Помоги проекту - поделись книгой:
— Прекрасные слова, ваше величество, — сказал с поклоном Кобенцль. — Я бы размножил их и положил на стол решительно всем государям Европы.
— Почему только Европы? — вмешался Сегюр. — Они достойны всесветного распространения. Если бы все умели признавать свои ошибки и исправлять их, мир обошелся бы без войн и кровопролития.
— Согласна, граф. В этом, как мне кажется, и есть истинная добродетель. Ибо ничего нет выше покаяния. У нас в России говорят: не покаешься — не спасешься, — закончила Екатерина.
Так в умственных играх, в беседах коротали время пути. Были, разумеется, и карты — «макао», «фараон». Государыня, надо сказать, ни в чем не уступала своим спутникам. Известный острослов принц де Линь окрестил ее поэтому Екатерин Великий, ибо ум у нее был мужской остроты.
Краткая остановка была сделана в местечке Солецкий Посад. Четыре месяца назад оно выгорело дотла, и крестьяне жили в землянках. Государыня пожаловала на каждый двор погорельцев по двадцать рублей, а всего на 95 дворов тысячу девятьсот рублей из ее Кабинета.
На каждой станции являлись и били челом депутации обывателей, преимущественно дворян. А на губернских границах государыню встречали власть предержащие.
Так было близ Смоленска. Засвидетельствовать верноподданнические чувства поспешили вице-губернатор коллежский советник Иван Храповицкий с дворянами. Другой Храповицкий — Степан, губернский предводитель дворянства, — держал речь:
— Всемилостивейшая государыня! Тобою мы счастливы и благоденствуем. Ты царствуешь над нашими сердцами, неизреченными благодеяниями твоими преисполненными; то ни с чем не сравнимое щастие тебя видеть, радость и восхищение лобызать десницу, нам благотворящую…
Екатерина встретила этот образчик провинциального красноречия благосклонной улыбкой и повелела наградить всех Храповицких — был еще и действительный статский советник Платон, с сопутствующими им кавалериями Святого Владимира разных степеней.
— Доволен ли ты? — спросила она своего статс-секретаря Александра Храповицкого.
— Премного благодарен, матушка-государыня, ибо поистине вы мать своих подданных, — отвечал он. — Все Храповицкие готовы отдать за вас свою жизнь до последней капли крови.
Потом была раздача денежных пожертвований духовным — епископу, семинарии, монастырям — всем по тысяче. А посему повсеместно ликовали и славили высокую благодетельницу.
От речей и благотворений все порядком приустали. Густой мрак окутал Смоленск, стены и башни кремля, путевой дворец. Близилась ночь.
— Не задать ли нам храповицкого? — предложил Александр Дмитриев-Мамонов. Он был хорош собой, умен, прекрасно воспитан и всего на двадцать девять лет моложе своей повелительницы. Его предложение было встречено всеобщим смехом и одобрением. До поры до времени государыня не выставляла его напоказ: он мимолетно являлся и столь же мимолетно исчезал. Нет, Екатерина ничуть не стеснялась. Ничуть!
— Я приношу государству пользу, образовывая молодых людей, — говаривала она. — Все они — мои воспитанники.
Обо всех все знали. Все — тоже. Можно ли было что-нибудь утаить в тесных пределах дворца, где столь много услужающих и дворских?
Их, ее воспитанников, был долгий черед, Екатерина была страстной натурой. Она могла себе это позволить, как позволяли все монархи мира. Тем паче что недостатка в соискателях ее милостей она не испытывала. Выбор был широк, и она им пользовалась.
Мамонов воцарился в ее спальне после неожиданной кончины Ланского три года назад, о котором она писала своему конфиденту барону Гримму: «Я надеялась, что он будет опорой моей старости: он тоже стремился к этому…» Правда, между Мамоновым и Ланским ненадолго затесался Ермолов. А в царствие Мамонова его временно потеснили Миклашевский и Милорадович — все гвардейские офицеры. Но Екатерина вернула его: он более устраивал ее тонкостью манер и мужественностью.
Все они были выдвиженцами Потемкина. Он управлял гаремом Екатерины на протяжении почти пятнадцати лет.
«Сашенька тебя любит, — писала она Потемкину о Мамонове, — и почитает, как отца родного».
Сашенька был узником Екатерины. Ему не дозволялись самовольные выходы в свет. На каждый шаг надобно было испрашивать высочайшее разрешение. Он был прикован к спальне императрицы.
Послам это было известно. А потому они не удивились его явлению в карете императрицы. И вполне оценили его остроумие, полагая, что он столь же остроумен и в царственном алькове.
— Да, господа. — Екатерина расхохоталась. — Зададим храповицкого, ибо нашествие Храповицких, полагаю, вас тоже утомило. Да и пора, Александр совершенно прав.
Она умела смеяться, ибо от природы была наделена веселым нравом, который не смогли истребить безрадостные годы детства и юности, ее раннего замужества за будущим императором Петром III — самодуром и дуралеем. И Сашенька нравился ей, кроме всего прочего, еще и потому, что умел развеселить ее. Так же как и Потемкин, который обладал необычайным даром имитировать голос и манеры придворных, в том числе и самой Екатерины. Он делал это столь искусно, что государыня заливалась смехом.
При последних словах ее величества послы откланялись. Мамонов тоже таинственным образом исчез, словно бы испарился. Государыня в сопровождении ближних женщин и камердинера Зотова, тож доверенного, отправилась свершать вечерний туалет перед отходом ко сну.
Мамонов знал свое место и занял его в ожидании повеления государыни. Он был девятым в списке екатерининских фаворитов — девятым официальным, кои попали в учет. Но были еще и неучтенные, так сказать временщики, в полном смысле этого слова. О них мало что знали и их мало кто знал. То были избранники мимолетной прихоти императрицы в первые годы ее правления. Время мало-помалу умеряло ее темперамент. И привязанности ее стали постоянны. Их могла разорвать только измена фаворита, что, кстати говоря, и случилось с Мамоновым близ пятого года его фавора.
А пока что он был искусным инструментом удовлетворения ее все еще не угасшего сластолюбия. Пока еще его власть над государыней была сильной. Но и она становилась все слабей и короче: возраст брал свое.
Он понимал, что наступит момент, когда его ласки останутся невостребованными. И как умный и дальновидный человек стал торопиться. И торопить — пока в силе. Дорогие подарки: перстни, осыпанные бриллиантами, табакерки, имения, денежные дачи — государыня была щедра. И наконец, графское достоинство, чего он более всего добивался.
Все. Можно было, помаленьку ослабить узду. А вскоре и слезть. А чего чиниться: так было со всеми — с Орловым, Васильчиковым, Потемкиным, Завадовским, Зоричем, Корсаковым, Ермоловым, Ланским… Все они получили свое. Да и мимолетные тоже успели кое-что урвать — как бы отступное. Государыня была щедра по-царски и вдобавок не помнила зла.
Она умела быть благодарной. За ласки, если почитала их искренними, за молодость и даровитость. Она была доброй по натуре, как бывает добр человек, которому уже ничего не стоит его доброта и щедрость. Она ценила одаренность натуры, если таковая имелась, и нередко награждала даже не по заслугам.
Свои заслуги Мамонов знал и ценил. Приникая горячими губами к телу своей любовницы, он, пробуждая в ней страсть, заставлял ее дрожать любовной дрожью.
Это была она — императрица всероссийская, всецело подвластная ему, новоиспеченному графу. Она, гордая и недоступная большинству простых смертных, подавляющему большинству. Но не ему, нет! Он повелевал ею, он смел, как никто другой, повелевать государыней.
Что ж, он искупил свое заточение, свою подслащенную неволю. Не может же она быть вечной, когда-нибудь ей придет конец.
А Екатерина? Она еще мосла гарцевать на коне. И все благодаря этому эликсиру, вливавшему в нее силу и бодрость. Она все еще не чувствовала своих лет и говорила:
— У меня душа ничуть не устарела. И душою я так же молода, как полвека назад.
Вот почему она бестрепетно согласилась отправиться в долгое путешествие, расставшись с привычным укладом Зимнего или Царского Села.
Кое-кто пробовал ее отговорить, указывая на великие тяготы столь протяженного пути, намекая, что они-де ей не по годам.
— Нет, возраст мне не помеха. К тому ж князь Александр Григорьевич позаботится о том, чтобы я пользовалась привычным комфортом, — отрезала она.
Воля управляла ее моложавостью, великолепно сложенная воля.
И Сашеньку, яко одного из важных инструментов этой воли, она берегла от света. Старалась не засветить. Он был явлен близ Смоленска, а потом снова упрятан. До самого Киева.
Незадолго до Киева кортеж ее императорского величества въехал в Печерск. Ночную тьму отодвинуло сияние множества огней, словно мириады звезд пали с неба на землю. То генерал-губернатор Малороссии граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский[31], герой минувшей войны с турком, зажег во славу своей августейшей повелительницы тысячи факелов и плошек. Естественно, достойный прием был оказан государыне и ее сопроводителям в Вишенках, родовом поместье генерал-фельдмаршала.
При обеденном столе, накрытом на сто персон, играли оркестры и пели певцы голосами необыкновенной приятности. Сладостные мелодии настроили всех на особо торжественный лад.
Наконец, дабы подкрепить торжество, была произведена пушечная пальба. Особливо, когда произносились тосты за здоровье государыни и ее близких, равно и сопровождавших ее выдающихся особ.
— Ах, Петр Александрович, — восхитилась Екатерина, — вы встречаете меня, истинно по-царски.
— Как подобает преданному подданному, поклоняющемуся вашему величеству, — отвечал Румянцев галантно. — Позвольте ручку.
Екатерина с милостивой улыбкой протянула ему пухлую белую руку, к которой он благоговейно приник.
— Желаю с вами побеседовать наедине, — неожиданно произнесла Екатерина. И с этими словами поднялась и проследовала вместе с польщенным таковой доверительностью Румянцевым в его кабинет.
— Как вы полагаете, граф, — без предисловий начала она, — будет нынче война?
— Беспременно будет, — убежденно ответил Румянцев. — Как не быть войне, коли турок не смирился и не смирится с потерей Крыма. Это самая чувствительная для него утрата. Она саднит, яко незаживающая рана. Потерять сию благоуханную землю означает для него лишиться удобнейшего ретраншемента, сиречь крепостного укрепления, для нападения на нас.
— Но можем ли мы встретить турка надлежащим образом? — продолжала допытываться Екатерина.
— По разумению моему — можем, нисколько не утратив…
— Об утрате не может быть и речи, — перебила его Екатерина. — Нет, генерал, я подразумеваю приращения, ибо ближний нам брег Черного моря должен быть российским.
— Я, матушка-государыня, могу быть в ответе токмо за вверенную мне армию. Каковы же дела в Екатеринославской армии, я не ведаю. В том даст вам отчет князь Потемкин, — осторожно отвечал Румянцев.
— Мне желательно знать мнение вашего сиятельства как испытанного воина: в состоянии ли мы будем нынче, ежели война разразится, опрокинуть турка и дойти до Царьграда?
— На то с обстоятельностью мог бы ответить господин военный министр, то есть тот же князь Потемкин. — Сказав это, Румянцев выжидательно уставился на Екатерину: каково она отреагирует. Реакция государыни была мгновенной:
— Суждение князя мне известно: он полон решимости идти на Царьград и восстановить там христианское правление. Я же отношусь к такому плану с осторожностью. Хватит ли у нас пороху? То бишь достанет ли не токмо воинского духу — духу у нас предостаточно, — но воинской славы. Вы, человек военного закала да и опыта предводительского, в состоянии с трезвостью оценить наши возможности… Отвечайте как на духу.
Некоторое время Румянцев молчал, собираясь с мыслями. Можно было бы ответить с бодростью, как надлежит перед лицом монархини: воля твоя для нас священна, мы победим. Но он не мог себе этого позволить.
Ему было известно, что Россию поразил недород и народ голодает, что армия худо экипирована, что в казне нету денег, что рекрут недоедает и наборы все тощают. Что, наконец, внешний блеск ничего не стоит и за пышным фасадом — нищета.
Румянцев был предельно откровенным.
— Ныне год для сего предприятия неподходящий: недород. Стало быть, войско провиантом в должной мере обеспечено быть не может. Да и осилит ли казна вашего величества столь огромную тягость? Война, изволите ли знать, требует денег и денег.
— Уж это-то я знать изволю, — с усмешкой отвечала Екатерина. — Кому знать, как не мне. А вот князь Потемкин полон воинственного пылу. Он утверждает, что коли турок начнет, то погонит его за море.
— Князь Григорий Александрович человек горячий, — пробормотал Румянцев. — Его жар всем ведом, но не всех зажигает.
Екатерине было известно, что старый фельдмаршал ревниво относится к возвышению Потемкина и к его всевозраставшему влиянию, равно и к собственному умалению. Он чувствовал, что оказался на обочине, что военную политику всецело диктует выскочка Потемкин.
— А знаете ли вы, матушка-государыня, что Григорий-то Александрович в минувшую войну с турком не мог вынести вида крови и мертвых человеческих тел? — неожиданно проговорил он.
— Ну и что с того? — парировала Екатерина. — Тем не менее он шел в атаку во главе воинов. Мужественности ему не занимать.
Она полагала, что должна защитить своего любимца. Кто бы мог любоваться зрелищем нагромождения мертвых тел и льющейся крови? Только чудовище!
— Ну что ж, граф, я выслушала вас и благодарна за откровенность, — произнесла она, придав своему тону как можно более теплоты. — И соизмерю с вашим суждением наши дальнейшие действия. Однако все же убеждена, что турок на нас нападет — в этом вы правы. И мы должны в преддверии сего принять свои меры. Так что и вам с вверенною вам армиею надлежит быть в готовности.
— Будьте уверены, ваше императорское величество, что на поле брани мы не посрамим славы оружия российского, — отвечал старый фельдмаршал тоном рапорта. Он был всего на четыре года старше своей государыни, но уж бесспорно почитался всеми стариком. Но осмелился ли кто-нибудь сказать о Екатерине старуха?! — так велика была разница.
«Он осторожен потому, что стар, — размышляла Екатерина. — Потемкин хоть и тоже немолод — всего-то на четырнадцать лет моложе Румянцева и на десять — меня, — но наделен от Бога молодой душой. Он жаждет войны в уверенности, что она закончится его триумфом в самом Царьграде. То есть он мыслит вровень со мною, стало быть, мы оба молоды, ибо рвемся в бой, пренебрегая опасностью. Надобно быть всегда победительною, какою я есть».
Эта мысль примирила ее со старым фельдмаршалом. Он, по ее разумению, отжил свой век и был ценим только за опыт, бесспорно богатый. Но наступило иное время — время дерзновенных поступков и действий, молодое время.
«Я создана для молодого времени, — продолжала размышлять она, — потому и держу близ себя молодых… Сашеньку. Потому и страстно люблю детишек, особенно внучат своих, с которыми иной раз заигрываюсь, точно я им ровня».
Екатерину волновала близость свидания с Потемкиным. Он должен порадовать ее тем, что успел свершить, что ее ждет в Новороссии и Тавриде, потому что избави Бог испытать разочарование, особенно в виду этой шайки иностранных министров. О, Гришенька все может!
Все? Да, он тороват на неожиданности всякого рода — это ей было известно. С другой же стороны, она верила в его фортуну. Только он один среди талантливых царедворцев, которыми она постаралась себя окружить, мог воспарить мыслью над обыденностью. Он, как никто другой!
Скоро Киев. В Киеве ее беспременно ждет сюрприз. С этой мыслью она взошла в карету. Спутники ее заняли свои места. Среди них был принц де Линь. Она была по-своему привязана «к этой шайке» — как мысленно называла Екатерина иностранных послов. Одни притворно, другие искренне восхищались ею, но все они были занятные собеседники, умевшие с изяществом поддерживать беседу, что так любила она. Мало кто из них, впрочем, подозревал, что истинный образ их мыслей доподлинно известен ей из перлюстрированной переписки. Все они, кроме, может быть, Кобенцля, были туркофилы — в большей или меньшей степени. Одни по обязанности, другие по убеждению, третьи из соображений чисто политических. Их монархи более всего боялись дальнейшего возвышения России и, дабы его умалить либо вовсе предотвратить, были готовы на самые немыслимые шаги.
Более всего нравились ей принц де Линь, представлявший императора Иосифа, и граф Сегюр — Людовика XVI. Сегюр был туркофил, он был Сегюр-паша, Сегюр-эфенди либо Сегюр-бей, как в шутку звала его Екатерина в зависимости от обстоятельств.
Оба посла отдавали ей должное. И политика была здесь ни при чем. Оба искренне считали ее выдающейся европейской правительницей, восхищались ею: подвижностью и трезвостью ее ума, чисто мужским взглядом на вещи и события сродни их собственным взглядам. Она все еще была женщиной, несмотря на почтенный возраст, и это вечноженское не могло не пленять.
Восторженные встречи монархини в Киеве не были инспирированы, как полагал саксонский посланник Гельбиг. То было искреннее восхищение личностью императрицы, пришедшее на смену недоверию, а затем выжиданию. Она оправдала всеобщие надежды.
Они проехали через одни, затем другие триумфальные ворота. Солдаты и обыватели теснились по обе стороны дороги, гремели приветственные клики. Екатерина милостиво улыбалась.
Депутацию губернского и городского начальства сменила дворянская. Затем комендант Киевской крепости генерал-поручик Кохиус поднес государыне ключи от города. И подношение это было сопровождено сто одним пушечным выстрелом…
Екатерина ждала. Гремели литавры, перемежавшись с визгливыми звуками флейт и звонкими возгласами труб, грохотали пушки. Вся эта какофония терзала слух.
Вот он наконец! Потемкин встретил ее у входа во дворец.
— С прибытием, государыня-матушка, — низко склонился он и прильнул к ее руке. Она оглядела его могучую сановитую фигуру, испытав при этом необыкновенное волнение.
Он был все тот же — ее Гриша, ее верный слуга, но и более, чем слуга, — ее сопутник, прекрасный в своей мужественности и своей мудрости. Она могла бы стать его матерью и его супругой, если бы более всего не ценила свободу, власть и трон. Это был единственный человек, которому она безраздельно доверяла и на которого могла всецело положиться. Молодые любовники были не в счет. Это были всего лишь усладители ее плоти. Он же оставался при любых перипетиях.
— Здоров ли ты, Григорий Александрович? — вопреки прилюдному обычаю обратилась она к нему на «ты». Ответ прозвучал более чем странно:
— Кажется, здоров, ваше величество.
Он ревниво оглядел ее спутников. Пристально всматривался в каждого, словно бы оценивая. Они с трудом разминали ноги, поочередно спускаясь по ступенькам кареты.
Последним выскочил розовый и резвый Саша Мамонов. Он петушком подскочил к Потемкину, склонился перед ним недостаточно низко и попытался обнять князя. Тот с какой-то странной миной, похожей на брезгливость, отстранился.
— Позвольте, государыня-матушка, представить вам моих племянниц Александру Браницкую и Екатерину Скавронскую, — произнес Потемкин с непривычной церемонностью.
— Позволяю, — произнесла Екатерина. — Буде похотят, войдут в придворный штат мой.
— Почтут за честь, — ответил за них, несколько смущенных, дядюшка.
Екатерина внимательно глядела на него. От нее не ускользнула какая-то странность в выражении лица и поведении князя. Он был весь напряжен, весь в каком-то нервном ожидании. Чего? Аудиенции? Ей передались эти нервные токи, это ожидание. Она все тем же привычным, радушным тоном произнесла:
— Князь Григорий Александрович, не почтешь ли ты меня беседою? О состоянии Новороссии и Тавриды. Мне не терпится услышать свежие вести из твоих уст.
Лицо Потемкина как-то болезненно передернулось. Ответ его был неожидан.
— Позвольте, ваше величество, отложить сию беседу. Ибо я… я недомогаю, — закончил он с усилием.
Если бы Екатерина знала истинную причину! Он возревновал! Она была его главной женщиной. И это при том, что Потемкин был женолюб. Он не знал отказа: жены сановников, собственные племянницы, женщины полусвета — все перебывали в его постели.
Но Екатерина оставалась главной. Она была богиней его грез во все времена. И во времена их близости, и после. И тут его обычная здравость и трезвость уступали ему.
Когда на следующий день Екатерина справилась, где князь Григорий Александрович, пошто не явился, она услышала неожиданный ответ: его светлость удалился в Киево-Печерский монастырь и словно обыкновенный чернец заперся в одной из келий.
— Замаливает грехи, — вздохнула государыня. — Пускай его. Теперь надо ждать не менее недели. Чай, все ногти сгрызет, — закончила она грустно.
У Потемкина началась хандра.
Поделиться книгой: