Помоги проекту - поделись книгой:
Помимо широко представленных «вендских» названий в южно-восточном «углу» Варяжского моря встречается и ряд наименований, связанных непосредственно с русами. Например, в источниках фигурируют топонимы Russele (где-то в окрестностях Ревеля и области Вик), Russen (Russchen) dorpe; возможно, сюда же относится Rutzow (Руссов?) на курляндском побережье в области Megowe.
Севернее Цесиса (Вендена) на старинных и современных картах присутствует любопытнейший топоним Rujena (Royen, Ruien). Сама собой напрашивается параллель с некоторыми формами наименования о. Рюген – Руйян, Руйя. Все вопросы о правомерности данной параллели снимают старинные карты, на которых сей город именуется Rugen. Еще одно интересное название – Ruschebek – речка, протекающая недалеко от Икскуля и Риги и впадающая в Западную Двину. Не берясь судить о связи этого гидронима с основой «Rus» (хотя, взаимозаменяемость Rus/Rusch в географических названиях встречается), отметим интересное совпадение: такое же название обнаруживается на «варяжском Поморье» между Любеком и Рериком-Старигардом.
Н.Н. Харузин считал, что о проживании славян в Курляндии говорят и некоторые географические названия. В 50-х годах XX в. Д.К. Зеленин, тщательно рассмотрев исторические, лингвистические и топонимические данные, утверждал, что венды «Хроники Ливонии» были ветвью западных славян, заселявшей бассейн реки Венты. Последняя, по его мнению, получила название от этого этнонима. Топонимы, производные от основы «вене», фиксируемые на территории Латвии, говорят о более широком расселении славян в отдаленной древности. Исследователь допускал, что в латышском языке имеются следы воздействия западных славян. В те же годы М.В. Битовым в антропологическом строении современного населения западных районов Латвии, в том числе среди проживавшего в бассейне Венты в окрестностях Вентспилса, выявлен был комплекс признаков, указывающий на участие в генезисе этих жителей компонента со средиземноморской примесью. Сопоставление средиземноморских элементов, присутствующих в антропологическом строении населения Курземе, с такими же особенностями славянского населения X – XII вв. Мекленбурга и Польского Поморья выявляет их значительное сходство. Это стало существенным аргументом в пользу раннего проживания славян в бассейне Венты и славянской принадлежности исторических вендов. Это наблюдение антрополога было использовано рядом исследователей для утверждения славянской атрибуции вендов Ливонии.
Во всех трех частях Латвии, где источники или названия мест сохранили память о вендах – в Северной Курземе, на нижней Даугаве в окрестностях Даугмале и на Гауе в районе Вендена и Турайды – распространен обряд погребения в курганах. Покойников сжигали на стороне, а прах потом засыпали песком и землей, возводя курган. Ни у балтов, ни у прибалтийских финнов-ливов такого обряда нет, их погребения – грунтовые могильники.
Игорь Гусев, русский историк из Латвии, обращает особое внимание на то, что описанный в хрониках Тевтонского ордена флаг, с которого скопирован нынешний флаг Латвийской республики, на самом деле имеет вендское происхождение: Красный с белой полосой по вендскому обычаю («mit einer banier rot gevar, daz, was mit wize, durch gesniten hute nach wendischen siten»). В тексте отмечается, что Венден – замок, откуда и известен этот флаг, располагается на земле лэттов («Wenden ist ein burc genant, von den die banier wart bekant und ist in Letten Lant gelegen»). Далее автор рассказывает, что женщины там скачут на лошадях, совсем как мужчины, и в заключение утверждает, что увиденный им флаг по вендскому обычаю это действительно флаг лэттов.
При раскопках в риге выкапывали небольшие роговые «стерженьки» с четырьмя головами. Опять «Свентовит»! но откуда ж еще, как не от вендов, живших на этом месте?
И еще одна черточка, связывающая юго-восток Балтики с варяжским Поморьем.
