Первая и последняя свобода

Это действительно очень интересная проблема — вопрос о вере и знании. Какую необыкновенную роль играют они в нашей жизни! Как много у нас вер! Несомненно, чем интеллектуальнее, чем культурнее, чем духовнее, если можно употребить это слово, человек, тем меньшей оказывается его способность к пониманию. У дикарей неисчислимое число суеверий и предрассудков, даже в современном мире. Чем более мыслящий, сознающий, чуткий человек, тем менее это, возможно, верующий человек. Это происходит потому что вера связывает, вера изолирует; и мы видим — это так во всём мире, экономическом и политическом мире, а также и в так называемом духовном мире. Вы верите, что есть Бог, а я, возможно, верю, что Бога нет; или вы верите в полный государственный контроль над всем и над каждой личностью, а я верю в частное предпринимательство и прочее в этом роде; вы верите, что есть только один Спаситель и что с его помощью вы сможете достичь своей цели, а я не верю в это. Таким образом, вы со своей верой и я с моей — мы оба занимаемся самоутверждением. Хотя мы оба говорим о любви, о мире, о единстве рода человеческого, о единстве жизни — это абсолютно ничего не значит; ибо в действительности сама вера есть процесс изоляции. Вы брахман, а я не брахман; вы христианин, а я мусульманин, и так далее. Вы говорите о братстве, и я также говорю о том же самом братстве, любви и мире; но в действительности мы разделены, отделены друг от друга. Человек, который хочет мира и хочет создать новый мир, счастливый мир, несомненно, не может изолировать себя посредством какой-нибудь формы веры. Ясно ли это? Это может быть только словесами, но если вы увидите значение, справедливость и истину сказанного, оно начнёт действовать.

Мы видим, там, где действует процесс желания, там должен быть и процесс изоляции посредством веры, ибо очевидно — вы верите, для того чтобы обезопасить себя, экономически, духовно, а также внутренне. Я не говорю о тех, кто верит по экономическим соображениям: они так воспитаны, что зависят от своей работы, и поэтому будут католиками, индуистами — неважно кем — до тех пор, пока для них будет работа. Не говорим мы и о тех, кто цепляется за веру удобства ради. Может быть, с большинством из нас так и обстоит дело. В некоторые вещи мы верим, потому что нам так удобнее. Отметая в сторону эти экономические резоны, мы должны глубже вникнуть в вопрос. Возьмём тех людей, кто крепко верит во что-нибудь, в экономической, социальной или духовной областях; процесс, стоящий за этим, — психологическое желание безопасности, не так ли? А затем возникает желание, чтобы эта безопасность продолжалась непрерывно. Мы не обсуждаем здесь, существует или нет такая вещь, как непрерывность; мы обсуждаем только побуждение, постоянное стремление верить. Миролюбивый человек, человек, который хочет по-настоящему понять весь процесс человеческого существования, не может быть связан верой, не так ли? Он видит, что действующее в нём желание — это средство обретения безопасности. Не впадайте, пожалуйста, в другую крайность и не говорите, будто я проповедую безрелигиозность. Это вовсе не входит в мои намерения. В мои намерения входит показать, что до тех пор, пока мы не поймём процесс желания в форме веры, должен будет существовать раздор, должен будет существовать конфликт, должно будет существовать горе и человек человеку будет волк, — что мы и видим каждый день. А если я пойму, если я осознаю, что процесс желания принимает форму веры, которая является выражением жажды внутренней безопасности, тогда моя проблема будет состоять не в том, чтобы верить в то или иное, а в том, чтобы освободиться от желания безопасности. Может ли ум быть свободен от желания безопасности? Вот проблема — а не во что верить и как сильно верить. Вера — это только выражение внутренней жажды психологической безопасности, уверенности хоть в чём-то — когда всё так неверно в этом мире.

Может ли ум, может ли сознательный ум, может ли личность освободиться от желания безопасности? Мы хотим быть в безопасности и поэтому нуждаемся в помощи имущества, собственности, семьи. Мы хотим обезопасить себя, внутренне и духовно, возводя стены веры, что указывает на жажду обрести уверенность в себе. Можете ли вы как личность быть свободны от стремления, жажды безопасности, которая выражается в желании верить во что-то? Если мы не освободимся от всего этого, мы будем источником раздора; мы не станем миротворцами; мы не будем иметь любви в своих сердцах. Вера разрушает; и это видно по нашей каждодневной жизни. Разве я могу видеть самого себя, будучи захвачен процессом желания, который выражается в цеплянии за веру? Может ли ум освободиться от веры — не найти для неё замену, но полностью освободиться от неё? Вы не можете удовлетвориться словесным «да» или «нет»; но вы будете в состоянии дать определённый ответ, если вашим намерением будет — освободиться от веры. Тогда вы неизбежно дойдёте до той точки, на которой станете искать способа освободиться от стремления к безопасности. Очевидно, такой вещи, как внутренняя безопасность, которая, как вам угодно верить, будет продолжаться непрерывно, не существует. Вам угодно верить, что есть Бог, который тщательно заботится о ваших пустяковых мелких делах, говорит вам, с кем видеться, что делать и как делать. Это ребяческое и незрелое мышление. Вы думаете, что Великий Отец Небесный наблюдает за каждым из нас. Это всего лишь проекция того, что угодно лично вам. Очевидно, это не истина. Истина должна быть чем-то совсем другим.

Наша следующая проблема — проблема знания. Необходимо ли для понимания истины знание? Когда я говорю «знаю», подразумевается наличие знания. Может ли такой отягощённый знанием ум быть способен исследовать и найти, что такое реальность? И кроме того — что мы знаем, чем мы так гордимся? В самом деле, что мы знаем? Мы знаем информацию; нас переполняют информация и опыт, основанные на нашей обусловленности, нашей памяти и наших способностях. Когда вы говорите «я знаю», что вы имеете в виду? Либо признание, что вы знаете есть признание факта, владения определённой информацией, либо это имеющийся у вас опыт. Постоянное накопление информации, приобретение различных форм знания — всё это и составляет утверждение «я знаю»; и вы начинаете переводить прочитанное вами на язык своей подноготной, своих желаний, своего опыта. Ваше знание — это вещь, в которой происходит процесс, подобный процессу желания в действии. На место веры мы подставляем знание. «Я знаю, я приобрёл опыт, его нельзя опровергнуть; таков мой опыт, я полностью полагаюсь на него», — вот признаки этого знания. Но изучив, проанализировав, разумнее и тщательнее взвесив его, вы обнаружите, что само утверждение «я знаю» — это ещё одна стена, разделяющая вас и меня. Вы находите убежище за этой стеной, ищете покой и безопасность. Следовательно, чем больше ум отягощён знанием, тем менее способен он к пониманию.

Не знаю, задумывались ли вы когда-либо над проблемой приобретения знания — разве знание в конце концов помогает нам любить, освобождаться от тех качеств, которые производят конфликт в нас самих и с нашими соседями; разве знание освобождает ум от честолюбия? А ведь честолюбие — это одно из тех качеств, которые в конечном счёте разрушают взаимоотношения, восстанавливают человека против человека. Если бы мы хотели жить в мире друг с другом, честолюбие, несомненно, должно было бы полностью кончиться — и не только политическое, экономическое, общественное честолюбие, но и гораздо более тонкое и пагубное честолюбие, духовное честолюбие — честолюбивое стремление быть кем-то или чем-то. Возможно ли уму когда-либо освободиться от процесса накопления знания, от этого желания знать?

Очень интересно наблюдать, какую необыкновенно сильную роль играют в нашей жизни две эти вещи, знание и вера. Посмотрите, как мы поклоняемся тем, кто обладает огромным знанием и эрудицией! Понимаете ли вы смысл этого? Если вы хотите найти что-то новое, испытать что-то, что не является проекцией вашего воображения, ваш ум должен быть свободен, не так ли? Он должен быть способен видеть что-то новое. К сожалению, каждый раз, как вы видите что-то новое, вы привносите в него всю уже известную вам информацию, всё своё знание, все свои прошлые воспоминания; и, очевидно, вы становитесь неспособны смотреть, неспособны воспринимать ничего, что было бы новым, что не исходило бы от старого. Не прилагайте, пожалуйста, это сразу же к частным случаям. Если я не знаю, как добраться домой, я заблужусь; если я не умею водить машину, мне от неё мало толку. Это совсем другое. Мы не обсуждаем здесь это. Мы обсуждаем знание, которое используется как средство безопасности, психологическое и внутреннее желание быть кем-то или чем-то. Что даёт вам знание? Авторитет знания, вес знания, чувство значительности, достоинства, ощущение жизненной силы и так далее? Человек, который говорит «я знаю», «это так» или «это не так» — несомненно, перестал мыслить, перестал исследовать весь процесс желания.

Проблема наша в таком случае, как я вижу её, состоит в том, что мы связаны, отягощены верой, знанием; и возможно ли уму освободиться от вчерашнего дня и от вер, которые приобретены в процессе вчерашнего дня? Понимаете ли вы вопрос? Возможно ли для меня как личности и для вас как личности, жить в обществе и всё же быть свободным от вер, в которых мы воспитаны? Возможно ли уму быть свободным от всякого знания, от всякого авторитета? Мы читаем разные священные писания, религиозные книги. В них очень тщательно расписано, что делать, что не делать, как достичь цели, какова эта цель и что такое Бог. Все вы знаете это наизусть и следовали этим предписаниям. Вот ваше знание, вот что вы приобрели, вот чему вы научились; и вы следуете по этому пути. То, чему вы следуете, то, что вы ищете, то вы, очевидно, и найдёте. Но реальность ли это? Не проекция ли это вашего собственного знания? То не реальность. Возможно ли осознать это прямо сейчас- не завтра, но сейчас — и сказать: «Я вижу ту истину, что это не реальность», — и отбросить всё это, так чтобы ваш ум не был изуродован процессом воображения, проекции?

Способен ли ум быть свободен от веры? Вы сможете освободиться от веры только тогда, когда поймёте внутреннюю природу причин, заставляющих вас держаться за неё, не только сознательные, но и бессознательные мотивы, которые заставляют вас верить. В конце концов, мы не какие-то поверхностные существа, действующие только на сознательном уровне. Мы сможем проникнуть в более глубокие слои своей сознательной и бессознательной деятельности, если дадим шанс бессознательному уму, ибо он реагирует гораздо быстрее, чем сознательный ум. В то время как ваш сознательный ум спокойно размышляет, слушает и наблюдает, бессознательный ум гораздо более активен, гораздо более чуток и гораздо более восприимчив; он сможет, следовательно, дать ответ. Может ли ум, порабощённый, запуганный, изнасилованный, принужденный верить ум — может ли такой ум освободиться чтобы мыслить? Может ли он взглянуть по-новому и уничтожить процесс изоляции между вами и другим? Не говорите, пожалуйста, что вера объединяет людей. Вовсе не так. Это очевидно. Ни одна организованная религия никогда не делала этого. Взгляните на самих себя в своей собственной стране. Все вы верующие, но разве все вы держитесь вместе? Разве все вы объединены? Вы сами знаете, что нет. Вы разделены на множество мелких маленьких партий, каст; вам известны все эти бесчисленные разделения. Один и тот же процесс происходит во всём мире, на Востоке ли, на Западе ли: христиане уничтожают христиан, убивая друг друга из-за самых ничтожных вещей, загоняя людей в концентрационные лагеря, применяя все ужасы войны. Следовательно, вера не объединяет людей. Это так ясно. А если это ясно, и если это истина, и если вы видите её, то должно следовать этой истине. Но трудность в том, что большинство из нас не видит этой истины, потому что мы неспособны взглянуть в лицо тому, что не находимся во внутренней безопасности, в лицо внутреннему чувству одиночества. Мы хотим опереться на что-то, будь то государство, будь то каста, будь то национализм, будь то учитель, или Спаситель, или что-нибудь ещё. И когда мы видим ложность всего этого, вот тогда ум способен — хоть ненадолго, хоть на секунду — видеть истину; пусть даже она окажется ему не по силам и он попятится назад. Но хватит и того, чтобы видеть её хоть на время; если вы сможете хотя бы мимолётную секунду видеть истину, этого будет достаточно, ибо тогда вы увидите: происходит нечто необыкновенное. В дело вступает бессознательное, хотя сознательное может и противиться. Эта секунда — лишь миг, она не имеет продолжения; но эта секунда — единственное, что имеет значение, и она принесёт свои плоды, несмотря на всё сопротивление сознательного ума.

Итак, наш вопрос таков: «Возможно ли уму быть свободным от знания и веры?» Разве состав ума — не знание и вера? Разве структура ума состоит не из веры и знания? Вера и знание есть процесс опознания, центр ума. Процесс замыкающий, процесс как сознательный, так и бессознательный. Может ли ум быть свободен от своей собственной структуры? Может ли ум перестать быть? Вот проблема. За умом, как мы знаем, стоит вера, желание, стремление к безопасности, знание и накопление сил. Если, при всём своём могуществе и превосходстве мы не сможем мыслить самостоятельно, мира в мире не бывать. Вы можете сколько угодно говорить о мире, вы можете создавать политические партии, вы можете кричать о мире со всех кровель; но вы не можете наслаждаться миром, потому что в уме таится самый источник, создающий противоречия, изолирующий и разделяющий. Сторонник мира, серьёзный человек не может изолировать себя и тем не менее говорить о братстве и мире. Это только игра, политическая или религиозная игра, просто чувство достижения и честолюбие. Человек, который действительно серьёзен в этом, который хочет открыть здесь истину, должен прямо взглянуть в лицо проблеме знания и веры; он должен изучить её, открыть, как работает весь процесс желания, желания безопасности, желания уверенности.

Ум, который хочет быть в состоянии вместить новое — будь то истина, будь то Бог или что угодно, — должен, несомненно, перестать накапливать, собирать знание; он должен отбросить прочь всякое знание. Ум, отягощённый знанием, просто не в состоянии понять, что такое реальность — реальность, которая безмерна.

Глава седьмая

Усилие

Вся наша жизнь, для большинства из нас, основана на усилии, некоем волении. Мы не в состоянии представить себе действие без воления, без усилия; наша жизнь основана на нём. Наша социальная, экономическая и так называемая духовная жизнь — это ряд усилий, высшей точкой которых всегда является определённый результат. И мы считаем усилие обязательным, необходимым.

Для чего мы делаем усилие? Не для того ли, собственно говоря, чтобы достичь результата, стать кем-то или чем-то, добиться цели? Если мы не будем делать усилие, мы считаем, что загниём. Мы одержимы идеей о цели, к которой постоянно стремимся; и это стремление стало частью нашей жизни. Если мы хотим переделать себя, если мы хотим произвести кардинальные изменения в себе, мы предпринимаем гигантские усилия по искоренению старых привычек, изо всех сил сопротивляемся привычному влиянию окружения. Так, мы используем ряд усилий для того, чтобы найти что-то или достичь чего-то, для того, чтобы жить вообще.

Не является ли всякое такое усилие активностью нашего «са́мо»? Не является ли усилие эго(са́мо)центрической активностью? Если мы совершаем усилие из центра нашего «са́мо», оно неизбежно должно вызывать ещё больший конфликт, ещё большую запутанность, ещё большее страдание. И всё же мы продолжаем делать усилие за усилием. Очень немногие из нас осознают, что эго(са́мо)центрическая активность усилия не проясняет ни одной из наших проблем. Напротив, она увеличивает нашу запутанность и страдание, наше горе. Мы знаем это; и тем не менее продолжаем надеяться как-то вырваться из тисков эго(са́мо)центрической активности усилия, действия воли.

Думаю, мы поймём смысл жизни, если поймём, что значит делать усилие. Разве счастье приходит благодаря усилию? Пытались ли вы когда-нибудь быть счастливым? Это невозможно, не так ли? Вы боретесь за то, чтобы быть счастливым, а счастья нет как нет? Радость приходит не путём подавления себя, не путём самоконтроля или потворства себе. Вы можете потворствовать себе, но вас ожидает горечь в конце. Вы можете подавлять или контролировать себя, но за этим всегда скрывается борьба. Следовательно, ни счастье не приходит благодаря усилию, ни радость — благодаря самоконтролю и подавлению себя; и всё же вся наша жизнь — ряд подавлений самих себя, ряд контролей над собой, ряд достойных сожаления потворств самим себе. К этому прибавляется постоянное преодоление, постоянная борьба со своими страстями, своей жадностью и глупостью. Не прикладываем ли мы все силы, не боремся ли мы, не делаем ли мы усилия в надежде найти счастье, найти что-то, что даст нам чувство покоя, чувство любви? А разве любовь или понимание приходят путём борьбы? Думаю, очень важно понять, что мы подразумеваем под борьбой, под усилием.

Усилие, не означает ли оно борьбу — борьбу за то, чтобы изменить то, что есть, в то, что не есть, в то, что должно быть или должно стать? И вот мы постоянно боремся за то, чтобы избежать прямо смотреть в лицо тому, что есть, или пытаемся убежать от него, или преобразовать, изменить то, что есть. По-настоящему довольный человек — человек, который понимает то, что есть, придаёт правильное значение тому, что есть. Вот истинное довольство; это озабоченность не владением малым или многим, но — пониманием всего значения того, что есть; а такое понимание может прийти только тогда когда вы признаёте то, что есть, когда вы осознаёте его, а не когда вы пытаетесь преобразовать или изменить его.

Итак, мы видим, что усилие — борьба за преобразование того, что есть, во что-то, что вы хотите, чтобы было. Речь идёт только о психологической борьбе, а не о борьбе с какой-нибудь физической проблемой, наподобие инженерной, не о каком-нибудь открытии или чисто техническом преобразовании. Я говорю только о той борьбе, которая разворачивается в психологическом плане, всегда преобладающем над планом техническим. Вы можете с величайшим тщанием построить чудесное общество, пользуясь бесчисленными знаниями, которые дала нам в руки наука. Но до тех пор пока не будут поняты психологическая битва и борьба, до тех пор пока не будут преодолены психологические обертоны и подводные течения, структура общества, как бы изумительно ни была построена она, обречена на крах — как это и происходит вновь и вновь.

Усилие — отвлекающий манёвр от того, что есть. Как только я принимаю то, что есть, — борьбы нет. Всякая форма борьбы — показатель отвлечения от того, что есть; и такое отвлечение, то есть усилие, должно существовать то тех пор пока я, психологически, хочу преобразовать то, что есть, во что-то, что не есть.

Мы должны быть прежде всего свободны, чтобы видеть, что радость и счастье не приходят через усилие. Разве творчество возникает благодаря усилию — или творчество возникает только с прекращением усилия? Когда вы пишете, рисуете или поёте? Когда вы творите? Несомненно, когда усилия нет, когда вы совершенно открыты, когда вы находитесь в полном общении на всех уровнях, составляете единое целое со всем. Тогда наступает радость и тогда вы начинаете петь, или писать стихи, или рисовать, или что-то мастерить. Миг творчества не рождается из борьбы.

В понимании вопроса творчества нам, возможно, откроется и понимание того, что мы разумеем под усилием. Является ли творчество следствием усилия и сознаём ли мы в тот миг, когда творим? Или творчество — это чувство полного самозабвения, чувство, когда не существует беспорядка, когда абсолютно не осознаёшь движения мысли, когда наличествует только совершенное, полное, богатое бытие? Является ли это состояние результатом тяжёлого мучительного труда, борьбы, конфликта, усилия? Не знаю, случалось ли вам когда-либо замечать, что когда вы делаете что-то легко и быстро — усилия нет, борьба полностью отсутствует; но поскольку наша жизнь состоит по большей части из ряда битв, конфликтов и борений, мы не можем представить себе такой жизни, такого состояния бытия, в котором борьба полностью прекратилась.

Чтобы понять состояние бытия без борьбы — состояние творческого бытия, — надо, несомненно, исследовать всю проблему усилия. Под усилием мы понимаем стремление осуществить себя, стать кем-то или чем-то, не так ли? Вот я — одно, а хочу стать — другое; я — не «то», а должен стать — «то». В становлении «тем» присутствует усилие, присутствует битва, конфликт, борьба. В этой борьбе мы неизбежно озабочены тем, как бы осуществить себя путём достижения цели; мы стремимся к самоосуществлению — в вещи, в личности, в идее, а это требует постоянной битвы, борьбы, усилия стать, осуществиться. Мы приняли, таким образом, усилие как неизбежность; и я спрашиваю: так ли уж она неизбежна, борьба за то, чтобы стать кем-то? Почему существует эта борьба? Там, где есть желание самоосуществиться, в любой степени и на любом уровне, там должна быть и борьба. Самоосуществление — вот мотив, побуждение, которое стоит за усилием; у крупного руководителя, у домашней хозяйки, у бедняка — в каждом идёт битва за то, чтобы кем-то стать, самоосуществиться.

Почему же существует желание самоосуществиться? Очевидно, желание осуществить себя, стать кем-то возникает тогда, когда появляется осознание, что я ничто. Оттого, что я ничто, оттого, что я не самодостаточен, пуст, внутренне беден, я борюсь за то, чтобы чем-то стать; внешне или внутренне, я борюсь за то, чтобы осуществить себя — в личности, в вещи, в идее. Заполнение внутренней пустоты — вот весь процесс нашего существования. Осознавая себя пустым, внутренне бедным, мы боремся за накопление внешних вещей либо за культивирование внутренних богатств. Усилие возникает только при бегстве от внутренней пустоты — бегстве путём действия, путём созерцания, путём приобретательства, путём достижения, путём власти и так далее. Это наше повседневное существование. Я осознаю свою несамодостаточность, свою внутреннюю бедность и борюсь за то, чтобы бежать от них или заполнить их. Такое бегство, избегание или попытка заполнить пустоту вызывают борьбу, распрю, усилие.

А если не делаешь усилия бежать, что происходит? Живёшь с этим одиночеством, с этой пустотой; и принимая эту пустоту, обнаружишь, что наступает то творческое состояние, которое не имеет ничего общего с борьбой, с усилием. Усилие существует только до тех пор, пока мы пытаемся избежать внутреннего одиночества, пустоты, но вглядываясь в них, наблюдая их, принимая то, что есть, а не избегая его, мы обнаружим, что наступает такое состояние бытия, в котором всякая борьба прекращается. Это состояние бытия — творчество, и оно не результат борьбы.

Но когда возникает понимание того, что есть — то есть пустоты, внутренней самонедостаточности, — когда живёшь с этой недостаточностью и полностью понимаешь её, тогда появляется та творческая реальность, тот творческий разум, который один приносит счастье.

Следовательно, действие, как мы его знаем, это на самом деле противодействие, это непрерывное становление кем-то, то есть отрицание, избегание того, что есть; но когда возникает осознание пустоты — без выбора, без осуждения или оправдания, тогда в этом понимании того, что есть, появляется действие, и это действие — творческое бытие. Вы поймёте это, если осознаете себя в действии. Понаблюдайте за собой — как вы действуете, не только внешне, но постарайтесь увидеть также движение своей мысли и чувства. Когда вы осознаете это движение, вы увидите, что ваш мыслительный процесс, который есть также процесс чувства и действия, основан на идее становления кем-то. Идея становления кем-то или чем-то возникает только тогда, когда ощущаешь, что не находишься в безопасности, а это «чувство небезопасности» приходит с сознанием своей внутренней пустоты. Если вы осознаете этот процесс мысли и чувства, вы увидите, что идёт постоянная битва, усилие изменить, преобразовать, переделать то, что есть Это — усилие стать кем-то или чем-то, а такое становление — прямое уклонение от того, что есть. Путём самопознания, путём постоянного осознавания вы обнаружите: борьба, битва, конфликт становления ведут к страданию, горю и невежеству. Только если вы осознаете свою внутреннюю ущербность, несамодостаточность и будете жить с ней — без бегства, полностью принимая её, — тогда вам откроется необыкновенный покой, не рукотворный, воображаемый покой, но тот покой, который приходит с пониманием того, что есть. Только в этом состоянии покоя возникает творческое бытиё.

Глава восьмая

Противоречие

Мы видим: противоречие существует в нас и вокруг нас; из-за того, что мы раздираемы противоречием, так остро и ощущается недостаток мира в нас и, следовательно, вне нас. Постоянное состояние отрицания и утверждения присутствует в нас — чем мы хотим быть и что мы есть. Состояние противоречия создаёт конфликт, а конфликт не приносит мира — вот простой, очевидный факт. Не следует истолковывать внутреннее противоречие как своего рода философский дуализм — уж очень это лёгкое бегство. Ведь говоря, что противоречие является состоянием дуализма, мы полагаем, будто разрешили его — что, очевидно, простая условность, способствующая бегству от действительности.

Так что же мы подразумеваем под конфликтом, под противоречием? Почему существует противоречие во мне, почему идёт постоянная борьба за то, чтобы быть чем-то отличным от того, что я есть? Я — одно, а хочу быть — другое. Это противоречие в нас — факт, а не метафизический дуализм. Метафизика не имеет значения для понимания того, что есть. Мы можем говорить о дуализме, обсуждать его — что он такое, существует ли он и так далее; но какую ценность имеет всё это, если мы не знаем, что в нас живут противоречия, противоположные желания, противоположные интересы, противоположные стремления? Я хочу быть хорошим человеком и не в состоянии быть им. Это противоречие, эта противоположность в нас — они должны быть поняты, ибо они создают конфликт; а находясь в конфликте, в борьбе, мы не можем быть творческой личностью. Давайте внесём ясность в то, в каком состоянии мы находимся. Это противоречие, а где противоречие, там должна быть борьба; а борьба разрушительна, опустошительна. В этом состоянии мы не способны ни на что, кроме вражды, борьбы, ещё большей горечи и горя. Если мы сможем полностью понять это и, следовательно, освободиться от противоречия, тогда наступит внутренний мир, который принесёт нам понимание друг друга.

Проблема вот в чём. Если мы видим всю разрушительность и опустошительность конфликта, почему же в каждом из нас существует противоречие? Чтобы понять это, мы должны пойти немного дальше. Почему мы ощущаем противоположные желания? Не знаю, осознаёте ли вы их в себе — противоречие, чувство желания и нежелания, воспоминание о чём-то и попытку это забыть, для того чтобы открыть что-то новое. Просто понаблюдайте за этим. Это очень простые и совершенно нормальные вещи. Это не что-то необыкновенное. Факт в том, что существует противоречие. Почему же тогда возникает противоречие?

Что мы подразумеваем под противоречием? Не подразумевается ли здесь некое непостоянное состояние, которое противоположно другому непостоянному состоянию? Я полагаю, будто обладаю постоянным желанием, я постулирую в себе постоянное желание — и возникает другое желание, которое противоречит ему; это противоречие вызывает конфликт, который опустошает. Иначе говоря, происходит постоянное отрицание одного желания другим желанием, одно стремление превозмагается другим стремлением. Так вот, существует ли такая вещь, как постоянное желание? Несомненно, всякое желание непостоянно — не в метафизическом смысле, но на деле. Я хочу работу. Я смотрю на какую-то работу как на средство к счастью; а когда я получаю её, я недоволен. Я хочу стать управляющим, потом собственником и так далее, и так далее, и это не только в материальном мире, но и в так называемом духовном: преподаватель хочет стать директором, священник — епископом, ученик — учителем.

Это постоянное становление кем-то или чем-то, достижение одного состояния за другим — приводит к противоречию, не так ли? Следовательно, почему же не посмотреть на жизнь не как на одно постоянное желание, но как на ряд мимолётных желаний, всегда противоположных друг другу? Ведь ум нуждается в том, чтобы не быть в состоянии противоречия. Если я буду смотреть на жизнь не как на постоянное желание, но как на ряд временных желаний, которые непрерывно меняются, — тогда противоречия не будет.

Противоречие возникает только тогда, когда ум сосредотачивается на фиксированной точке желания; то есть когда ум не рассматривает всякое желание как движущееся, временное, но хватается за одно желание и превращает его в постоянное, — только тогда, когда появляются другие желания, возникает противоречие. Но все желания находятся в постоянном движении, фиксированного желания не существует. В желании нет фиксированной точки; но ум устанавливает такую точку, потому что ум рассматривает всё как средство достичь, добиться; а до тех пор, пока стремишься достичь, добиться, до тех пор должно существовать противоречие, конфликт. Вы хотите достичь чего-то, вы хотите добиться успеха, вы хотите найти запредельного Бога или истину, которая будет приносить вам постоянное удовлетворение. Следовательно, вы ищете не истину, вы ищете не Бога. Вы ищете прочного удовлетворения и одеваете это удовлетворение в одежды идеи, респектабельно звучащего слова, такого как Бог, истина; но в действительности все мы ищем удовлетворения и помещаем это удовлетворение на небывалую высоту, называя его Бог, а на нижнюю ступень ставим пьянство. До тех пор пока ум ищет удовлетворения, нет большой разницы между Богом и пьянством. Возможно, пьянство — социальное зло; но внутреннее желание удовлетворения, достижения — разве оно не ещё вреднее? Если вы на самом деле хотите найти истину, вы должны быть в высшей степени честны, не только на словесном уровне, но всецело; у вас должна быть необыкновенная ясность во всём, и вы не в состоянии обрести эту ясность, если не готовы смотреть в лицо фактам.

Так что же вызывает противоречие в каждом из нас? Несомненно, желание стать кем-то или чем-то, не так ли? Все мы хотим кем-то или чем-то стать: стать преуспевающими людьми в этом мире, а внутренне — достичь результата. До тех пор пока мы мыслим в терминах времени, в терминах достижения, обретения положения — должно существовать противоречие. В конце концов ум — продукт времени. Мысль основана на вчера, на прошлом; и до тех пор пока мысль функционирует внутри поля времени, мысля в терминах будущего, в терминах становления, приобретения, достижения — должно существовать противоречие, ибо тогда мы не способны прямо смотреть в лицо именно тому, что есть. Только при ясном представлении, понимании, невыбирающем осознавании того, что есть, возникает возможность освобождения от того дезинтегрирующего фактора, которым является противоречие.

Следовательно, необходимо — не так ли? — понять весь процесс нашего мышления — ведь в нём-то мы и находим противоречие. Сама мысль стала противоречием из-за того, что мы не поняли всего процесса нашего «са́мо»; а такое понимание возможно только когда мы вполне осознаём свою мысль, осознаём её не как наблюдатель, оперирующий мыслью, но целиком и полностью, без всякого выбора — что чрезвычайно трудно. Только тогда уничтожится противоречие — столь пагубное, столь болезненное противоречие.

До тех пор пока мы пытаемся достичь психологического результата, до тех пор пока мы хотим внутренней безопасности, в нашей жизни должно существовать противоречие. Не думаю, что большинство из нас осознаёт это противоречие; а если мы и осознаём его, то не видим его реального значения. Напротив, противоречие даёт нам импульс к жизни; самый элемент трения заставляет нас почувствовать себя живыми. Усилие и борьба, заключённые в противоречии, дают нам ощущение жизненной силы. Вот почему мы так любим войны, вот почему мы находим упоение в гибельном бою. До тех пор пока существует желание достичь результата, то есть желание психологической безопасности, — должно существовать противоречие; а там, где противоречие, там не может быть спокойного ума. Спокойствие ума необходимо для понимания всего смысла жизни. Мысль никогда не бывает спокойной; мысль — продукт времени — никогда не в состоянии найти то, что вневременно, никогда не в состоянии познать то, что за пределами времени. Сама природа нашего мышления заключает в себе противоречие, потому что мы всегда мыслим в терминах прошлого или будущего; следовательно, мы никогда полностью не знаем, полностью не осознаём настоящего.

Полностью осознавать настоящее — задача необыкновенно трудная, так как ум неспособен прямо, не обманываясь смотреть в лицо факту. Мысль — продукт прошлого и, следовательно, может мыслить только в терминах прошлого или будущего; она не может полностью осознавать факт в настоящем. До тех пор пока мысль — продукт прошлого — пытается искоренить противоречие и все создаваемые им проблемы, это всего лишь стремление к результату, попытка достичь цели, и такое мышление создаёт только ещё большее противоречие, а значит, конфликт, страдание и запутанность в нас и, следовательно, вокруг нас.

Чтобы освободиться от противоречия, надо осознавать настоящее, осознавать его без выбора. Какой может быть выбор, когда вы стоите перед лицом факта? Несомненно, понимание факта невозможно до тех пор, пока мысль пытается оперировать фактом в терминах становления, изменения, произвола. Следовательно, самопознание — вот начало понимания; без самопознания продолжится противоречие и конфликт. Чтобы познать весь процесс, целокупность нашего «са́мо», не требуется никакого эксперта, никакого авторитета. Следование авторитету только порождает страх. Ни один эксперт, ни один специалист не могут показать нам, как понять процесс нашего «са́мо». Надо изучить его самому. Вы и я, мы можем помочь друг другу, беседуя о нём, но никто не может раскрыть его для нас, ни специалист, ни учитель не может исследовать его за нас. Мы можем осознать его только в своих взаимоотношениях — в своих взаимоотношениях с вещами, с собственностью, с людьми и с идеями. Вступая в эти взаимоотношения, мы откроем, что противоречие возникает тогда, когда действие стремится соответствовать идее. Идея — всего лишь кристаллизация мысли как символа, и усилие жить согласно символу вызывает противоречие.

Таким образом, до тех пор пока существует шаблон мысли, противоречие будет продолжаться; чтобы положить конец этому шаблону, а значит — противоречию, должно быть самопознание. Понимание «са́мо» — не процесс, предназначенный для немногих. Надо понять «са́мо» в наших повседневных речах, в том, как мы мыслим и чувствуем, в том, как мы смотрим на других. Если мы будем в состоянии осознавать каждую мысль, каждое чувство — осознавать их каждый миг, — тогда мы увидим, что во взаимоотношениях к нам приходит понимание путей нашего «са́мо». Только тогда возможно то спокойствие ума, единственно в котором и может возникнуть последняя реальность.

Глава девятая

Что такое наше «са́мо»?

Мы говорим: «самопознание», «самосознание». Знаем ли мы, что имеем в виду под своим «са́мо»? Под ним я имею в виду идею, память, умозаключение, опыт, разные формы могущих быть названными и не могущих быть названными намерений, сознательную попытку быть или не быть кем-то, накопленную память — бессознательную, национальную, групповую, личную, родовую и всё такое прочее, проецируется ли оно внешне, в действии, или проецируется оно духовно как добродетель; стремление ко всему этому составляет «са́мо». В него включается соперничество, желание быть кем-то. Весь этот процесс и есть «са́мо»; и мы на самом деле знаем, встречаясь с ним лицом к лицу, что оно — зло. Я намеренно использую слово «зло», потому что «са́мо» разделяет: «са́мо» — самозамыкает: как бы благородна ни была активность его, она отделяет и изолирует. Мы знаем всё это. Мы знаем также те необыкновенные мгновения, когда «са́мо» нет, когда нет попытки, усилия стать кем-то — что происходит, когда есть любовь.

Мне кажется, важно понять, как опыт усиливает «са́мо». Если мы серьёзны, мы должны понять эту проблему опыта. Так что же мы имеем в виду под опытом? Мы всё время получаем опыт, впечатления; и мы преобразуем эти впечатления, реагируем или действуем согласно им: рассчитываем, хитрим и так далее. Возникает постоянное взаимодействие между видимым нами объективно и нашей реакцией и взаимодействие между областью сознательного и памятью бессознательного.

Согласно своей памяти, я реагирую на всё, что вижу, на всё, что чувствую. В этом процессе реакции на то, что я вижу, на то, что я чувствую, на то, что я знаю, на то, во что верю, — задействован опыт, не так ли? Реакция, ответ на что-то виденное есть опыт. Когда я вижу вас, я реагирую; наименование этой реакции есть опыт. Если я не именую реакции, это не опыт. Понаблюдайте свои собственные реакции и что происходит вокруг вас. Опыта нет, если нет происходящего одновременно процесса наименования. Если я не узнаю вас, как я могу иметь опыт встречи с вами? Звучит просто и верно. Разве это не факт? Ведь если я не реагирую согласно своей памяти, согласно своей обусловленности, согласно своим предвзятым мнениям — как могу я знать, что у меня был опыт?

Затем, существует проекция различных желаний. Я желаю быть защищённым, иметь внутреннюю безопасность; или я желаю иметь духовного учителя, гуру, Бога; и я обретаю опыт того, что я спроецировал; то есть, я спроецировал желание, которое приняло форму, которому я дал имя; и на которое я реагирую. Оно моя проекция. Оно мой «крестник». Это желание, которое даёт мне опыт, заставляет меня сказать: «Я имею опыт», «Я встретил духовного учителя» или «Я не встретил духовного учителя». Вы знаете весь этот процесс наименования опыта. Желание — вот что вы называете опытом, разве не так?

Когда я желаю молчания ума, что имеет место? Что происходит? По разным причинам я вижу важность обладания безмолвным умом, спокойным умом; об этом говорили Упанишады, об этом написано в религиозных писаниях, этому учили святые, да и сам я иногда чувствую, какое это благо пребывать в покое — ведь мой ум безостановочно болтает целый день. Время от времени я чувствую, как хорошо, как приятно иметь мирный ум, безмолвный ум. Возникает желание получить опыт молчания ума. Я хочу иметь безмолвный ум, и я спрашиваю: «Как мне обрести его?» Я знаю, что та или иная книга говорит о медитации и разные формы дисциплины. И с помощью дисциплины я стремлюсь на опыте познать молчание. В опыте молчания, следовательно, утвердилось моё «са́мо», моё «я».

Я хочу понять, что такое истина; вот моё желание, моё страстное стремление; затем следует моя проекция того, что я считаю истиной — я же столько читал о ней; я слышал множество людей, рассуждающих о ней; о ней писали религиозные писания. И всего этого я хочу. Что происходит? Проецируется само хотение, само желание, и я обретаю опыт, потому что опознаю это спроецированное состояние. Если бы я не опознал его, я не называл бы его истиной. Я опознаю его и обретаю опыт его; и этот опыт придаёт силу моему «са́мо», моему «я», не так ли? Таким образом, «са́мо» укореняется в опыте. Тогда-то вы и говорите: «Я знаю», «Существует духовный учитель», «Бог есть» или «Бога нет»; вы говорите, что определённый политический строй справедлив, а все прочие — нет.

Итак, опыт всегда усиливает «я». Чем более вы укоренены в своём опыте, тем сильнее становится ваше «са́мо». В результате вы обретаете определённую силу характера, силу знания, веры, которую выставляете напоказ перед другими людьми, потому что знаете: они не так умны, как вы, и потому что вы обладаете даром пера или речи, и вы хитры. Поскольку «са́мо» всё ещё действует — ваши веры, ваши духовные учителя, ваши касты, ваши экономические системы — всё это является процессом изоляции и, следовательно, порождает раздор. Вы должны, если вы со всей серьёзностью подходите к этому, полностью уничтожить центр «са́мо», а не оправдывать его. Вот почему мы должны понять процесс опыта.

Возможно ли для ума, для «са́мо» не проецировать, не желать, не самоутверждаться в опыте? Мы видим, что все опыты «са́мо» — чистое отрицание, деструкция, и тем не менее мы называем их положительным действием, не так ли? Вот их-то мы и называем положительным образом жизни. Аннулировать весь этот процесс, по-вашему, — нигилизм. Правы ли вы в этом? Можем ли мы, вы и я, личности, дойти до корня и понять процесс «са́мо»? Так что же приводит к исчезновению «са́мо»? Религии и иже с ними предлагали идентификацию, не правда ли? «Идентифицируйтесь с чем-то большим, и „само“ исчезнет», — вот что они говорят. Но, несомненно, идентификация — это всё ещё процесс «са́мо»-идентификации; «что-то большее» — просто проекция «я», опыт которой я обретаю и которая, следовательно, усиливает «я».

Все различные формы дисциплины, веры и знания, несомненно, только усиливают «са́мо». Можем ли мы найти элемент, который уничтожит «са́мо»? Или вопрос поставлен неверно? Ведь этого мы, в сущности, и хотим. Мы хотим найти что-то, что уничтожит «я», не так ли? Мы полагаем, для этого существуют разные способы, а именно — идентификация, вера и так далее; но все они лежат в одной плоскости; ни один не лучше другого, потому что все они с равной силой укрепляют «са́мо», «я». Так могу ли я видеть своё «я» всюду, где бы ни действовало оно, и видеть его деструктивную силу и энергию? Какое имя ему ни давай, оно — изолирующая сила, оно — разрушительная сила, и я хочу найти путь уничтожения его. Вы должны сказать себе: «Я вижу своё „я“, всё время действующее и постоянно приносящее тревогу, страх, разочарование, отчаяние, страдание не только мне самому, но и всем вокруг меня. Возможно ли, чтобы это „само“ было уничтожено, не частично, но полностью?» Можем ли мы дойти до корня «са́мо» и уничтожить его? Вот единственно верный путь действия, не правда ли? Я не хочу быть разумным наполовину — я хочу быть разумным полностью. Большинство из нас разумны «слоями», вы, вероятно, в одном, а я — в чём-то другом. Некоторые из вас разумны в своём бизнесе, другие — на службе и так далее; люди разумны по-разному; но мы не разумны целиком и полностью. Быть разумным целиком и полностью — значит не иметь «са́мо». Возможно ли это?

Возможно ли, чтобы «са́мо» полностью отсутствовало? Вы знаете, что это возможно. Каковы необходимые условия, требования этого? Какой элемент вызовет такое отсутствие? Могу ли я найти его? Когда я задаю вопрос: «Могу ли я найти его?» — я, несомненно, убеждён, что это возможно; значит, я уже создал опыт, в котором будет усиливаться «са́мо», не так ли? Понимание «са́мо» требует огромного ума, огромного внимания, насторожённости, беспрерывного наблюдения, чтобы «са́мо», гонимое в дверь, не влезло в окно. Я, очень серьёзный человек, хочу уничтожить своё «са́мо». Говоря это, я знаю — уничтожить «са́мо» возможно. Когда я говорю: «Я хочу уничтожить его», — здесь всё ещё проявляется опыт «са́мо»; и «са́мо», таким образом, укрепляется. Так как же это возможно — сделать так, чтобы не было опыта «са́мо»? Ведь мы видим, что состояние творчества — вовсе не опыт «са́мо». Творчество есть, когда «са́мо» нет, потому что творчество не интеллектуально, оно не от ума, оно не «са́мо»-проекция, оно что-то, находящееся за пределами всякого опыта. Так возможно ли для ума пребывать в совершенном покое, не в состоянии опознавания по опыту, но в состоянии, в котором может происходить творчество, что означает — когда «са́мо» нет, когда «са́мо» отсутствует? Вот проблема, не правда ли? Любое движение ума, положительное или отрицательное, есть опыт, который, на самом деле, усиливает «я». Возможно ли для ума не опознавать по опыту? Это может происходить только, когда наступает полное молчание ума, но не то молчание, которое есть опыт «са́мо» и которое, следовательно, усиливает «са́мо».

Есть ли какая-нибудь сущность, отличная от «са́мо», которая смотрит на «са́мо» и аннигилирует «са́мо»? Есть ли какая-нибудь Духовная сущность, которая заменяет «са́мо» и уничтожает его, которая отбрасывает его? Мы думаем, что есть, не правда ли? Большинство религиозных людей полагает, что такой элемент есть. Материалисты же говорят: «Уничтожить „само“ невозможно; его можно только обуздать и обусловить — политически, экономически и социально; мы можем твёрдо держать его в определённых рамках и дисциплинировать его; и, следовательно, его можно заставить вести высоконравственную жизнь, и не вредить ничему, но следовать социальному образцу и работать просто как машина». Это мы знаем. Есть и другие люди, так называемые религиозные люди — на самом-то деле они не религиозны, хотя мы и называем их таковыми — которые говорят: «Где-то в глубине такой элемент существует. Если мы сможем войти в соприкосновение с ним, он уничтожит „само“».

Так существует ли такой элемент, уничтожающий «са́мо»? Посмотрите, пожалуйста, что мы делаем. Мы загоняем «са́мо» в угол. Если вы позволите загнать своё «са́мо» в угол, вы увидите, что произойдёт. Мы хотели бы, чтобы существовал такой элемент, который вне времени, который не связан с «са́мо», который, мы надеемся, придёт и вмешается, и разрушит «са́мо» — и который мы называем Бог. Умопостигаемая ли это вещь? Она может быть, её может не быть; не это главное. Но когда ум стремится достичь вневременного духовного состояния, которое вступит в действие для того чтобы разрушить «са́мо», — не есть ли это иная форма опыта, усиливающая «я»? Когда вы верите, не это ли на самом деле и происходит? Когда вы верите, что существует истина, Бог, вневременное состояние, бессмертие — не есть ли это процесс усиления «са́мо»? «Са́мо» спроецировало ту вещь, которая — вы чувствуете, вы верите — придёт и разрушит «са́мо». Итак, спроецировав идею «с»-продолжаемости во вневременное состояние как духовной сущности, вы обретаете опыт; и такой опыт только усиливает «са́мо»; что же вы, следовательно, сделали? Вы на самом деле не уничтожили «са́мо», но только придали ему иное имя, иное качество; «са́мо» всё ещё здесь, потому что вы обрели опыт его. Таким образом, наше действие, с начала до конца — это то же самое действие, только мы думаем, что оно эволюционирует, растёт, становится всё краше; но, внутренне понаблюдав за ним, вы увидите: это то же самое продолжающееся действие, то же самое «я», функционирующее на разных уровнях, с разными этикетками, разными именами.

Когда вы видите весь этот процесс, хитрость, необыкновенную изобретательность, ум «са́мо», как тщательно скрывается оно за идентификацией, за добродетелью, за опытом, за верой, за знанием; когда вы видите, что ум движется по кругу, в клетке собственного изготовления — что происходит? Когда вы осознаёте, полностью знаете это, не обретаете ли вы тогда необыкновенный покой — не путём принуждения, не из желания награды, не из страха наказания? Когда вы распознаете, что всякое движение ума — всего лишь форма усиления «са́мо», когда вы понаблюдаете за этим, увидите это, когда вы полностью осознаете это в действии, когда вы придёте к этому пункту — не идейно, не словесно, не путём спроецированного опыта, но когда вы на самом деле будете в этом состоянии, — тогда вы увидите, что ум, будучи совершенно спокоен, не имеет силы творить. Что бы ни творил ум, это движение по кругу, внутри поля «са́мо». Когда ум не творит, возникает творчество, которое не есть процесс опознавания по опыту.

Реальность, истина не опознаются по опыту. Чтобы истина пришла, вера, знание, опыт, стремление к добродетели — всё это должно уйти. Добродетельный человек, сознательно стремящийся к добродетели, никогда не сможет найти реальности. Он может быть очень добропорядочным человеком; но это вовсе не то, что быть человеком, обладающим истиной, человеком, который понимает. Для человека, обладающего истиной, истина вошла в самое существо его. Добродетельный человек — это человек честных правил, а человек честных правил никогда не поймёт, что такое истина, потому что добродетель для него — прикрытие «са́мо», укрепление «са́мо», потому что он гоняется за добродетелью. Когда он говорит: «Я должен не иметь жадности», — то состояние отсутствия жадности, опыт которого появляется у него, только усиливает «са́мо». Вот почему так важно быть бедным, не только вещами мира сего, но также верой и знанием. Человек, богатый в мирском смысле, или человек, богатый знанием и верой, никогда не узнает ничего, кроме тьмы, и будет центром всяческого зла и страдания. Но если вы и я, личности, увидим всю работу «са́мо», тогда мы узнаем, что такое любовь. Уверяю вас, это единственное преобразование, которое только и может изменить мир. Любовь идёт не от «са́мо». «Са́мо» не в состоянии опознать по опыту любовь. Вы говорите: «Я люблю»; но тогда в самом этом высказывании, в самом этом опыте нет любви. Когда же вы знаете любовь, «са́мо» нет. Когда есть любовь, «са́мо» нет.

Глава десятая

Страх

Что есть страх? Страх может существовать только в отношении к чему-то, не в изоляции. Как я могу бояться смерти, как я могу бояться чего-то, чего я не знаю? Я могу бояться только того, что знаю. Когда я говорю, что боюсь смерти — боюсь ли я на самом деле того незнаемого, что есть смерть, или я боюсь потерять то, что я знал? Мой страх — это не страх смерти, но потери моей связи с вещами, принадлежащими мне. Мой страх всегда соотносится со знаемым, а не с незнаемым.

Итак, моё исследование посвящено тому, как освободиться от страха знаемого, то есть — от страха потери семьи, репутации, положения, банковского счёта, страстей и тому подобного. Вы можете сказать, что страх возникает из глубин нашего сознания; но наше сознание формируется нашей обусловленностью, значит, сознание — всё ещё результат знаемого. Что я знаю? Знание — иметь идеи, иметь мнения о вещах, иметь чувство непрерывности своей связи со знаемым, и ничего больше. Идеи суть воспоминания, результат опыта, который есть ответ на вызов. Я боюсь знаемого, что означает — я боюсь потери людей, вещей или идей, боюсь открытия того, что я такое, боюсь лишений, боюсь страдания, которое может появиться, когда я проиграл или не выиграл, или не получаю больше удовольствия.

Существует страх страдания. Физическая боль — нервная реакция, но психологическое страдание возникает тогда, когда я держусь за вещи, которые приносят мне удовлетворение, ибо тогда я боюсь кого-то или чего-то, могущего отнять их у меня. Психологические накопления препятствуют психологическому страданию до тех пор, пока их не тревожишь; ведь я — это связка накоплений, опытов, которые препятствуют любой серьёзной форме тревоги — а я так не люблю, чтобы меня тревожили. Поэтому я боюсь любого, кто тревожит мои накопления. Таким образом, мой страх — это страх знаемого, я боюсь за свои накопления, материальные или психологические, которые я собрал как средство отвратить страдание или предотвратить горе. Но горе заключается в самом процессе накопления ради предотвращения психологического страдания. Знание тоже способствует предотвращению страдания. Как медицинские знания помогают избегать физической боли, так и верования помогают предотвращать психологическое страдание, и вот почему я боюсь потерять свои верования, хотя у меня и нет ни точного знания, ни конкретного доказательства реальности таких верований. Я могу отвергать некоторые традиционные верования, навязанные мне извне, потому что черпаю силу, уверенность и понимание в собственном опыте; но и такие благоприобретённые веры и знания, в сущности, являются тем же самым — способом отвращения страдания.

Страх существует до тех пор, пока существует накопление знаемого, которое создаёт страх потери. Следовательно, страх незнаемого — это на самом деле страх потери накопленного знаемого. Накопление неизменно означает страх, который, в свою очередь, означает страдание; и как только я говорю: «Я не должен терять», — так возникает страх. Хотя моё намерение при накоплении — отвращать страдание, страдание неотъемлемо от процесса накопления. Самые вещи, которыми я владею, создают страх, то есть — страдание.

Защита несёт в себе семя нападения. Я хочу физической безопасности; и вот я создаю верховное правительство, которое нуждается в вооружённых силах, что означает войну, которая уничтожает безопасность. Где бы ни было желание самозащиты, там есть страх. Когда я вижу ошибочность требования безопасности, я больше не накапливаю. Если вы скажете, что видите это, но не в состоянии удержаться от накопления, то это потому, что вы на самом деле не видите, что накопление по самой сути своей содержит в себе страдание.

В процессе накопления существует страх, и вера во что-то — часть накопительного процесса. Мой сын умирает, и я верю в перевоплощение, чтобы избавить себя психологически от большего страдания; но в самом процессе веры содержится сомнение. Я накапливаю внешние вещи — и вызываю войну; внутренне я накапливаю верования — и вызываю страдание. До тех пор пока я хочу быть в безопасности, иметь банковский счёт, удовольствия и тому подобное, до тех пор пока я хочу стать кем-то или чем-то, в физическом плане или психологически, — должно существовать страдание. Те самые вещи, которые я делаю, чтобы отвратить страдание, приносят мне страх, страдание.

Страх возникает тогда, когда я желаю держаться какого-то особого образца. Жить без страха — жить без особого образца. Когда я требую особого пути жизни, это само по себе служит источником страха. Моя трудность — желание жить в определённых рамках. Не могу ли я разбить эти рамки? Я могу это сделать, только когда вижу ту истину, что рамки вызывают страх и что страх укрепляет рамки. Если я говорю, что должен разбить рамки, потому что хочу освободиться от страха, то я просто следую ещё одному образцу, который будет вызывать дальнейший страх. Любое действие с моей стороны, основанное на желании разбить рамки, только создаст ещё один образец и, следовательно, страх. Как мне разбить рамки, не навлекая на себя страх, то есть — без всякого сознательного или бессознательного действия с моей стороны относительно их? Это означает, что я не должен действовать, не должен делать ни единого движения, чтобы разбить рамки. Что происходит со мной, когда я просто смотрю на рамки, ничего не предпринимая относительно их? Я вижу — сам ум есть рамки, образец; он живёт внутри привычного образца, который сам и создал для себя. Следовательно, сам ум — страх. Всё, что делает ум, направлено на укрепление старого образца или создания нового. Это означает: что бы ни делал ум, чтобы освободиться от страха — вызывает страх.

Страх находит для себя разные формы бегства. Самым общепринятым способом бегства является самоидентификация, не так ли, — идентификация себя со страной, с обществом, с идеей. Разве вы не замечали, как живо вы реагируете, когда встречаетесь с каким-нибудь шествием — с военной колонной или с религиозной процессией, или когда стране грозит опасность вторжения? Вы идентифицируете себя тогда со страной, с общественной жизнью, с идеологией. В иные моменты вы идентифицируете себя со своим ребёнком, своей женой, с какой-нибудь особой формой действия или недеяния. Самоидентификация — процесс самозабвения. До тех пор пока я осознаю своё «я», я знаю: существует страдание, существует борьба, существует постоянный страх. Но если я могу идентифицировать себя, хотя бы на время, с чем-то большим, с чем-то, обладающим непреходящей ценностью, с красотой, с жизнью, с истиной, с верой, со знанием — тогда возникает бегство от «я», не так ли? Если я говорю о «моей стране», я на время забываю себя, не правда ли? Если я могу сказать что-то о Боге, я забываю себя. Если я могу идентифицировать себя с семьёй, с группой, с особой партией, с определённой идеологией — тогда возникает временное бегство от «я».

Самоидентификация, следовательно, — форма бегства от «са́мо», равно как и добродетель — форма бегства от «са́мо». Человек, ищущий добродетель, бежит от своего «са́мо», и ему свойственна узость ума. Это не добродетельный ум, ибо добродетель — что-то, что нельзя найти поисками. Чем более вы пытаетесь стать добродетельным, тем больше силы придаёте вы свому «са́мо», своему «я». Страх — а разнообразные формы его общая участь для большинства из нас — должен всегда находить себе замену и должен, следовательно, усиливать нашу борьбу. Чем более вы идентифицируете себя с заменой, тем с большей силой держитесь вы за то, за что готовы бороться, умереть — потому что за этим стоит страх.

Так знаем ли мы, что такое страх? Не неприятие ли он того, что есть? Нам надо понять слово «приятие». Я употребляю это слово не в смысле усилия, предпринимаемого для того, чтобы принять что-то. Вопроса о приятии не возникает, когда я осознаю то, что есть. Когда же я не вижу ясно то, что есть, тогда я втягиваюсь в процесс приятия. Следовательно, страх — неприятие того, что есть. Как я могу — я, связка всех своих реакций, ответов, воспоминаний, надежд, уныний, разочарований — я, результат скованного движения сознания, — как я могу выйти за пределы всего этого? Может ли ум осознавать беспрепятственно, без этой скованности? Вы же знаете, какая необыкновенная радость возникает, когда препятствие исчезает. Разве вы не знаете, какая радость, полнота бытия наступает, когда тело пребывает в полном здравии? И разве вам незнакома та радость, которую вы испытываете, когда ум полностью свободен, не скован ничем, когда нет того центра узнавания на опыте, которым является «я»? Не испытывали ли вы это состояние, когда «са́мо» отсутствует? Конечно, все мы испытывали его.

Понимание «са́мо» и свобода от «са́мо» возникает лишь тогда, когда я могу видеть его целиком и полностью, как целое; а также возможно только когда я понимаю, не оправдывая, не осуждая, не скрывая его, весь процесс всей той активности, что рождается из желания, желания, являющегося самим выражением мысли — ибо мысль не отлична от желания; если я смогу понять его, тогда я узнаю, существует ли возможность выхода за пределы тех ограничений, которые накладывает «са́мо».

Глава одиннадцатая

Простота

Я хотел бы обсудить, что такое простота, и, может быть, прийти от простоты к открытию чувствительности. Мы, видимо, думаем, что простота выражается в чём-то внешнем, в отказе от вещей: владеть немногим, носить набедренную повязку, не иметь дома, донашивать третьегоднюю одежду, иметь грошовый банковский счёт. Конечно, это не простота. Это всего лишь видимость простоты. Мне кажется, что простота необходима; но простота возникает только тогда, когда мы начинаем понимать значение самопознания.

Простота — не приспособление к образцу. Требуется недюжинный ум, для того чтобы быть простым, а не приспосабливаться к какому-нибудь особому образцу, каким бы ценным этот образец внешне ни выглядел. К сожалению, большинство из нас начинают с того, что обретает внешнюю простоту, простоту в наружных вещах. Это сравнительно легко — иметь немного вещей и удовлетворяться немногим; быть довольным малым и, возможно, делиться этим малым с другими. Но внешнее выражение простоты в вещах, в собственности, несомненно, не означает внутренней простоты. Ведь в современном мире над нами довлеет всё больше внешних, наружных вещей. Жизнь становится всё более сложной. Для того чтобы избежать этой сложности, мы пытаемся отказаться, отгородиться от вещей — от автомобилей, от домов, от организаций, от кинематографа и от бесчисленных внешних обстоятельств, осаждающих нас. Мы думаем, что путём отказа обретём простоту. Великое множество святых, великое множество духовных учителей отрекалось от мира; и мне кажется, что такое отречение со стороны кого бы то ни было из нас не решает проблемы. Простота — глубочайшая, подлинная простота — может появиться только изнутри; и уж затем следует внешнее выражение её. Как обрести простоту — вот проблема; ведь именно простота делает нас всё более чувствительными. А чувствительный ум, чувствительное сердце необходимы, потому что тогда мы способны на быстрое осознавание, быстрое восприятие.

Внутренне простым, несомненно, можно быть, только поняв те бесчисленные препятствия, привязанности, страхи, которые держат нас в своей власти. Но большинству из нас нравится находиться во власти — людей, собственности, идей. Нам нравится быть узниками. Внутренне мы есть узники, хотя внешне обладаем, на первый взгляд, простотой. Внутренне мы узники своих желаний, своих страстей, своих идеалов, бесчисленных побуждений. Простоту нельзя найти, не будучи внутренне свободным. Следовательно, начинать надо изнутри, а не снаружи.

Какая необыкновенная свобода наступает, когда понимаешь весь процесс веры и то, почему ум привязан к вере. Когда возникает свобода от верований, возникает простота. Но простота требует разума, а разум приходит при осознании всех препятствий, стоящих на пути. Чтобы осознавать, надо постоянно наблюдать, а не катиться по накатанной колее, не замыкаться в каком-нибудь особом образце мысли или действия. В конце концов то, чем являешься внутри, воздействует и на внешнее. Общество, любая форма действия есть проекция нас самих, и без внутреннего преобразования простое внешнее законодательство имеет очень мало значения; оно способно произвести некоторые реформы, что-то отрегулировать там и сям — но то, чем вы являетесь внутри, всегда одерживает верх над внешним. Если вы внутренне жадны, честолюбивы, стремитесь к достижению определённых идеалов — эта внутренняя сложность в конечном счёте опрокинет, ниспровергнет внешнее общественное устройство, как бы тщательно ни было спланировано оно.

Следовательно, начинать надо изнутри — не исключительно изнутри, не отвергая внешнего. Вы подходите к внутреннему, несомненно, через понимание внешнего, через выяснение того, как функционируют, на внешнем уровне, конфликт, борьба, страдание; всё глубже исследуя их, естественно, погружаешься в те психологические состояния, которые производят внешние конфликты и страдания. Внешнее выражение является только показателем нашего внутреннего состояния, но для понимания этого внутреннего состояния надо подойти к нему через внешнее. Большинство из нас так и поступают. При понимании внутреннего — не исключительно, не отвергая внешнего, но через понимание внешнего и тем самым подходя к внутреннему — мы обнаружим, что, исследуя внутренние сложности своего бытия, мы становимся всё более чувствительными, свободными. Эта внутренняя простота и необходима, потому что та простота создаёт чувствительность. Ум, лишённый чувствительности, живости, осознавания, не способен ни на какое восприятие, ни на какое творческое действие. Приспособление, служащее средством обретения простоты, на самом деле делает ум и сердце нечувствительными, притупляет ум и сердце. Любая форма авторитарного принуждения — навязанная правительством, принятая добровольно, возникшая вследствие идеала достижения и так далее — любая форма приспособления должна способствовать нечувствительности и препятствовать внутренней простоте. Внешне вы можете сколько угодно приспосабливаться и придавать себе видимость простоты, как это делает такое множество религиозных людей. Они практикуют различные формы дисциплины, вступают в разные организации, медитируют на разные лады и так далее — и всё это даёт им видимость простоты, но такое приспособление отнюдь не способствует простоте. Принуждение любого рода никогда не сможет привести к простоте. Напротив, чем более вы подавляете, чем более вы подменяете, чем более вы сублимируете, тем менее остаётся простоты, но чем больше вы понимаете процесс сублимации, подавления, подмены, тем больше возможности для обретения простоты.

Наши проблемы — социальные, окружающей среды, политические, религиозные — столь сложны, что мы сможем разрешить их только будучи просты, а не становясь необыкновенно эрудированны и умны. Простой человек видит гораздо более прямо, имеет гораздо более непосредственный опыт, чем сложный человек. Наш ум так переполнен бесконечным знанием фактов, того, что сказали другие, что мы оказались неспособны к простоте, к непосредственному знанию на собственном опыте. Наши проблемы требуют нового подхода; а так подойти к ним можно только тогда, когда мы просты — внутренне, по-настоящему просты. Эта простота приходит только через самопознание, через понимание себя; того, как мы мыслим и чувствуем; хода наших мыслей; наших реакций; того, как мы приспосабливаемся благодаря страху к общественному мнению, к тому, что говорят другие, к тому, что сказали Будда, Христос, великие святые: всё это — показатель нашей природы, стремящейся приспособиться, охранить, обезопасить себя. Когда мы ищем безопасности, мы, очевидно, находимся в состоянии страха и, следовательно, далеки от простоты.

Не обладая простотой, нельзя обладать чувствительностью — к природе, деревьям, птицам, горам, ветру, ко всему, что происходит вокруг нас в мире; не обладая простотой, нельзя быть чувствительным к внутренним намёкам, знакам, которые подают вещи. Большинство из нас живут поверхностно, на верхнем уровне сознания; живя на этом уровне, мы пытаемся быть внимательны и разумны или — что является синонимом — быть религиозны; живя на этом уровне, мы пытаемся путём принуждения, путём дисциплины, сделать свой ум простым. Но это не простота. Когда мы принуждаем поверхностный ум быть простым, такое принуждение только способствует окостенению ума, а не делает ум гибким, ясным, быстрым. Обрести простоту во всей совокупности процесса своего сознания колоссально трудно; ведь тут не должно быть внутренних запасов, тут должно быть горячее стремление выяснять, вопрошать весь процесс своего существа, что означает — понимать каждый намёк, каждый знак; осознавать свои страхи, свои надежды и исследовать их, и всё больше, и больше, и больше освобождаться от них. Только тогда — когда ум и сердце обрели настоящую простоту, не покрыты корою разных наслоений — только тогда мы будем в состоянии разрешить множество стоящих перед нами проблем.

Знание не разрешит наших проблем. Вы можете знать, например, что существует перевоплощение, что существует жизнь после смерти. Вы можете знать, я не говорю — вы знаете; или таково может быть ваше убеждение. Но это не решает проблемы. От смерти нельзя отмахнуться вашими теориями, или информацией, или убеждением. Она — нечто гораздо более таинственное, более глубокое, гораздо более творческое, чем они.

Нужно обрести способность исследовать все эти вещи по-новому; ведь только путём непосредственного опыта разрешаются наши проблемы, а чтобы иметь непосредственный опыт, должна быть простота, что означает — должна быть чувствительность. Ум становится бесчувственным под тяжестью знания. Ум становится бесчувственным от соприкосновения с прошлым, с будущим. Только ум, способный приноравливаться к настоящему — непрерывно, каждое мгновение, — только такой ум может выдержать встречу с мощным влиянием и постоянным давлением, которое оказывает на нас окружающее.

Таким образом, религиозный человек в действительности не тот, кто надевает особое одеяние или набедренную повязку, или довольствуется одной трапезой в день, или принимает бесчисленные обеты — быть таким, не быть этаким, — но тот, кто обладает внутренней простотой, кто не стремится кем-то стать. Подобный ум способен к необыкновенной восприимчивости, потому что для него не существует барьеров, не существует страха, не существует стремления к чему-то; следовательно, он способен воспринимать благодать, Бога — истину, что хотите. Но ум, который преследует реальность, — не простой ум. Ум, который приспосабливается к какому-нибудь авторитетному образцу, внутреннему или внешнему, не может быть чувствительным. И только когда ум по-настоящему чувствителен, когда это живой ум, осознающий всё, что с ним происходит, свои реакции, свои мысли, когда он не стремится больше кем-то стать, не стремится больше формировать себя по какому-то образцу, чтобы кем-то быть, — только тогда он способен воспринимать, что такое истина. Только тогда и может быть счастье, ибо счастье не цель, оно — результат реальности. Когда ум и сердце обретут простоту и, следовательно, чувствительность — не посредством какой-нибудь формы принуждения, указки или навязывания, — тогда мы увидим, что наши проблемы могут быть решены очень просто. Как бы сложны наши проблемы ни были, мы сможем применить к ним свежий подход и увидеть их по-иному. В этом-то и ощущается нужда в настоящее время: в людях, которые способны встретить беспорядок, смятение и вражду, царящие в мире, по-новому, творчески, просто — а не с теориями или формулами, левыми или правыми. Вы не в состоянии встретиться с этим по-новому, если не обладаете простотой.

Итак, проблема может быть разрешена, лишь когда мы подходим к ней по-новому. А мы не можем подойти к ней по-новому, если мыслим в терминах определённого шаблона мысли — религиозного, политического или какого-нибудь иного. Значит, нам надо освободиться от всех этих вещей, чтобы обрести простоту. Вот почему так важно осознать, иметь способность понять процесс своего мышления, знать, полностью знать самого себя; отсюда появляется простота, отсюда появляется смирение, которое не есть добродетель или рутинная духовная практика. Благоприобретённое смирение перестаёт быть смирением. Ум, заставляющий себя быть смиренным, больше не смиренный ум. Только когда вы имеете смирение — не культивируете смирение, — может состояться ваша встреча с самыми неотложными вопросами жизни, ибо тогда вы — не важны, вы смотрите не под воздействием своего «я» и чувства собственной значительности; вы смотрите на саму проблему — и вот тогда вы в состоянии разрешить её.

Глава двенадцатая

Осознавание

Познавать самих себя — значит познавать свои взаимоотношения с миром — не только с миром идей и людей но, также и с природой, с вещами, которыми мы владеем. Вот наша жизнь — жизнь, представляющая собой взаимоотношения с целым. Разве понимание этих взаимоотношений требует специализации? Очевидно, нет. Что оно требует, так это осознавания встречи с жизнью как с целым. Как же осознавать? Вот проблема. Как прийти к такому осознаванию — если я могу употребить это слово, не придавая ему значения специализации? Как быть способным встретиться с жизнью как с целым? Ведь это означает не только личные взаимоотношения с вашим соседом, но также с природой, с вещами, которыми вы владеете, с идеями и с теми вещами, что фабрикует ум, как иллюзии, желания и так далее. Как осознавать весь этот процесс взаимоотношений? Несомненно, это и есть наша жизнь, не так ли? Не бывает жизни без взаимоотношений; и понять эти взаимоотношения — не значит изолироваться от них. Напротив, это требует полного признания, осознавания всего процесса взаимоотношений.

Как же осознавать? Как мы осознаём что-нибудь? Как вы осознаёте свои взаимоотношения с каким-нибудь человеком? Как вы осознаёте деревья, голос птицы? Как вы осознаёте свои реакции при чтении газеты? Осознаёте ли вы поверхностные реакции ума, так же как и внутренние реакции? Как мы осознаём что-нибудь? Прежде всего мы осознаём, не так ли, реакцию на стимул — это очевидный факт; я вижу деревья, и возникает реакция, затем ощущение, контакт, идентификация с ними и желание. Это обычный процесс, не правда ли? Мы можем наблюдать то, что происходит в настоящее время, не изучая никаких книг.

Итак, посредством идентификации с чем-то вы испытываете удовольствие и страдание. И наша «способность» к этому напрямую связана с удовольствием и с избеганием страдания, не так ли? Если вы интересуетесь чем-то, если это доставляет вам удовольствие, немедленно возникает и «способность» к этому; немедленно возникает осознание этого факта; а если что-то причиняет вам страдание, «способность» тоже развивается — но способность избегания этого. До тех пор пока мы будем рассчитывать на свои «способности» в деле понимания самих себя, я думаю, мы обречены на неудачу; ибо понимание себя не зависит от способностей. Это не техника, которую вы развиваете, культивируете и увеличиваете со временем, путём постоянного оттачивания. Проверить, насколько мы осознаём себя, можно, несомненно, в действии взаимоотношения; в том, как мы разговариваем, в том, как мы ведём себя. Понаблюдайте за собой — без всякой идентификации, не сравнивая, не осуждая; просто наблюдайте, и вы увидите: происходит что-то необыкновенное. Вы не только кладёте конец своей бессознательной активности — а большая часть нашей активности бессознательна, — вы не только приводите её к концу, но, кроме того, вы осознаёте мотивы этой активности, не исследуя, не копаясь в них.

Когда вы осознаёте, вы видите весь процесс своего мышления и действия; но это может произойти только тогда, когда нет осуждения. Осуждая что-то, я не понимаю его, и это верный способ избежать всякого понимания. Полагаю, большинство из нас делают это намеренно: мы с порога осуждаем и думаем, что понимаем. Если бы мы не осуждали, но внимательно рассматривали, осознавали, тогда содержание, значение действия начало бы открываться нам. Поэкспериментируйте с этим, и вы увидите сами. Просто осознавайте — без всякого чувства оправдания; это может показаться несколько нигилистическим, но не является таковым. Напротив, здесь заключается то качество пассивности, которое и является прямым действием; и вы откроете это, поэкспериментировав с ним.

В конце концов, если вы хотите понять что-то, вы должны находиться в пассивном состоянии, не так ли? Вы не можете продолжать думать об этом, размышлять или спрашивать об этом. Вы должны обладать достаточной чувствительностью, чтобы воспринять содержание этого. Вы должны стать подобны чувствительной фотографической пластинке. Если я хочу понять вас, я должен пассивно осознавать; тогда вы начнёте рассказывать мне всю свою историю. Несомненно, это не вопрос способностей или специализации. В этом процессе мы начинаем понимать самих себя — не только поверхностные слои своего сознания, но и более глубокие, которые гораздо более важны; ибо в них-то и содержатся все наши мотивы или намерения, наши сокрытые, путаные требования, тревоги, страхи, страсти. Внешне мы можем сдерживать их, держать их под контролем, но внутри они кипят. До тех пор пока мы полностью не поймём их путём осознавания, очевидно, не может быть свободы, не может быть счастья, не может быть разума.

Разве разум — вопрос специализации? — разум, являющийся полным осознаванием всех происходящих в нас процессов. Разве разум развивается посредством какой-нибудь формы специализации? А ведь именно это и происходит, не так ли? Священник, врач, инженер, промышленник, бизнесмен, профессор — в нас дышит дух всех этих специализаций.

Чтобы понять высшую форму разума — которая есть истина, которая есть Бог, которая не поддаётся описанию, — чтобы понять её, мы должны, нам кажется, сами стать специалистами. Мы изучаем, мы нащупываем, мы отыскиваем; и проникшись умонастроением специалиста, с оглядкой на специалиста, мы изучаем себя для того, чтобы развить в себе способности, которые помогут нам разрубить гордиев узел наших конфликтов, наших страданий.

Наша проблема — если мы хоть сколько-нибудь сознательны — в том, может ли другой разрешить конфликты, и страдания, и горести нашего повседневного существования; и если не может, как возможно для нас разрешить их? Понимание проблемы, очевидно, требует определённого разума, и этот разум нельзя получить или развить путём специализации. Он приходит, только когда мы пассивно осознаём весь процесс своего сознания, то есть осознаём самих себя без выбора, не выбирая, что правильно и что неправильно. Пассивно осознавая, вы увидите, что исходя из этой пассивности — которая есть не леность, не сон, но величайшая живость ума — проблема обретает совсем иной смысл; что означает — больше нет идентификации с проблемой и, следовательно, нет суждения, и поэтому проблема начинает открывать своё содержание. Если вы будете в состоянии делать это постоянно, непрерывно, тогда каждая проблема сможет быть разрешена коренным образом, не поверхностно. В этом и заключается трудность, потому что большинство из нас неспособны пассивно осознавать, позволяя проблеме рассказывать свою историю, без нашей интерпретации её. Мы не умеем смотреть на проблему беспристрастно. Мы, к сожалению, к этому неспособны. Так как мы хотим от проблемы результата, мы хотим от неё ответа, мы заглядываем в конец; или мы пытаемся перевести проблему на язык своих удовольствий или страданий; или мы имеем уже готовый ответ, как разобраться с проблемой. Вследствие этого мы подходим к проблеме, которая всегда нова, со старым шаблоном. Вызов всегда нов, а наш ответ всегда стар; отсюда наша трудность — встречаться с вызовом адекватно, то есть полно. Проблема — это всегда проблема взаимоотношений — с вещами, с людьми или с идеями; другой проблемы не существует; и чтобы встречаться с проблемой взаимоотношений, с её постоянно меняющимися требованиями — встречаться с ней должным образом, встречаться с ней адекватно, — нужно находиться в состоянии пассивного осознавания. Эта пассивность — не вопрос решения, воли, дисциплины; осознавать, что мы не пассивны, — вот начало. Осознавать, что мы хотим определённый ответ на определённую проблему, — несомненно, вот начало: познавать самих себя во взаимоотношении с проблемой и с тем, как мы берёмся за проблему. Тогда, в то время как мы начнём познавать самих себя во взаимоотношении с проблемой — как мы реагируем, каковы наши различные предвзятые мнения, требования, стремления при встрече с этой проблемой, — такое осознавание откроет нам процесс нашего собственного мышления, нашей собственной внутренней природы; и в этом залог освобождения.

Что, несомненно, важно, так это — осознавать не выбирая, потому что выбор вызывает конфликт. Выбирающий находится в состоянии запутанности, поэтому он и выбирает; не находись он в состоянии запутанности, не было бы и выбора. Только тот, кто запутался, выбирает, что ему делать или что ему не делать. Человек, который ясен и прост, не выбирает; что есть — есть. Действие, основанное на идее, это, очевидно, действие, диктуемое выбором, и такое действие не освобождает; напротив, оно только создаёт дальнейшее сопротивление, дальнейший конфликт в соответствии с нашим обусловленным мышлением.

Важно, следовательно, осознавать каждый миг, не накапливая опыта, который приносит осознавание; ибо, когда вы накапливаете, вы осознаёте только согласно этому накоплению, согласно этому образцу, согласно этому опыту. Так что ваше осознавание обусловлено вашим накоплением, и, следовательно, это больше не наблюдение, но всего лишь перевод на язык опыта. Там, где существует такой перевод, существует выбор, а выбор создаёт конфликт; в конфликте же не может быть понимания.

Жизнь есть вопрос взаимоотношений; и чтобы понять эти взаимоотношения, которые находятся в постоянном движении, должно быть гибкое осознавание — чутко-пассивное, а не агрессивно-активное осознавание. Как я сказал, это пассивное осознавание возникает не из какой-то формы дисциплины, не из какой-то практики. Надо просто осознавать, каждый миг осознавать свои мысли и чувства, и не только когда мы бодрствуем; ибо, погружаясь во всё большую глубину, мы увидим, что начинаем видеть сны, грезить наяву, начинаем окружать себя всякого рода символами, которые мы толкуем как сновидения. Так, мы открываем двери в тайное, которое становится явным, становится знаемым; но чтобы найти незнаемое, мы должны проникнуть за эти двери — и в этом-то, несомненно, и состоит наша трудность. Реальность непознаваема умом, потому что ум — результат знаемого, прошлого; следовательно, ум должен понять себя и свои функции, свою истинную суть, и только тогда появляется возможность для незнаемого — быть.

Глава тринадцатая

Желание

Для большинства из нас, желание — действительно проблема: желание собственности, положения, власти, комфорта, бессмертия, желание продлиться в потомстве, желание быть любимым, иметь что-то постоянное, приносящее удовлетворение, прочное, что-то, что находится за пределами времени. Так что же есть желание? Что же это за вещь, которая гонит нас, словно бич, заставляет нас делать то или иное? Я не предлагаю нам удовлетворяться тем, что мы имеем или тем, что мы есть, такое удовлетворение — всего лишь противоположность того, что мы хотим иметь или кем хотим быть. Мы попытаемся понять, что такое желание, и если мы сможем внимательнейшим образом, соблюдая крайнюю осторожность, вникнуть в этот вопрос, я думаю, мы вызовем к жизни такое преобразование, которое не является простой заменой одного объекта желания другим объектом желания. А это обычно мы и подразумеваем под «изменением», не так ли? Будучи не удовлетворены каким-нибудь определённым объектом желания, мы находим ему замену. Мы вечно движемся от одного объекта желания к другому, которое считаем более высоким, благородным, более рафинированным; но каким бы рафинированным оно ни было, желание всё ещё желание и в движении желания присутствует бесконечная борьба, конфликт противоположностей.

Разве не важно, следовательно, выяснить, что такое желание и поддаётся ли оно преобразованию? Что такое желание? Не символ ли и его ощущение? Желание есть ощущение, соединённое с объектом его достижения. Бывает ли желание без символа и его ощущения? Очевидно, нет. Символ может быть картиной, личностью, словом, именем, образом, идеей, дающими мне ощущение, заставляющими меня почувствовать, что это мне нравится или не нравится; если ощущение приятное, я хочу заполучить его, обладать им, ухватиться за символ его и продлить тем самым удовольствие. Время от времени, согласно своим наклонностям и темпераменту, я меняю картину, образ, объект. Насытившись одной формой удовольствия, устав от неё, наскучив ею, я ищу нового ощущения, новой идеи, нового символа. Я отвергаю старое ощущение и хватаюсь за новое ощущение, облечённое в новые слова, новые смыслы, новые опыты. Я сопротивляюсь старому и уступаю новому, которое считаю более высоким, благородным, приносящим большее удовлетворение. В желании, таким образом, присутствует сопротивление и уступка, предполагающая искушение; и, конечно, в уступке определённому символу желания всегда содержится страх разочарования.

Наблюдая весь процесс желания в себе, я вижу, что всегда существует объект, к которому в поисках дальнейших ощущений направлен мой ум и что в этот процесс вовлечены сопротивление, искушение и дисциплина. Возникает восприятие, ощущение, контакт и желание, и ум становится механическим инструментом этого процесса, в котором символы, слова, объекты образуют центр, и вокруг этого центра выстраиваются все желания, все стремления, все честолюбивые планы; этот центр есть «я». Могу ли я уничтожить этот центр желания — не одно определённое желание, одну определённую страсть или жажду, но всю структуру желания, страстного стремления, надежды, в которой всегда таится страх разочарования? Чем более сильное разочарование я испытал, тем больше силы придаю я своему «я». До тех пор пока существует надежда, страстное стремление, на заднем плане всегда гнездится страх, который снова укрепляет центр желания. А революция возможна только в этом центре, не на поверхности; на поверхности происходит лишь поверхностное изменение, процесс отвлечения сил и внимания, что ведёт к действию, приносящему вред.

Когда я осознаю всю структуру желания, то вижу, как мой ум стал мёртвым центром этой структуры, механическим процессом памяти. Устав от одного желания, я автоматически хочу осуществить себя в другом. То, что мой ум переживает на опыте, он всегда переживает в терминах ощущения, он — инструмент ощущения. Наскучив определённым ощущением, я ищу нового ощущения, которое может быть тем, что я называю «осознаванием Бога»; но то всё ещё ощущение. Я по горло сыт этим миром и тяжкими трудами его — и я хочу обрести мир и покой, прочный мир и покой; и вот я медитирую, контролирую, формирую свой ум, для того чтобы обрести опыт покоя и мира. Переживание на опыте покоя и мира — всё ещё ощущение. Так что мой ум — механический инструмент ощущения, памяти, мёртвый центр желания, откуда я действую и мыслю. Объекты, к которым я стремлюсь, представляют собой проекцию ума как символы, из которых он извлекает ощущения. Слово «Бог», слово «любовь», слово «коммунизм», слово «демократия», слово «национализм» — всё это символы, которые дают ощущения уму, и поэтому ум цепляется за них. Как мы с вами знаем, всякое ощущение приходит к концу и мы переходим от одного ощущения к другому; и каждое ощущение усиливает привычку к поиску дальнейшего ощущения. Таким образом, ум превращается всего лишь в инструмент ощущения и памяти и мы вовлекаемся в этот процесс. До тех пор пока ум ищет дальнейшие опыты, он может мыслить только в терминах ощущения; и любой опыт — который может быть спонтанным, творческим, живым, поразительно новым — немедленно сводится к ощущению и преследует это ощущение, которое обращается тогда в память. Следовательно, опыт умирает и ум становится всего лишь стоячей заводью прошлого.

Если мы глубоко увязли во всём этом, мы свыкаемся с этим процессом; и нам кажется, что мы не способны выйти за пределы его. Мы хотим выйти за его пределы, так как устали от этой бесконечной рутины, от этой механической погони за ощущением; и вот ум проецирует идею истины, Бога; он мечтает об изменениях, имеющих жизненную важность, и о том, чтобы играть главную роль в этих изменениях, и так далее, и тому подобное. В результате творческого состояния никогда не возникает. В себе я вижу продолжающийся процесс желания — механический, бесконечно повторяющийся процесс, — который держит ум в тисках рутины и превращает его в мёртвый центр прошлого, в нём же творческой спонтанности нет и в помине. Бывают, правда, и внезапные творческие мгновения, которые проистекают не от ума, не от памяти, не от ощущения или желания.

Наша проблема, следовательно, заключается в том, чтобы понять желание — не как далеко следует заходить или где должно кончаться желанию, — но понять весь процесс желания, жажды, страстных стремлений, испепеляющих страстей. Большинство из нас полагают, будто обладание немногим указывает на свободу от желания, — и как же мы поклоняемся тем, кто владеет малой толикой вещей! Набедренная повязка, одеяние символизируют наше желание освободиться от желания; но это снова очень поверхностная реакция. Зачем же начинать с поверхностного уровня отказа от внешнего, от собственности, когда ваш ум изуродован бесчисленными хотениями, бесчисленными желаниями, верами, борениями? Несомненно, там-то и должна происходить революция, а не в том, скольким владеть, какую одежду носить или сколько раз в день есть. Но нас впечатляют эти внешние вещи — у нас ведь такой поверхностный ум.

Ваша проблема и моя проблема — понять, может ли ум когда-нибудь освободиться от желания, от ощущения. Творчество, несомненно, не имеет ничего общего с ощущением; реальность, Бог или что хотите — это не состояние, которое может быть пережито на опыте как ощущение. Когда вы обладаете опытом — что происходит? Скажем, опыт дал вам определённое ощущение, чувство восторга или отчаяния. Естественно, вы пытаетесь избежать, отбросить состояние отчаяния; но если это радость, чувство восторга — вы пускаетесь в погоню за ним. Ваш опыт принёс вам приятное ощущение, и вы хотите, чтобы у вас их было больше; и «больше» усиливает тот мёртвый центр ума, что всегда жаждет дальнейших опытов. Следовательно, ум не может испытать на опыте ничего нового, он не способен испытывать что-нибудь новое, потому что его подход всегда зиждется на памяти, на опознавании; а то, что опознано памятью, не есть истина, творчество, реальность. Такой ум не может испытать на опыте реальность; он может испытать только ощущение, а творчество не есть ощущение, оно — что-то вечно новое каждый миг.

Таким образом, я осознаю состояние собственного ума; я вижу, что он — инструмент ощущения и желания, или, вернее, он есть ощущение и желание, и он механически втянут в их рутину. Такой ум никогда не способен воспринимать или чувствовать новое; ибо новое, очевидно, должно быть чем-то, что находится за пределами ощущения — которое всегда старо. Итак, этот механический процесс, с его ощущениями, пришёл к концу, не правда ли? Желание «большего», погоня за символами, словами, образами, с их ощущениями — всё это пришло к концу. Только тогда возможно для ума находиться в состоянии творчества, в котором всегда может появляться новое. Если вы поймёте это, без гипноза слов, привычек, идей, и увидите, как важно для ума постоянно сталкиваться с новым, тогда, возможно, вы поймёте процесс желания, рутины, скуки, непрерывной жажды опыта. Тогда, я думаю, вы увидите, что желание имеет очень мало значения в жизни по-настоящему ищущего человека. Очевидно, существуют определённые физические потребности: в пище, одежде, крове и во всём прочем. Но они никогда не становятся психологическими страстями, вещами, на которых ум самоутверждается как центр желания. Всё, что выходит за пределы физических потребностей, любая форма желания — величия, истины, добродетели — становится психологическим процессом, с помощью которого ум выстраивает идею «я» и самоутверждается в центре его.

Когда вы увидите этот процесс, когда вы по-настоящему осознаете его — ничего не противопоставляя ему, не испытывая искушения уступить ему, не сопротивляясь ему, не оправдывая или осуждая его, — тогда вы откроете, что ум способен воспринимать новое и что новое — никогда не ощущение; следовательно, оно никогда не может быть опознано, воспроизведено в опыте. Оно — такое состояние бытия, в котором творчество приходит само, без приглашения, без шлейфа памяти; и это — реальность.

Глава четырнадцатая

Взаимоотношения и изоляция