей мира, областей наивысшего развития, в которых всеобщие стороны мира получают свое явное выражение, благодаря чему человек – «высший цвет материи» (Энгельс) способен схватывать (в принципиальном виде) всеобщие черты, особенности, закономерности бесконечного мира. В рассматриваемой книге все это полностью проигнорировано. Вообще уместно заметить, что в книге даются немногочисленные ссылки на работы преимущественно узкого круга философов, главным образом из Института философии РАН. Какой-либо другой отечественной философии для автора книги, видимо, не существует.

В книге выделяется особый раздел – «Поставленные, но не решенные проблемы». Какие же нерешенные проблемы рассматривает автор? Т.И. Ойзерман объявляет «односторонним и фактически противоречащим» естествознанию утверждение о всеобщей связи и взаимообусловленности всех явлений. Он разъясняет, что «уже во времена Маркса и Энгельса физика газов исходила из положения о независимости молекул газа друг от друга, об отсутствии связи, взаимообусловленности между ними» (с. 121). После этого компетентного разъяснения не знаешь, что и думать. А как быть с наличием у газов средней и средней квадратичной скорости движения молекул, законов Авогадро, Бойля – Мариотта и Гей-Люссака?

Т.И. Ойзерман высказывает немало критических замечаний относительно понимания, точнее – недопонимания – развития Энгельсом. При этом он обращается к Гегелевой трактовке развития, поскольку, как справедливо отмечается в книге, каждый, кто «основательно штудировал» Гегеля, не может этого не делать. Утверждая, что Гегелева трактовка развития фактически отрицала его всеобщность (с. 138), поскольку развитие как таковое появляется у Гегеля не в бытии и сущности, а только в понятии, Т.И. Ойзерман явно упрощает взгляды Гегеля. У Гегеля действительно форма «дальнейшего определения» бытия – переход, а сущности – рефлексия, однако это только то, что «лежит на поверхности» Гегелевой логики и фиксируется некоторыми «основательно штудирующими». На самом деле движение логической мысли по Гегелю имеет одновременно два направления: движение бытия в глубь себя, в свое основание и в то же время движение заложенного в нем понятия вовне, развертывание понятия. Но движение понятия – это всегда развитие, понимаемое как движение от низшего к высшему, от простого к сложному и более совершенному, как рост богатства содержания. Бытие по Гегелю – это понятие в себе, которое развертывается в процессе переходов и рефлексии. Развитие – это процесс, «посредством которого полагается лишь то, что уже имеется в себе».

Т.И. Ойзерман находит массу ошибок у классиков и тут же их исправляет. Из соображений краткости рассмотрим лишь некоторые из них. Оспаривая понятие единства и борьбы противоположностей как всеобщего диалектического закона, Т.И. Ойзерман безапелляционно заявляет: «Нет необходимости доказывать, что диалектические отношения, наличествующие в механических, физических, химических процессах, никак не могут быть охарактеризованы как борьба противоположностей» (с. 140). Вот так: нет необходимости, и все тут. Но, как известно, термины науки производятся на основе общих лексических значений слов, а смысл «борьбы», если слову не придавать буквальное значение, ничем не хуже смысла Гегелевых отталкивания, взаимоисключения, отрицания и т.д. Буквализм подобного рода мы уже отмечали. К сожалению, это предстоит нам и дальше.

«Если у Гегеля, – цитируем книгу далее, – идея тождества противоположностей относилась к определениям мышления и поэтому могла быть, в известной мере, оправданна, то у Ленина, рассуждающего о тождестве материальных процессов, вещей, эта идея придает диалектике сугубо релятивистский, субъективный характер. Разве могут быть тождественны наемный труд и капитал, истина и заблуждение, добро и зло, война и мир?» (с. 141). Идея тождества противоположностей в материальном мире может показаться нелепой только с позиций означенного странного буквализма, у нас поэтому нет никакого желания с ним спорить, обсуждать, в чем тождествен капитал и породивший его наемный труд и т.д.

Приведем еще один пример поверхностного буквализма, весьма далекого от реального анализа теории научной философии. Приведя слова Энгельса о том, что «в впервые возникшем комочке белка заключается, как в зародыше, „в себе“ (an sich), весь бесконечный ряд более высокоразвитых организмов», Т.И. Ойзерман утверждает, что оно «приближается к преформистской концепции биологического развития, которая была опровергнута уже во времена Энгельса» (с. 156). Однако Энгельсом сформулирована здесь весьма глубокая мысль, противоположная ходячей тривиальной идее развития как сплошного новообразования (эпигенеза). Суть ее в том, что с появлением простейшей формы живого, как «начала», дальнейший процесс эволюции живого имеет глубоко закономерный характер, находится далеко не в случайном отношении к «началу» биологической эволюции. Если Гегель блестящим образом поставил в Новое время проблему «начала» в философии (хотя и не смог ее решить до конца), Маркс в «Капитале» решил ее для политической экономии капитализма, то Энгельс в самой общей форме ставит ее для биологии. Однако, достаточно. Из буквализмов в рецензируемой книге можно было бы составить своего рода небольшую «хрестоматию буквализмов».

С таких же теоретических и интеллектуальных позиций Т.И. Ойзерман рассматривает исторический материализм.

Подводя итоги, мы можем с полным основанием заключить, что «диалектический материализм» Т.И. Ойзермана весьма мало похож на диалектический материализм К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина, современного марксизма.

Т.И. Ойзерман

<Род. – 1/14.05.1914 (Украина), МИФЛИ – 1938, к.ф.н. – 1941 (Марксистско-ленинское учение о превращении необходимости в свободу), д.ф.н. – 1951 (Развитие марксистской теории на опыте революций 1848 года), чл.-корр. АН СССР – 1966, действ. чл. АН СССР – 1981, Гос. премия СССР – 1983 (Формирование философии марксизма), участник ВОВ.>

Глубокоуважаемые коллеги! Прежде всего я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы нашли время, чтобы ознакомиться с моей довольно объемистой монографией и принять непосредственное участие в ее обсуждении, организованном редакцией «Вопросов философии». В этой связи я выражаю самую сердечную признательность главному редактору журнала, моему другу Владиславу Лекторскому, его неустанному заместителю Борису Пружинину и заведующему отделом Анатолию Шарову, постоянному редактору моих статей, поступающих в журнал.

Я достаточно трезвый человек, дабы разуметь, что это обсуждение проведено не вследствие особых достоинств моей книги, а потому, что тема ее весьма актуальна, так как все мы выросли в интеллектуальной атмосфере, созданной марксизмом, непререкаемой государственной идеологией СССР. И теперь – думаю, что не ошибусь, сказав, что каждому из нас предстоит разобраться в этом идейном наследии.

Я хочу в особенности выразить мою искреннюю благодарность академикам РАН Владимиру Николаевичу Кудрявцеву, Абдусаламу Абдулкеримовичу Гусейнову, Владику Сумбатовичу Нерсесянцу, академику РАО Феликсу Трофимовичу Михайлову за их в высшей степени содержательные выступления, а также докторам наук Р.Г. Вартанову, А.А. Зиновьеву, В.М. Межуеву, А.Г. Мысливченко, В.В. Орлову, И.К. Пантину, В.Г. Фетодовой и, конечно, Ю.К. Плетникову и В.С. Семенову (я специально просил пригласить их на это обсуждение, так как заранее знал, что они будут критиковать мою работу с позиций, которые еще не так давно были общепринятыми в нашей стране и в основном разделялись и мною).

Основной замысел моей книги выражен во введении: «Для меня совершенно неприемлемо весьма распространенное теперь убеждение, что сегодня обсуждение основных проблем марксизма является если не излишним, то, во всяком случае, неуместным занятием. На деле же научное, критическое обсуждение марксизма подменяется его беспардонным охаиванием» (с. 6). Далее я привожу примеры этакой разухабистой, с позволения сказать, критики марксизма, когда, например, призыв «Комманифеста» – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» оценивается как «шизофренический лозунг». Своей книгой я попытался противопоставить этой травле марксизма его деловитое, продуманное критическое обсуждение.

Участники обсуждения высказали немало полезных замечаний, которые я безусловно учту в моей дальнейшей работе. Некоторые из них выдвинули против меня такого рода критические замечания, которые я не могу принять, в особенности когда эти замечания сопровождаются эпитетами: ложь, фальсификация, передержка, извращение и т.п. Этими эпитетами широко пользовался В.С. Семенов, выступление которого вобрало все прозвучавшие здесь обвинения в отступлении от марксизма и даже в антимарксизме. Поэтому я ограничусь главным образом ответом на его весьма пространную речь, а также выскажу несколько ответных замечаний на отзыв В.В. Орлова о ряде положений моей книги.

В.С. Семенов начинает свою речь заявлением, что я много лет был «главным пропагандистом, защитником и воспевателем марксизма». Далее следует важное уточнение относительно моей научной работы: «В основном то, чем он занимался всю жизнь – философия марксизма». Да, в течение 14 лет я заведовал кафедрой истории зарубежной философии философского факультета МГУ и затем 18 лет заведовал сектором истории классической философии Института философии РАН (в прошлом – АН СССР). Мной опубликовано несколько книжек о немецкой классической философии. Об одном лишь Канте я написал свыше 25 статей, половина из которых переведена на немецкий, а частью и на английский языки. Кроме конкретных историко-философских исследований, посвященных как домарксистской, так и новейшей, современной философии, я разработал теорию историко-философского процесса, которая изложена в таких монографиях: «Проблемы историко-философской науки» (1969, 1982, переведена на 7 иностранных языков), «Главные философские направления» (1971, 1983, переведена на 5 иностранных языков), «Основы теории историко-философского процесса» (1983, переведена на английский язык), «Философия как история философии» (1999). Я вынужден напоминать читателю об этих вещах только потому, что В.С. Семенов, который никогда не занимался философией, а занимался лишь «научным коммунизмом», преподавание которого далеко не совпадало с изложением подлинного учения Маркса и Энгельса, ибо, как справедливо отмечает академик Л.Н. Митрохин, «дисциплина, известная под названием „научный коммунизм“, таковой на деле не являлась. Это была схоластическая тематизированная система начальственных представлений о путях „построения“ нового общества и требований, которым граждане при этом должны были удовлетворять» («Докладная записка – 74») // «Вопросы философии», 1997, № 8, с. 50). С позиций этого квази-учения, облыжно именуемого «марксизмом-ленинизмом», коллега Семенов подвергает разносной критике мою книгу. Его критика относится главным образом к тематике «научного коммунизма», который он понимает в указанном Л.Н. Митрохиным смысле. При этом он изображает меня в качестве представителя именно «научного коммунизма». Правда, я действительно опубликовал ряд популярных статей и брошюр по этой тематике, т.е. занимался пропагандой марксизма в целом. Поэтому В.С. Семенов обвиняет меня в том, что я в отличие от него встал на путь критического переосмысления марксизма, что квалифицируется им как антимарксизм. Но как видно из моей книги, я по-прежнему остаюсь материалистом (разумеется, диалектическим) и, конечно, приверженцем материалистического понимания истории, несмотря на мою критику некоторых его положений. Я по-прежнему считаю Маркса самым выдающимся социальным мыслителем в истории человечества. Что касается «научного коммунизма», то я вполне разделяю его критику капитализма, хотя она, конечно, во многом устарела. Отрицательно я отношусь лишь к футурологической части «научного коммунизма», так как, с моей точки зрения, научное предвидение более или менее отдаленного будущего человечества принципиально невозможно. Я также убежден в том, что не существует единственно возможной альтернативы капитализму. Поэтому, говоря о все еще неопределенном будущем человечества, я предпочитаю выражение «посткапиталистическое общество», возмущающее В.С. Семенова, который, по-видимому, ясно представляет себе это будущее.

Итак, В.С. Семенов утверждает, что я всю жизнь пропагандировал марксизм и неожиданно, вдруг стал его... критиком. Это утверждение свидетельствует о том, что он не заглядывал в журнал «Коммунист», в котором я еще в 1991 г. опубликовал статью «Изменяется ли марксистское понимание социализма» (см. № 11), в которой доказывал, что «адекватной основой социалистического общества является... многоукладная рыночная экономика» (с. 26), а отнюдь не одна только общественная собственность на средства производства. Не заглядывал мой критик и в журнал «Свободная мысль», где я, начиная с 1993 г., ежегодно публиковал критические статьи, которые в расширенном виде составили главы обсуждаемой книги. В этом журнале, в частности, были опубликованы такие статьи: «Марксизм и утопизм», «О ленинской интерпретации марксизма», в которых черным по белому было сказано то, что изложено в данной книге. По-видимому, не заглядывал В.С. Семенов и в «Вопросы философии», где были полностью опубликованы в виде больших статей III, IV, VIII главы этой книги, т.е. именно те главы, на которые главным образом и ополчается мой критик. Следовательно, изменение моих взглядов совершалось на глазах внимательных читателей на протяжении доброй дюжины лет.

Тот факт, что я отказался от ряда марксистских, в первую очередь ленинских положений, возмущает В.С. Семенова, которому я хочу ответить прежде всего словами великого В.Г. Белинского: «Мы не завидуем готовым натурам, которые все узнают за один присест и, узнавши раз, одинаково думают о предмете всю жизнь свою, хвалясь неизменностью своих мнений и неспособностью ошибаться. Да, не завидуем, ибо глубоко убеждены, что только тот не ошибался в истине, кто не искал истину, и только тот не менял своих убеждений, в ком нет потребности и жажды убеждения...» (Собр. соч., М., 1948, т. 3, с. 178). Разумеется, Белинский имел в виду не нашего речистого ординариуса. Но я имею именно его в виду. Буквально, как в известной поговорке: не в бровь, а в глаз.

Поскольку коллега Семенов в пылу критического задора допустил ряд явных, несомненно сознательных, передержек и искажений положений моей книги, я не могу не обратить на сей печальный факт внимания читателей. Так, например, по поводу главы «Ленин как марксист» В.С. Семенов утверждает: «В ней собрана и вылита на В.И. Ленина вся возможная грязь, начиная с того, что он „маленький, рыжий, плешивый, картавый“». Если верить Семенову, то выходит, что это я так характеризую Ленина. На самом же деле я цитирую опубликованное выступление академика РАН А. Панченко, вспоминающего, что именно так говорила его бабушка. После этой цитаты у меня следует: «Таково, вероятно, было мнение немалой части обывателей, в особенности той напуганной части, которую ужасали совершающиеся перемены. Но гораздо большая часть российского народа, рабочие и крестьяне прежде всего, видели в Ленине совсем другого, поистине великого человека» (с. 409). Почему же В.С. Семенов приписал мне суждения какой-то, вероятно, политически неграмотной бабушки? Он ведь мог поступить гораздо умнее, т.е. упрекнуть меня в неуместности такого цитирования.

Что же касается моего общего мнения о Ленине как политическом деятеле, то оно выражено в заголовке первого раздела главы о нем: «Харизматический лидер». Тут я пишу: «Идеи Ленина, его призывы, лозунги восторженно воспринимались не только соратниками, но и народными массами как непреложные истины, директивы и чуть ли не откровения» (с. 410). Однако эта высокая оценка исторической роли Ленина (без него, на мой взгляд, не было бы и Октябрьской революции) не мешает мне подвергать критике его глубочайшие заблуждения, которые весьма дорого обошлись нашей Родине.

Далее В.С. Семенов обвиняет меня в том, что я не полностью привел одно из высказываний Ленина о диктатуре пролетариата, а привел лишь его часть: «...диктатура пролетариата, террористическая власть». Но я бы вовсе не приводил этих слов из речи Ленина, если бы они, во-первых, не подтверждались его дефиницией диктатуры как власти «никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную». Я привожу там же, в главе о Ленине эту дефиницию, из которой следует, что диктатура, разумеется, в ленинском ее понимании, и есть террористическая власть. Кроме того, я цитирую письма Ленина комиссару юстиции Д.И. Курскому, в которых Ленин настаивает на включении параграфа о терроре в уголовный кодекс. Эти письма относятся к 1922 г., т.е. к уже мирному времени. Удивительно, почему коллега Семенов никак не хочет уразуметь реальный смысл ленинского понятия диктатуры. К слову сказать, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС опубликовал в 1990 г. «Историю марксизма», в которой о «диктатуре пролетариата» говорится следующее: «Хотя у Маркса и Энгельса проблема диктатуры пролетариата неоднократно анализировалась, она все же не получила целостного и концептуального обоснования. Высказывания Маркса и Энгельса на эту тему допускают возможность их альтернативной интерпретации – от расширительного понимания диктатуры пролетариата как гегемонии до суженной трактовки этого понятия – отождествления диктатуры пролетариата с тоталитарным единовластием партии рабочего класса» (т. 1, ч. 2, с. 25). Ленин, как нетрудно понять, свел понятия диктатуры пролетариата к этой последней, тоталитарной тенденции, как в теории, так и на практике. По-видимому, коллеге Семенову осталось неизвестным и это издание.

В.С. Семенов оспаривает мое утверждение о том, что некоторые идеи «научного коммунизма», которым основоположники марксизма придавали весьма большое значение, «были в принципе неосуществимы вследствие своей утопичности». Судя по его выступлению, он не считает утопическими идеи упразднения при социализме наемного труда, разделения труда в сфере производства, товарного обмена, денег, ликвидации классовых различий, постепенного отмирания государства. Спрашивается, почему же в нашем социалистическом обществе не осуществились эти прогнозы Маркса и Энгельса? У моего критика не возникает этих вопросов. Очевидно, он верит больше цитатам из трудов Ленина, чем фактам, характеризовавшим реальный социализм.

Наивная вера В.С. Семенова в истинность любого высказывания Ленина доходит до крайнего предела, когда он признает истинным критикуемое мною ленинское высказывание: «...коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех (курсив мой. – Т.О.) богатств, которые выработало человечество». Я считаю, что если согласиться с этим положением, то в мире не найдется ни одного коммуниста вообще. Нет и не может быть такого гения, который бы овладел всем богатством знаний, накопленных человечеством. Семенов не согласен с этим. Если это так, то этот случай носит патологический характер. Настоящий гений, примеров тому много, умеет себя ограничивать и, конечно, не стремится овладеть всеми существующими знаниями.

Не стану скрывать, что я еще лет 20 – 25 тому назад также бездумно повторял такую ленинскую фразу: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 43). Мне даже не приходило в голову, что признание какого-либо учения, теории всесильным, т.е. всемогущим, есть совершенно идеалистическое и притом, конечно, квазирелигиозное воззрение, что бы не сказать, просто нелепое. А между тем, в 1938 – 1940 гг., когда я работал над кандидатской диссертацией о свободе и необходимости, я проштудировал замечательный трактат Дж.Ст. Милля «О свободе», где есть такие мудрые слова: «Изречение, что истина всегда торжествует над заблуждениями, принадлежит к числу тех странных заблуждений, которые так охотно повторяются людьми». Поэтому я готов вполне сочувствовать В.С. Семенову, когда он бездумно повторяет то или иное положение Ленина, не вникая в его смысл.

В.С. Семенов приписывает мне... сталинистское понимание философии марксизма. Это явно надуманное и, мягко говоря, высосанное из пальца обвинение основано на весьма путаном представлении о неправильном, сталинистском разграничении диалектического материализма и материалистического понимания истории (исторического материализма). По мнению Семенова, термины «диалектический материализм» и «исторический материализм» не были общеприняты до Сталина. Семенов пишет: «Деление марксистской философии на диалектический и исторический материализм закрепил Сталин». В этой связи обвинение в мой адрес: «марксистская философия изложена в книге не по собственно марксистской терминологии, а по терминологии сталинской». И еще об Ойзермане: он «постоянно использует сталинские понятия диалектический и исторический материализм». Обвинение, конечно, несерьезное, скорее, комичное, так как у меня вовсе нет речи об «основных чертах» диалектики или «основных чертах» материализма и идеализма. Последнему Сталин приписывает даже агностицизм. Могу заявить во всеуслышание, что даже при жизни Сталина я никогда не приписывал Гегелю, Лейбницу, Платону, Аристотелю и другим идеалистам агностические взгляды. Это могут подтвердить мои бывшие студенты, ныне работающие в Институте философии. Создается впечатление, что наш специалист по «научному коммунизму» изучал марксистскую философию по работе Сталина «О диалектическом и историческом материализме». Если бы он поштудировал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, то он бы убедился в том, что глава первая этой книги называется «Теория познания эмпириокритицизма и диалектический материализм», глава вторая называется «Теория познания диалектического материализма и эмпириокритицизм». Глава шестая: «Эмпириокритицизм и исторический материализм». Я уже не говорю о работах Плеханова, Меринга, Лабриолы и других марксистов. Так, например, Меринг опубликовал монографию «Об историческом материализме», которая в 1923 г. была издана по-русски. Ленин писал: «Маркс неоднократно называл свое миросозерцание диалектическим материализмом...» (Полн. собр. соч., т. 18, с. 260). Выходит, если верить Семенову, то и Ленин окажется... последователем Сталина.

Далее В.С. Семенов подвергает критике мой тезис: «... диалектический материализм не дал своего понятия материи». Поскольку по этому вопросу меня подвергает критике и В.В. Орлов, я позволю себе остановиться на нем подробнее. Энгельс определяет материю как первичное по отношению к сознанию. Но это общая для всех, начиная с античности, материалистов постановка проблемы; в ней нет ничего диалектико-материалистического. В другом месте Энгельс писал: «Вещество, материя есть не что иное, как совокупность веществ, из которых абстрагировано это понятие» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 550). Несколько ниже он подчеркивал: «Мы отвлекаемся от качественных различий вещей, когда объединяем их как телесно существующие под понятием материи» (там же, с. 570). Все это верно с точки зрения естествознания середины позапрошлого века, но, конечно, не может быть рассматриваемо как философское определение понятия материи.

В нашей отечественной марксистской философии далеко не сразу пришли к выводу о необходимости особого, отличного от естественнонаучного, философского определения материи. Но когда руководители советского «философского фронта» заговорили о «ленинском этапе развития марксистской философии», тогда, собственно, и возникла мысль приписать Ленину создание философского определения материи. Ленин, как известно, определяет материю как объективную реальность, независимую от сознания людей и отображаемую в их ощущениях. Такое определение понятия материи присуще, как я разъясняю в моей книге, всей домарксовской материалистической философии. Так, Гольбах утверждал: «По отношению к нам материя вообще есть все то, что воздействует каким-нибудь образом на наши чувства» (Избр. филос. произв. в двух томах, т. 1, с. 84). Больше того: признание независимой от сознания объективной реальности, т.е. того, что особенно подчеркивал Ленин как признак материализма, характерно также для идеализма (разумеется, объективного). Например, Ж.-Ж. Руссо писал: «Все, что я сознаю вне себя и что действует на мои чувства, я называю материей» (Эмиль, или о воспитании. СПб., 1913, с. 262). Такого же убеждения придерживался и Кант, утверждавший, что «... материя есть любой предмет внешних чувств ...» (Соч. в шести томах. М., 1966, т. 6, с. 70). Следует вообще отметить, что все идеалистические учения, именующие себя «реализмом», признают независимую от сознания объективную реальность.

Ленин, по-видимому, хорошо осознавал это обстоятельство, в силу чего он включил в понятие материи сенсуалистический императив, указав, что речь идет об «объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них» (Полн. собр. соч., т. 18, с. 131). Однако он же утверждал, что электрон материален, вступая тем самым в противоречие со своей сенсуалистической дефиницией понятия материи. Совершенно очевидно (это было очевидно и во времена Ленина), что существует бесконечное количество материальных предметов, явлений, которые отнюдь не «копируются», не «фотографируются» нашими ощущениями: атомы, молекулы, электромагнитное поле, микробы и т.п. Кстати сказать, то, что мы, советские философы, именовали ленинским философским определением материи, было до Ленина высказано рядом марксистов. К. Каутский писал: «Признание материализмом материи ничего другого не означает, как признание, что мир существует действительно вне нас, что он не чистая видимость (nicht blosser Schein), не является продуктом человеческого мозга» (Kautsky K. Materialistische Geschichtsauffassung. Stuttgart, 1928, Bd. 1, S. 23). И Плеханов до Ленина определял материю как то, что «посредственно, или непосредственно, действует, или, при известных обстоятельствах, может действовать (курсив мой. – Т.О.) на наши внешние чувства» (Избр. филос. произв. М., 1957, т. 3, с. 469). Нельзя не признать, что Плеханов более корректно, чем Ленин, определяет понятие материи. Я допускаю, что коллега Семенов обрушился на меня со всей своей теоретической неуклюжестью лишь потому, что не разобрался в проблеме философской дефиниции понятия материи. Правда, я обстоятельно рассматриваю сей вопрос в обсуждаемой книге, но он, вероятно, по своему обыкновению, не читал, а только листал ее, выискивая «крамолу». И то, что он нашел, говорит лишь об его теоретическом уровне, если вообще о нем есть смысл говорить.

Коллега Орлов, который в отличие от В.С. Семенова является философски образованным человеком, обвиняет меня в том, что я не признаю диалектический материализм единственно истинной и в этом смысле последней философской системой, завершающей тысячелетия блуждания философов в поисках истины. Да, я действительно так считаю, и это точка зрения обстоятельно изложена в моей монографии «Философия как история философии» (1999). Она начинается словами: «Философия, в отличие от любой науки, каков бы ни был исторический уровень ее развития, существует, так сказать, лишь во множественном числе. Иначе говоря, философия существует только как философии, т.е. как неопределенное множество различных, противостоящих друг другу философских систем. Таков modus essendi философии. Такой она была уже в первое столетие своего исторического бытия; такой она осталась и в наше время, и нет оснований полагать, что когда-нибудь в будущем философия утратит свою многоликость, которая, как я убежден является ее специфической сущностной определенностью» (с. 5). Я не скрываю того, что раньше я придерживался диаметрально противоположного убеждения, т.е. считал плюрализм философских учений исторически преходящим пороком философского развития. Эту ошибочную, как я сейчас полагаю, точку зрения я излагал, обосновывал в таких монографиях, как «Проблемы историко-философской науки» (1969), «Главные философские направления» (1971), «Основы теории историко-философского процесса» (1983, соавтор А.С. Богомолов). Я не понимал тогда, что процесс плюрализации философских учений есть процесс обогащения философии все новыми и новыми идеями, процесс развития, прогресса, который не сводится лишь к дивергенции и поляризации этих учений, но включает в себя и прогрессирующий синтез; но он однако всегда остается незавершенным.

В.В. Орлов далее обвиняет меня и в том, что я не признаю существования всеобщих, всеобъемлющих (и, следовательно, абсолютных) «законов диалектики», якобы определяющих все и вся, т.е. и природу, и общество, и мышление. Да, это так. Позволю себе указать на то, что эту точку зрения я высказал уже в 1948 г. в книжке «Возникновение марксизма – революционный переворот в философии» (соавтор В.И. Светлов): «Законы материалистической диалектики представляют то существенно устойчивое, повторяющееся, что объективно присуще различным законам природы и общества и что по-разному проявляется в различных областях объективного мира» (с. 90). В 1982 г. я высказал это же положение с еще большей определенностью: «Мне представляется в высшей степени важным правильное понимание „статуса“ законов диалектики. Некоторые исследователи склонны их трактовать как особый верховный класс законов, которому подчиняются „простые“, открываемые специальными науками законы. Такой иерархии законов в действительности не существует. Допущение такого рода субординации означало бы возрождение традиционного противопоставления философии нефилософскому исследованию, столь характерного для идеалистического философствования» (см. «Вопросы философии», 1982, № 5, с. 33). Как видите, коллега Орлов, в этом вопросе я и в прошлом не был догматиком.

Последнее возражение В.В. Орлова направлено против моего тезиса, согласно которому данное Энгельсом определение диалектики как «науки о связях» является односторонним и поэтому недостаточным, пожалуй, даже неправильным. Следует иметь в виду, что идея всеобщей связи вещей, связей всего со всем вполне просматривается уже у Декарта, который отрицал существование пустоты и тем самым признавал, что любое движение любого тела вызывает соответствующее движение всех остальных. Идея всеобщей, правда, механической связи всего со всем постоянно высказывается французскими материалистами XVIII в. Энгельс, разумеется, говорит о всеобщности не механических связей, а об их качественном многообразии. Но он упускает из виду наличие противоположного процесса, т.е. несвязанности, автономности, который столь же сущностным образом характеризует природу. Ю.В. Сачков в своей весьма интересной монографии приводит слова выдающихся ученых Р.Л. Берга и А.А. Ляпунова: «Независимость – это такое же фундаментальное явление природы, как наличие взаимозависимости». Комментируя это положение, он разъясняет: «Независимость есть необходимое условие признания истинного многообразия в мире, когда каждый объект или система имеют нечто свое, не определяемое извне и не зависящее от других объектов и систем» («Вероятностная революция в науке». М., 1999, с. 74.). Я согласен с Ю.В. Сачковым. Ведь уже во времена Энгельса физика газов исходила из положения о независимости молекул газа друг от друга, об отсутствии связи, взаимообусловленности между ними. В.В. Орлов почему-то ссылается на Авогадро, Бойля и Мариотта, а также Гей-Люссака. Но сформулированные ими законы вовсе не были отрицанием этого положения.

Отмечу также и то, что теория вероятности, которая в XIX в. была уже в основном сложившейся математической дисциплиной, также исходила из понятия, так сказать, взаимной независимости явлений, составляющих предмет ее исследования. Современная статистическая физика и теоретическая биология определяют независимость как одну из фундаментальных характеристик определенности, присущей явлениям, определенности, которая никоим образом не сводится на нет их взаимосвязью, взаимозависимостью. Если коллега Орлов согласен с этими констатациями, он должен признать и философский вывод, который из них следует.

Теперь я вновь возвращаюсь к аргументам моего главного оппонента. В.С. Семенова возмущает, что Ленин мной характеризуется как «пламенный приверженец раннего марксизма». Никакого раннего марксизма, по Семенову, не существует: Священное писание не может быть сначала менее зрелым, а затем вполне зрелым. А что тогда сказать о «Святом семействе» Маркса и Энгельса с его «культом Фейербаха» (это слова Маркса в письме к Энгельсу через 17 лет после выхода «Святого семейства»). Что же тогда сказать о «Немецкой идеологии», в которой утверждается, что «разделение труда и частная собственность, – это тождественные выражения...» (Соч., т. 3, с. 31). Или возьмем в руки «Манифест Коммунистической партии». В нем утверждается, что экономические кризисы, время от времени потрясающие капитализм, – свидетельство кризиса всей капиталистической системы, классовая борьба характеризуется как гражданская война, а назревающая в Германии буржуазно-демократическая революция как «пролог коммунистической революции». В работах, посвященных буржуазным революциям 1848 – 1849 гг., Маркс называет их пролетарскими революциями. И я вполне согласен с А. Лабриолой, который отмечал: «Теоретические положения в их совокупности, которые ныне принято называть марксизмом, достигли своей зрелости лишь в 1860 – 1870 годах» (см. мою книгу, с. 432). Если мой критик не знает, кто такой Лабриола, то сообщаю: выдающийся итальянский марксист. По-видимому, Семенов не читал, а просто листал мою книгу; поэтому он и не заметил всех этих разъяснений.

Ленин ориентировался именно на работы Маркса и Энгельса, посвященные этим революциям, выделяя этот период в деятельности основоположников марксизма как «центральный пункт», из которого они исходят и к которому постоянно возвращаются (Полн. собр. соч., т. 16, с. 24). Положение Маркса, высказанное в предисловии к «К критике политической экономии» о том, что ни одна общественно-экономическая формация не уходит с исторической арены до тех пор пока не разовьются в полной мере присущие ей производительные силы, конечно, не привлекало внимания Ленина, который уже в 1905 г. считал неотложной задачей совершение в России социалистической революции. При этом он исходил из идеи непрерывной революции, которую Маркс и Энгельс восприняли, по словам Энгельса, у Марата, и от которой они отказались уже в первой половине 50-х гг.

В заключение отмечу, что В.С. Семенов винит меня и в том, что я не занимаюсь анализом экономического учения Маркса. Я не могу принять этот упрек, поскольку я не экономист, а такого рода анализ по силам лишь специалисту-экономисту. Об этом не задумывается мой критик, так как он полагает, что с его знаниями в области «научного коммунизма» можно компетентно рассуждать о философии и политической экономии. Естественно, что я далек от такого рода иллюзий, свойственных преимущественно дилетантам.

Я не могу упрекать В.С. Семенова в том, что он фактически не читал моей книги. Плохо другое, а именно то, что он едва ли сколько-нибудь основательно изучал труды Маркса, Энгельса, Ленина, не говоря об их соратниках и последователях.

В начале введения в мою книгу я пишу, что она написана в особенности для тех читателей, которые «преподавали „марксизм-ленинизм“, историю КПСС и даже занимались исследовательской работой в этой области, разумеется, лишь в той мере, в какой это допускалось догматическими стереотипами и идеологическим диктатом». К этой категории читателей, естественно, относится и специалист по «научному коммунизму» В.С. Семенов. Но для него моя книга оказалась, к сожалению, непригодной. Почему так случилось, это, вероятно, могут объяснить другие ее читатели, в том числе и участники состоявшегося обсуждения моей книги, которым я еще раз хочу выразить мою глубокую признательность.