Когда, согласно тем же «Латвийским хроникам», ливы хотели убить некоего Теодориха, помощника епископа Майнарда, сочтя его злым колдуном, произошло следующее: «Собрался народ, решили узнать гаданием волю богов о жертвоприношении. Кладут копье, конь ступает через него и волею божьей ставит раньше ногу, почитаемую ногой жизни; брат устами читает молитвы, руками благословляет. Кудесник говорит, что на спине коня сидит христианский бог, направляет ногу коня, а потому нужно обтереть спину коня, чтобы сбросить бога. Когда это было сделано, а конь опять, как и в первый раз, ступил раньше ногою жизни, брату Теодориху жизнь сохранили».
Обряд, что столь удачно обернулся для немца, поразительно похож на те, что свершались в Арконе и Радигоще, Щетини и Велгасте. Вряд ли он мог прийти к ливам иным путем, чем через вендских колонистов.
Немного вернувшись назад, мы и в устье Немана обнаруживаем гнездо наименований, связанных, как мне кажется, с варяжской Русью самым непосредственным образом.
Адам Бременский упоминал о «Руси», граничащей с сембами-пруссами. Триста лет спустя Петр из Дюисбурга упоминал некую «Русию» в низовьях Немана, рядом с Мемелем. На старых картах все нижнее течение Немана с XVII века именуется «Русса» или «Руссе», и там же стоит одноименный город. На немецких картах такое название Немана встречается до ХХ века.
И в том же нижнем течении Немана с 1277 года хроники крестоносцев отмечают неких скальвов, то есть «склавов», славян. До недавних времен жемайты называли этот край Шлавонией («ск» в жемайтских диалектах произносится, как «ш»).
И наконец, самая восточная колония варяжской Руси.
Ладога. Изборск. Белоозеро.
Земли, с которых началась наша Русь.
Я по возможности старался не задерживаться в этой книге на двухсотлетнем споре сторонников норманнской теории со сторонниками теории славянской (не пора ли оставить в стороне унизительное словцо «антинорманист»? много чести, знаете ли, самоопределяться относительно этих господ). Достаточно уж упоминал о них в предыдущих своих книгах.
Постараюсь и здесь, где этой темы приходится касаться волей-неволей, свести обсуждение теорий к минимуму, ограничиваясь строго фактами и данными источников и не увлекаться критикой.
Во-первых, на Новгородской земле, в окрестностях Ферапонтова монастыря сохранились деревни, выстроенные на вендский манер – «кругляшками». Или подковами.
Каменные крепости Ладоги и находившейся рядом с ней Любши возведены в VII – VIII веках по вендским архитектурным канонам. Точно так же и новгородский детинец 1116 года по конструкции вала очень близок к укреплениям балтийских славян, но совершенно не похож на днепровские крепости.
Застройка городов, в свою очередь, имела мало общего со скандинавской.
Начать с того, что она в абсолютном большинстве случаев была срубной. А срубные дома вместо столбовых и полуземлянок в Швеции начали возводить только в X – XI веках, под влиянием как раз с востока.
На Варяжской улице Ладоги, как неосторожно проговорился в вышедшей в 1985 году Г.С. Лебедев, стояла «большая постройка» «общественно-культового назначения, разрушенная в конце X в. и напоминающая по некоторым конструктивным особенностям западно-славянский храм того же времени в Гросс-Раден на р. Варнов (южное побережье Балтики)».
То есть один из наших ведущих норманистов черным по белому написал, что на
Ну и хлебные печи, что возводили во дворах жители Ладоги, Рюрикова городища и Новгорода одни к одному – как те, в которых выпекали хлеб на южных берегах Балтики.
Ах да, в Ладоге есть длинные дома. Однако руководитель Ладожской археологической экспедиции А.Н. Кирпичников, в «антинорманнизме» не замеченный, пишет «Ни в Финляндии, ни в Швеции, ни в Прикамье, например, домов, подобных ладожским, пока не обнаружено... В период раннего средневековья большие дома...
И то верно, а что вендам длинные дома не были чужды, мы видели на примере «лагерей викингов».
В нижних, самых древних слоях Ладоги, Новгорода, Пскова и пр. находится фельдбергская и торновская керамика. Керамика вообще может считаться самой надежной чертой этнического облика. Сколько угодно будут мужчины подсматривать друг у дружки оружие, а женщины – украшения. И товар это самый ходовой – и то, и другое. И добыча самая желанная. А вот горшки дальше соседнего городка продавать не повезешь – хрупок товар и недорог. И из набега не потащишь – свои же засмеют.
Есть еще Рюриково городище, считается, что с него сам Господин Великий Новгород начался. И не только Новгород – Русь. Сюда Рюрик и пришел из-за моря – «судить и володеть по праву», принести «наряд» в «землю велику и обильну».
Керамика там…
Вы уже догадались, читатель?
С южной Балтики.
Вся.
Ну, даже если горшок можно купить, то тот черепок, что на плечах носишь, не купишь и не выменяешь, его только унаследовать можно. А у ильменских славян, что создавали Ладогу, Новгород, Белоозеро, черепки эти самые не слишком обычные – коротковаты, но узколицы. Все окрестные племена – весь, корела, ижора – с широкими лицами и, судя по черепам в погребениях, чем дальше в прошлое, тем сильней эти черты появляются. Кроме того, лица у них плосковаты, и опять же, более ранние черепа – площе, ближе к монголоидам-лопарям, а у словен они с самого начала «выраженные европеоидные». Скандинавы, опять же, узколицые – зато длинноголовые. А самое близкое подобие черепов новгородцев и ладожан, как установил уже, к сожалению, покойный археолог В.В. Седов, находят в могильниках средневекового Мекленбурга. На землях ободритов-рериков.
Сходство речи между новгородцами – и жителями заселенных выходцами из Новгорода Поморья (на сей раз не Варяжского, а Беломорского) и западной Сибири, и остатками мира вендов-славян, первым выявил такой выдающийся ученый, как А.А. Шахматов. Он указал на «цокание» – произношение «ц» вместо «ч» в северно-русских говорах. Продолжил дело Н.М. Петровский, указав в 1922 году на ряд западно-славянских черт, мелькающих в новгородских летописях и грамотах. Это окончания имен на «-ята» и «-хно» (Петрята, Гюрята, Смехно, Прохно, Жирохно). Это написания сторовый вместо здоровый, древяны вместо древляны, подвегли вместо подвели, нелза. Потом эстафету принял выдающийся лингвист и филолог Д.К. Зеленин. Он обратил внимание на то, что слово «смерд» за пределами Руси известно только балтийским славянам, что севернорусское словечко «невЕд» (рыболовная сеть) в 1275 году зафиксировано у жителей варяжского поморья, что самое простое, обыденное слово «собака» известно из славян только русским и потомкам поморян кашубам.
Но.
Настоящий гром грянул во второй половине ХХ века, когда лопата археолога извлекла из сырой новгородской почвы клочки бересты с неровными буквами. Их нашли с той поры сотни, в Новгороде, Старой Руссе, Пскове, Смоленске, Рязани, Москве. Но «чемпионом» по сию пору остается Господин Государь Великий Новгород. По найденным там грамотам восстановили тот диалект, на который сбивались с «правильного», «литературного», языка с оглядкой на церковнославянский, древнерусского новгородские летописцы, дьяки и вечевые биричи. Академик В.Л.Янин недавно особо подчеркнул, что «поиски аналогов особенностям древнего новгородского диалекта привели к пониманию того, что импульс передвижения основной массы славян на земли русского Северо-Запада исходил с южного побережья Балтики, откуда славяне были потеснены немецкой экспан сией[40]». Эти наблюдения, обращает внимание ученый, «совпали с выводами, полученными разными исследователями на материале курганных древностей, антропологии, истории древнерусских денежно-весовых систем и т. д.».
Исследователь новгородских грамот А.А. Зализняк пишет: «Установление суммы отличий древненовгородского диалекта, естественно, направило исследовательскую мысль к поискам аналогов этим диалектным признакам в других славянских языках. Результатом таких поисков стал вывод о том, что исходная область славянского заселения Псковского и Новгородского регионов находилась на территории славянской южной Балтики. Именно в языках живших здесь славян, в первую очередь в лехитских (древнепольских), обнаружена сумма аналогов древненовгородскому. Этот вывод совпал с капитальными наблюдениями над древностями курганов и поселений недавно ушедшего из жизни выдающегося исследователя древнего славянства академика Валентина Васильевича Седова».
Кроме особенностей языка, в Новгородские земли переехала и топонимика с южных берегов Варяжского моря. Так, знаменитый Ильмень – тезка речки Ильменау, Ильмени в Мекленбурге, а заслужившее в последние годы дурную славу озеро Селигер имеет «тезку» на Рюгене.
Можно еще многое упомянуть, вплоть до, как указал Янин, весовой системы. Можно, например, указать на «вотивы» – уникальный новгородский обычай приносить в церковь изображения больных частей тела, всего человека или животного. Он сохранился у поморов – потомков Новгородцев, и явно имеет западное происхождение, как и резные иконы-статуи Николы Можайского и Параскевы Пятницы, восходящие к резным истуканам Арконы, Радигоща и Щетини. Или, скажем, у новгородских же колонистов оставшийся обычай хранить в церквях… стрелы, вынося их в крестных ходах (вспомним священные копья Волына-Винеты и Велгаста).
А что же говорят летописи?
Летописи говорят «люди новгородские от рода варяжска до сего дня» и говорят о том, что варяги сидят от одноименного моря на восток «до предела Симова» – то есть до Волжской Болгарии. То есть впрямую отождествляют новгородцев с варягами. А с другой стороны того моря варяги «сидят» от чуди, прусов и ляхов до «агнян» (в которых решительно все историки видят континентальны англов, предков жителей нынешней коммуны Ангельн в Шлезвиге) и романских «волохов».
Причем это говорят
А новгородская – кому, как не новгородцам, знать? – уточняет «варяги мужи словене».
Ипатьевская летопись пишет про польскую княжну XIII века «бо бе рода князей Сербских, с Кашуб,
Перс Шамс-ад-Дин Димешки, сторона в варяжском вопросе решительно беспристрастная, утверждает: «Здесь есть большой залив, который называется морем варенгов. А варенги суть непонятно (для араба) говорящий народ...
Когда в XI веке византийские «варанги»[41] и православные «россы» побеждают нормандцев, итальянская хроника говорит, что нормандцев победили руссы и… «вандалы». А «вандалами» в средневековой Европе упорно именовали именно балтийских славян – взять хотя бы Адама Бременского.
То есть.
Археология, лингвистика, этнография и антропология единодушно утверждают, что новгородцы произошли от балтийских славян.
Летопись утверждает, что новгородцы произошли от варягов.
Варяжское поморье летопись располагает у «Старого града за Кгданском».
Персы называют варягов славянами.
Итальянские хроники причисляют варягов к балтийским славянам.
И против этого многоголосья выставляется одна строчка одной – киевской – летописи, в которой к варягам причисляются скандинавские племена (каламбуры трех немецких Задорновых XVIII века позвольте вообще не рассматривать).
Представьте для сравнения, что какой-нибудь, ну, скажем, французский ученый на основании того, что западные франки в своих хрониках иногда включают в множество «норманны» балтийских славян, отождествил бы
Мне отчего-то кажется, что добрые мсье в белом, крупногабаритного сложения и с добрыми глазами, приехали бы на белой с красным машине к мсье профессору в течение суток после обнародования таких выводов.
А у нас это почему-то считается наукой.
Воистину, «умом Россию не понять»…
Я тут даже не буду напоминать, читатель, что после Бравалльской битвы ни шведам, ни датчанам было не до колонизации чужих земель – им свои-то было дай Один оградить от налетов куршей, лопарей (!!!) и вендов.
Но вот хотя бы история о том, как новгородцы сперва отказались платить варягам дань и прогнали их, а потом призвали князя из варягов – неужели непонятно, что все это может иметь смысл только как разборки между колонией и соплеменной метрополией? И что в любом ином разрезе история эта превращается в подлинный сюр и абсурд?
Впрочем, я обещал не увлекаться.
На момент нашего рассказа – рубежа VIII – IX веков – Ладога (Новгорода еще нет, нет и Рюрикова городища, что положит ему начало, только в районе будущего Неревского конца поселок с все той же фельдбергской керамикой и с мощеными досками и горбылем улочками) со всеми ее выселками и «пригородами»[42] была лишь колонией какого-то из варяжских народов, взымавшего с нее дань-выплаты. Пусть «великой и обильной», но – колонией, самой дальней и малолюдной.
Если бы тогда кто-нибудь сказал тороватому купчине из Щетини или богатейшего Волына-Винеты, или витязю из Вагрии или Ретры, что именно этот дальний заморский выселок и есть единственная надежда варяжской Руси, ее народа, ее языка, ее Веры…
Я даже не знаю, посмеялись ли бы они столь неудачной шутке.
Все было хорошо, все было просто отлично. Храмы сияли яркими красками, кумиры – золотом и пурпуром, все соседи страшились боевых варяжских дружин, море Варяжское полнилось их ладьями, торговцы складывали в сундуки целые состояния, свободные крестьяне и горожане не знали, что такое голод, и в каждом дворе стоял накрытый стол для гостя, а жены носили на шее целые состояния в серебре и золоте.
И только Бессмертные многоголовые Боги знали, что на закате, за землями фризов, саксов и тюрингов собирается буря, которой предназначено смести с лица славянскую Атлантиду. Только они понимали, что полдень миновал и Солнце варяжской Руси неудержимо падало в кровавый закат.
Глава V
ЗАКАТ В КРОВИ: ГИБЕЛЬ СЛАВЯНСКОЙ АТЛАНТИДЫ
К сожалению, тема, о которой мы будем, читатель, говорить в этой главе, несколько испорчена подходом ее первых исследователей. Первыми ее, как я говорил в первой главе, исследовали славянофилы, и это наложило и на их труды, и на все последующее одну и ту же печать – корень бед балтийского славянства был во враждебных немцах. Это они, негодные, внесли богомерзкий «дух племенной исключительности» и «национальной вражды» в святое дело несения на вендский Восток «истинной веры».
Очень удивительно читать об этом у того же Александра Фомича Гильфердинга. Недаром Дмитрий Николаевич Егоров сурово критиковал и Гильфердинга и всех славянофилов в целом за эту предвзятость. И как не критиковать! Читаешь труд Гильфердинга и ясно видишь – «национальная вражда» славян и германцев существует только или в собственных конструкциях автора касательно времен, про которые ничего толком неизвестно – все эти «германские дружины», властвующие славянами, изгнание их суровым, но праведным Аттилой и пр. Или же во времена, когда христианская церковь – еще не поделенная, замечу, на католическую и православную – вкладывает в руку свежеобращенного германца крест и науськивает его на богопротивных «язычников». Сие действие, кстати, помимо очевидного – расширения влияния церкви и приобретения для нее новых душ и новых земных богатств – имеет и второй смысл. Называется «повязать кровью» и практикуется шайками душегубов с древнейших времен. Не имеет особого значения, что в данном случае не было (вроде бы) суда и закона, перед которыми вязали друг дружку кровью бандиты. Человек ведь и сам себя судит. А признать неправым дело, за которое даже не ты – твой близкий – убивал, а то и был убит, невероятно сложно. «Мы же с ними воевали!» – так что, какие могут быть вопросы…
Впрочем, нам грозит уход в психологию. Вернемся к истории.
Итак, в промежутке между этими двумя моментами мы отчего-то не видим никаких проявлений «исконной национальной вражды» и «исключительности». Где, скажите, эта «исключительность» у фризов и саксов, когда они сошлись с велетами в подобие державы, признав за ее столицу
Я Вас уверяю, читатель, мы и потом ее не встретим. Титмар Мерзебургский роняет мимоходом: «в 954 г. назначен архиепископом Магдебургским Вильгельм, рожденный хотя от пленницы и славянки, но
«...Князьями у винулов были Мстивой и Мечидраг, под руководством которых вспыхнул мятеж. Как говорят и как известно по рассказам древних народов, Мстивой просил себе в жены племянницу герцога Бернарда и тот [ему ее] обещал. Теперь этот князь винулов, желая стать достойным обещания, [отправился] c герцогом в Италию, имея [при себе] тысячу всадников, которые были там почти все убиты. Когда, вернувшись из похода, он попросил обещанную ему девицу, маркграф Теодорик отменил это решение, громко крича,
Откуда же такое сравнение? Из евангелия от Матфея, глава 15, стих 26: «Он же сказал в ответ: нехорошо отнимать хлеб у детей и бросать псам». Смысл по контексту фразы – нельзя давать язычникам то, что можешь дать единоверцу. Сравнение язычников (во времена описываемых событий – неиудеев) с псами принадлежит не кому-нибудь, а самому Иисусу.
Да, была вражда. Древняя, неугасающая вражда почитателей «бога Авраама, Исаака и Иакова» к тем, кто верует по-иному. И исключительность была – исключительность «нового Израиля», «истинно верующих».
Не германцы принесли в христианство вражду к славянам, а наоборот, «кроткое» христианство плескало новые и новые ведра масла в огонь вражды славян и германцев.
В VIII веке, незадолго до битвы при Бравалле, у западных границ славянства разыгрались события, суть которых тогда вряд ли кто-то понял. К ободритам-рерикам пришли гонцы от каких-то франков, от их правителя Пипина (вряд ли послы произнесли вслух нелестное прозвище своего малорослого повелителя «Короткий»). Пипин вел войну со своим сводным братом, Грифоном, Грифон уже был побежден и брошен в тюрьму, потом, когда другой, единоутробный брат Пипина ушел в монастырь (на этом месте вожди ободритов, наверное, недоуменно подняли брови), ну, в общем, стал отшельником, Пипин освободил сводного брата и даже дал ему земли. В благодарность тот с войском ушел к саксам и взбунтовал их против Пипина и всех франков. Так не могли б славяне и храбрые вожди ободритов помочь разобраться с негодяем и его пособниками-саксами?
То ли в вождях соколиного племени кипела буйная кровь, то ли саксов, старинных соперников, и что важнее, союзников заклятых врагов, велетов, проучить захотелось – не скажу. Ободриты вступили в эту войну, ударив по саксам с тыла. Одновременно в земли саксов с Запада вошла огромная франко-фризская армия. Саксы запросили мира и согласились на дань в полтысячи коров ежегодно. Грифон сбежал к баварам.
Ободриты получили обещанную долю в контрибуции и вернулись домой довольные, хоть и несколько разочарованные – повоевать по-настоящему так и не удалось.
Никто так и не понял, что это постучалась в двери славянской Атлантиды Большая Беда. И они сами открыли дверь на стук. Никто из их правителей не понял, что за громадина распухает по ту сторону края саксов, и что саксы теперь не старый неприятель и союзник еще злейших неприятелей велетов, а последний оплот язычества и сродного варяжскому германского племенного быта на пути лавины христианской империи[43].
И второго «звонка» на варяжском Поморье тоже не оценили. На сей раз империя франков явилась во всей красе, начав войну со вторжения в главное святилище земли саксов, Эресбург. Древний, почитаемый саксами столп Ирминсуль был разрушен. Впервые за пределами Римского лимеса христианская проповедь показала из ягнячьих уст оскаленные клыки. Но если Карл хотел этим сломить дух саксов, он просчитался – святотатство только разъярило их и привлекло на их сторону немало союзников.
Поделиться книгой: