Помоги проекту - поделись книгой:
И сказал шейх-уль-ислам, духовный глава турок:
— Война против неверных угодна Аллаху. И сам Пророк возглавил бы войско.
Он не мог сказать ничего иного, ибо знал жестокий нрав молодого султана. Мехмед мог приказать тайно предать его казни, а потом объявить смерть духовного главы делом рук неверных.
Передовые части были уже на подступах к Константинополю. Вот-вот за ними вслед должна была выступить огромная турецкая армия.
Султан был привержен наукам. Его советником, привившим ему эту любовь, был придворный врач, итальянский еврей Якопо из Гаэты — Якопо Гаэтано.
Мехмед возлагал особые надежды на артиллерию. И появление Урбана в Эдирне-Адрианополе пришлось как нельзя кстати. После того как венгр отлил огромную пушку, потопившую с первого выстрела венецианский корабль своим массивным ядром, султан поручил ему отлить еще большую пушку, которая могла бы пробить брешь в стене, окружавшей Константинополь.
Урбан выполнил поручение султана. Его новая пушка была невиданных размеров. Длина ее ствола равнялась сорока пядям, то есть примерно девяти метрам, а толщина — одной пяди, это приблизительно двадцать сантиметров. Вес ядра этой пушки был равен четыремстам фунтов, то есть более ста килограммов. Ее обслуживало семьсот человек.
Султан приказал испытать пушку невдалеке от своего дворца. Обыватели были предупреждены: их мог испугать нежданный гром. И действительно, грохот был оглушительный, а ядро вошло в землю на целых шесть футов (примерно на два метра).
Султан был в восторге. Он тотчас повелел отрядить несколько сот человек для того, чтобы выровнять дорогу для бронзового чудовища. Ее должны были везти под стены Константинополя.
Одновременно сооружались турусы — стенобитные осадные башни на колесах. Не сидел сложа руки и Урбан: под его руководством отливали все новые пушки. Но ни одна не могла сравняться с махиной, которую назвали «Кит».
Флот турок намного превышал греческий и количеством и качеством. Султан приказал капудан-паше, то есть своему главному адмиралу, преградить дорогу христианским кораблям со стороны Мраморного моря. Он предвидел, что государи Европы вознамерятся послать помощь осажденному городу. Дорогу со стороны Черного моря сторожили крепости по обеим сторонам Босфора — Румели-хисар и Анадолу-хисар.
Передовые отряды турок решились прощупать оборону великого города. Они попробовали взобраться на стены, но были отбиты с большим уроном для себя. После этого попытки уже не возобновлялись. Турки стали ожидать подхода главных сил. И прежде всего чудовищных пушек Урбана, о которых уже слагались легенды.
Весь февраль султан отдал подготовке к осаде, а потому его передовым отрядам пришлось ограничиться разведывательными действиями.
Наконец армия выступила. Она двигалась медленно, ибо дорогу заняли пушки и осадные башни, которые тащили сотни воловьих упряжек.
Повинуясь законам ислама, султан Мехмед направил в город парламентеров под белым флагом. В ультиматуме императору Константину предлагалась почетная сдача, если город будет сдан добровольно. Если же греки вознамерятся сопротивляться, их ждет смерть.
Огонь и смерть!
Глава шестая
Царьград — Константинополь — Истамбул — Стамбул…
Противно христианской религии делать рабов из людей, которые все получают свободу при рождении; один собор освободил всех крестьян, бывших ранее крепостными в Германии, Франции, Испании и т. д. Сделать подобный резкий переворот не будет средством приобрести любовь земледельцев, исполненных упрямства и предрассудков. Но вот удобный способ: постановить, что, как только отныне кто-нибудь будет продавать землю, все крепостные будут объявлены свободными с минуты покупки ее новым владельцем…
Ласковое обхождение с турками предписано от меня генерал-майору и кавалеру Максимовичу по случаю прибытия к нему каймакама; но, видя из рапорта вашего, что и вы оное оказываете, считаю нужным вам подтвердить…
Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или со стороны Кубанской, — во всех сих случаях и Крым на руках… по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами… Всякий их шаг тут виден… Всемилостивейшая Государыня! Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, цесарцы без войны у турок в Молдавии взяли больше, нежели мы…
Говорят в городе и при дворе (цесаревича Павла) еще следующее: Задунайский (Румянцев) и Ангальт приносят Ее Императорскому Величеству жалобу на худое состояние российских войск, от небрежности его светлости[32] в упадок пришедших. Его светлость, огорчаясь на графа Ангальта за то, что он таковые сплетни допускает до ушей Ее Императорского Величества, выговаривал ему словами, чести его весьма предосудительными. После чего граф Ангальт требовал от его светлости сатисфакции. К сему присовокупляют, что Ее Императорское Величество не благоволит его светлости. Многие не в пользу его светлости толкуют и то, что его светлость в монастыре, а не во дворце жить в Киеве изволил.
Показывая вид ленивца, трудится беспрестанно; не имеет стола, кроме своих колен, другого гребня, кроме своих ногтей; всегда лежит, но не предается сну ни днем, ни ночью; беспокоится прежде наступления опасности и веселится, когда она настала; унывает в удовольствиях; несчастен оттого, что счастлив; нетерпеливо желает и быстро остывает; философ глубокомысленный, искусный мастер, тонкий политик и вместе с тем избалованный девятилетний ребенок; любит Бога, боится сатаны, которого почитает гораздо больше и сильней, нежели самого себя; одной рукой крестится, а другой приветствует женщин; принимает бесчисленные награды и тут же их раздает; больше любит ссужать, чем платить долги; несметно богат, но никогда не имеет денег; говорит о богословии с генералами, а о военных делах с архиереями; то похож на восточного сатрапа, то на изысканного придворного времен Людовика XIV, а то на изнеженного сибарита. Что же у него за магия? Гений, гений и еще раз гений; природный ум, превосходная память, возвышенность души, коварство без злобы, хитрость без лукавства, счастливая смесь причуд, великая щедрость в раздаче наград, чрезвычайная тонкость, дар угадывать то, чего не знает, и величайший сердцевед; это настоящий портрет Алкивиада.
Великий человек: велик умом, велик и ростом…
Великий город…
Византия…
Царьград…
Константинополь…
Истамбул…
Стамбул…
Он так и остался великим городом. Велики его христианские святыни: храм Святой Софии, поражавший современников и потомков своим величием и убранством. Храм Святой Ирины, храмы святых Сергия и Вакха, Феодосия, Хора, Божией Матери всеблаженнейшей, Панкратора-Вседержителя…
Колыбель восточного христианства, его оплот и надежда.
Османы-завоеватели мало что добавили к тому, что захватили четыре с лишним века тому назад.
Они обратили храмы в мечети, пристроив к ним минареты. Они подлатали великолепные укрепления, возведенные христианскими строителями, крепостные стены, охранявшие покой великого города. Они дали всему свои названия: церквам и базиликам, памятникам и дворцам…
На берегах Босфора утвердилась столица Османской империи. Спустя века она все еще раздувалась и чванилась. Но время ее устрашающего напора, ее могущества прошло. Однако старые иллюзии остались.
Ими жил дворец Эски-сарай на берегу Мраморного моря, где поднимался некогда старый императорский дворец.
Сарай — по-нашему сарай, а по-турецки — дворец.
В старом дворце обитал султан Абдул-Хамид I. Он родился в год смерти Петра Великого — 1725-й. Стало быть, ему уже было шестьдесят два года. Излишества роскошной султанской жизни износили его. И молодые наложницы уже не могли согреть его дряблое тело, как их ни переменяли.
Султан был дряхл и плохо помнил прошлое, равно и не думал ни о настоящем, ни о будущем. Он просто выжил из ума. И придворный врач Мурадулла, что означало «следующий желаниям Аллаха», осторожно намекал, что надо готовиться к смене правителя.
Имя же самого султана в переводе означало «раб Прославляемого». Таково и было его двадцатитрехлетнее правление. Оно было ознаменовано лишь поражениями: раб есть раб, даже если он раб Аллаха.
Главные решения готовились его министрами в Блистательной Порте. Были усмирены непокорные паши и призваны французские офицеры для обучения войск и фортификационных работ.
Султан соглашался. Он было взъерепенился, когда ему доложили, что русские вторглись в Крым, низложили хана и утвердились там.
— Послать корпус янычар! — кричал он, брызгая слюной.
Великий везир осторожно возразил:
— Нужен не корпус, о владыка Вселенной, а целая армия. И флот, прежде всего флот. А наши корабли источены червем.
— Построить новые, — пробурчал он и замолк.
— По мирному трактату с русскими, о светоч мира, мы не можем мешаться в дела Крыма.
— Кто подписал этот мирный трактат, зачем?
— Ты, о владыка, скрепил своей священной рукою этот ферман, — напомнил великий везир.
— Пусть так, — покачал головой султан. — В таком случае пришли мне черного евнуха. Мы будем играть в кости.
Шел 1787 год. С севера приходили тревожные вести. Русская царица будто бы вознамерилась захватить столицу турок и восстановить Византийскую империю. С этой целью она дала имя своему младшему внуку Константин, нашла ему гречанку кормилицу, окружила его греками воспитателями, открыла греческий лицей в своей столице… Русский флот появился у берегов Греции. Греков побуждают к восстанию…
Французский посол Шуазель-Гуфье, энергичный тридцатипятилетний дипломат, получив очередное письмо своего петербургского приятеля графа Сегюра с известиями о нарастающем военном могуществе России, немедля отправился к великому везиру.
В письме шла речь о Греческом проекте князя Потемкина, осуществление которого подвигалось к своему зениту. Это было далеко не первое письмо из Петербурга. Впрочем, об этом же уведомлял графа и его патрон из Парижа.
Граф Шуазель, сказать по правде, был не слишком озабочен своими дипломатическими обязанностями. Он не скрывал своего скептицизма: Турецкая империя представлялась ему колоссом на глиняных ногах, которому суждено рано или поздно рухнуть. У него было увлечение, которому он предавался со всею страстью французского аристократа, — археология. Турки утвердили свое владычество на земле, воспетой великим Гомером. Она скрывала в себе сокровища Древней Эллады. Где-то была погребена и прославленная Троя. Как только выдавалось хоть немного свободного времени, граф отправлялся на раскопки. Ему мерещились сокровища царя Менелая, он надеялся найти могилы Гектора и Патрокла.
«Опять эти русские, — бормотал он. — Царица демонстративно едет в Крым, то есть наступает на любимую мозоль турок, а эти дикари молчат. Я заставлю их потрясти оружием. Нужен язык угроз, а не примирения, но ни султан, ни его министры этого, кажется, не понимают. Русские принимают такую позицию за трусость. Я приведу турок в движение, а затем вернусь к своим любимым занятиям».
В Порте приняли графа с поклонами, как представителя дружественной, можно даже сказать, союзной державы.
— Ваше превосходительство, — обратился Шуазель к великому везиру, — надеюсь, вам известны последние события в России. Я полагаю, что это политическая и военная демонстрация, которую организовал князь Потемкин с благословения своей государыни. Вот, мол, апофеоз нашего торжества: царица катит в Крым, она царственной ногой ступает по земле, захваченной у турок. И турки молчат. Они смирились с позором поражения; Крым отобран у них без единого выстрела. А дальше… — Шуазель набрал воздуха в грудь, — они уже не скрывают своего плана отвоевать Константинополь, столицу великой империи, — выпалил он, — отбросить вас в Малую Азию! И вы молчите, демонстрируя миру вашу слабость.
Великий везир в самом деле молчал, разглаживая пятерней седую бороду. Грозить? Но русские показали, что они не боятся угроз. Объявить войну? Но в империи нет ни сил, ни денег. Армия? Какая армия? Янычары стали опасны для самого строя. Чуть что — и они опрокидывают котлы и барабанят по ним в знак своего недовольства. Это уже не военные — это каста торговцев и дельцов, преимущественно темных.
Но граф прав: надо что-то предпринимать. Что? Демарши. Придется прибегнуть к угрозам. Имамы должны возбудить народ против русских. Это-де главные враги правоверных, они-де хотят пойти походом на нашу столицу, разрушить наши мечети…
Тут ход его мыслей прервался. Ведь большинство мечетей — бывшие христианские храмы. Нет, о разрушении мечетей надо умолчать. Они обратят сынов Аллаха в своих рабов, обесчестят их женщин, а детей обратят в свою веру…
Быть может, стоит даже, хоть это представлялось ему крайностью, ибо он был человек умеренных взглядов, провозгласить джихад — священную войну против русских.
Продолжая разглаживать свою бороду, он сказал графу:
— Вы правы, вы более чем правы, Шуазель-эфенди, наше молчание исчерпано. Царица принимает его за слабость. Мы примем меры, решительные меры. Я сегодня же вызову посла и заставлю его отвечать…
Он все более распалялся. Шуазель остановил его вопросом:
— А что думает его величество султан?
— А-а-а… — И везир махнул рукой, но тотчас же осекся. И, понизив голос, хотя они были одни, сказал: — Солнце Вселенной закатывается. Он впал в детство и проводит время за играми с евнухами. Но прошу вас… — И он приложил палец к губам. — Даже в донесениях своему правительству избегайте резких выражений. То, что я вам доверил, тайна, великая тайна, ничьи уста, кроме наших, не должны коснуться ее. Обещайте мне.
Граф молча поклонился.
— Скажите, ваше превосходительство, если вы мне доверяете столь великую тайну, кто может унаследовать престол?
— Есть претенденты, есть, но о них говорят шепотом. Считайте же, что шепнул вам: скорей всего, новым султаном станет принц Селим, ибо он способней и разумней других принцев. Но все будет решено там. — И он простер руку ввысь, как бы давая понять, что потребуется соизволение Аллаха.
Шуазелю, однако, было хорошо известно, как переменяется власть в султанском дворце. Как правило, путем заранее тщательно подготовленного дворцового переворота. Порою при этом льется кровь. Но всегда это интриги, противостояние, удаление или казнь придворных, подкуп, подкуп и еще раз подкуп. Власть достигается за деньги, потому что сама власть — источник великих денег.
«Завел я везира, — решил он, откланиваясь. — Теперь он в свою очередь заведет своих чиновников и духовных. А я приготовлю донесение его величеству королю Людовику о предполагаемом кандидате на престол и о закате Абдул-Хамида».
Проводив посла, великий везир-садразам вызвал кяхью — правую руку — Фазил-пашу. Он рассказал ему о визите посла Франции и о его угрозах: он так и сказал — угрозах.
Кяхья был человек начитанный и испытанный в трудностях. Он протянул руку к Корану, лежавшему на мимбаре, и тотчас нашел нужное место:
— Вот что говорит великая книга нам, правоверным: «О те, которые уверовали! Когда вы встретите тех, кто не веровал, движущимися навстречу, не обращайте к ним спину. Тех же, кто обратится к ним спиною, если не для того, чтобы присоединиться к отряду или вступить в битву, ждет гнев Аллаха. Убежище для него — геенна». Русские грозят нам, мы должны ответить им тем же.
— Но Аллах любит терпеливых — тебе это известно, — возразил садразам. — Об этом сказано и в великой книге.
— Катала хатта кутила, — проговорил кяхья по-арабски. — Он сражался, пока его не постигла смерть. Таков закон ислама. Иногда побеждают и в словесных сражениях.
— Вот-вот, — оживился садразам. — Прежде всего мы должны попытаться достичь успеха на этом пути.
— Я всецело согласен с тобой, о почтеннейший. Умеренность прежде всего, ибо она — прибежище благоразумных. Будем же умеренны во всех наших шагах и посмотрим, к чему это приведет.
— Я все-таки представлю султану наше мнение. — Садразам развел руками, как бы говоря: положение обязывает.
— Вряд ли это что-нибудь изменит, — заметил кяхья. — Увидишь, он согласится.
— Я обязан…
— Его надменность не знает удержу. Советую тебе прежде вызвать придворного астролога и хранителя султанской чалмы — он ценит их мнение особо.
— Да, начальника черных евнухов, стража султанского соловья и хранителя султанской шубы, — саркастически подхватил великий везир. — Чтобы это дошло до ушей султана, и мне отрубили голову. Нет уж. Достаточно главного астролога: он осторожен и неболтлив. Я ему доверяю — не раз держал с ним совет, и всегда это оставалось между нами.
— Что ж, раз так, обрати свой взор к звездам и светилам, — улыбнулся кяхья, — да просветят они тебя и да напутствуют.
Главный астролог Хаджи Мустафа-эфенди почитался всеми во дворце как податель мудрых советов, подсказанных ему свыше. Это был человек небольшого росточка, почти карлик, с бородою, доходившей ему до пояса, которую он красил хной, с морщинистым лицом и маленькими зоркими глазками, буравившими собеседника.
Он охотно откликнулся на просьбу великого везира, и они расположились в его покоях. На небольшом столике перед ними дымились чашечки черного кофе, лежали сласти.
— Ты позвал меня в благоприятную пору: Сатурн вошел в свою высшую фазу, а звезда аль Тахрир приблизилась к нему на одно деление. Я наблюдал движение звезд, оно благоприятно для твоих замыслов…
Главный астролог был человек наблюдательный и любопытный до чрезвычайности. Он часто зазывал к себе иностранных послов с единственной целью разговорить их, выведать намерения их государей и их собственные. Так мало-помалу воссоздавалась картина возможных противостояний и возмущений.
Поделиться книгой: